Текст книги "«Зверобои» штурмуют Берлин. От Зееловских высот до Рейхстага"

Автор книги: Владимир Першанин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– По крайней мере, с чистой совестью домой вернусь. А если не вернусь… – Никита запутался еще больше и обреченно махнул рукой: – Как будет, так и будет! Кому что на роду написано.

Чистяков сам отвел Зосимова к командиру десантной роты Олегу Пухову. Младший лейтенант пришел в полк прошлым летом, сразу угодил в гущу боев, был ранен. Отлежав сколько-то в медсанбате, снова вернулся в полк.

Взводом командовал неплохо, повышался в званиях, а в конце сорок четвертого года был назначен ротным. Сейчас в уверенном в себе старшем лейтенанте Пухове было уже не узнать растерянного «шестимесячного» младшего лейтенанта, впервые попавшего на передовую.

Один он из взводных командиров остался, а со временем заменил ротного. Остальные погибли или по ранению выбыли. Тоже судьба. А может, щуплый, невысокого роста парень оказался шустрее, увереннее других. По-разному люди привыкают к войне – Олег Пухов учился быстро.

Успевал первым выстрелить в ближнем бою, где надо, рисковал, но и без нужды на рожон не лез. Приклеенное поначалу десантниками прозвище Пушок так же быстро отклеилось. Боевой парень. Поздоровавшись с Чистяковым, Олег скептически оглядел бывшего военнопленного.

– Значит, в лагере всю войну прокуковал?

На груди девятнадцатилетнего старшего лейтенанта позвякивали две медали, блестел вишневой эмалью орден Красной Звезды, а на поясе висел трофейный «парабеллум».

– Он не в пионерском лагере три с лишним года провел, – резко заметил капитан. – Совершил из лагеря побег, нам помогал. Двух эсэсовцев в бою прибил. Так что бросай свой тон. Их в том лагере меньше сотни из двух тысяч осталось. Остальных давно постреляли и в ров побросали.

– Слышал я. Ребята рассказывали.

– Ну, если рассказывали, нечего проверки устраивать. А в десант сажай его на мою самоходку, я ему верю. И покорми человека, голодный, наверное.

В последующие несколько дней Чистяков получил для своей батареи новую самоходку. Анатолий Корсак уже выписался из санчасти и вместе с экипажем готовил машину для боевых действий.

Для усиления бронезащиты самоходок от кумулятивных снарядов и фаустпатронов, было приказано навесить на лобовую броню и частично на борта запасные звенья гусениц.

– Вряд ли поможет, – скептически качал головой механик Савушкин. – Снаряд «восемь-восемь» любую броню пробьет.

Вмешался Манихин, который рассказал, как в сорок втором году, когда он служил в пехоте, его товарища спас от осколка металлический портсигар в нагрудном кармане.

– Осколок величиной с косточку от сливы, – показывал размеры Василий. – И с зазубренными краями. Ну и что ты думаешь?

– Ничего я не думаю и в сказки не верю.

– Застрял в портсигаре. Ударило крепко, даже ребро сломало, а портсигар от смерти человека спас. Вот тебе и сказка.

Таких историй о счастливых случаях ходило бессчетное множество. Поэтому Миша Савушкин лишь отмахнулся:

– Сравнил осколок с кумулятивным снарядом! От него одно спасение, вовремя увернуться или первым выстрелить.

Коля Марфин, решительный по характеру и не отягощенный мыслями о семье и детях, заметил:

– Кумулятивный снаряд нашу броню метров за пятьсот возьмет. А мы за километр любой танк или пушку накроем.

– Как наводчик, так снайпер! – фыркал Савушкин. – Пока под Ландсбергом две «штуги» уделали, четыре танка потеряли, и самоходка Тырсина три дня подбитая в степи простояла.

– Там не только «штуги» были, а еще две противотанковые пушки и зенитка 105 миллиметров, – перечислял Марфин. – А потеряли всего два танка, которые сгорели. Два других уже отремонтировали.

– И мы снаряд в рубку словили, радист в госпиталь попал.

– У каждого своя судьба, – задумчиво рассуждал Вася Манихин. – Но гусеничные звенья навесим. Лучше двойные, для надежности. Меня жена и дети ждут.

Чистяков услышал часть разговора, когда возвращался из штаба. Сложным был настрой бойцов весной сорок пятого.

С одной стороны, война к концу идет. Берлин совсем рядом. А с другой стороны, сколько еще народу погибнет, пока все закончится. Многие бойцы уже на мирную жизнь настраиваются, особенно после двухмесячной передышки. Только нет уверенности, что доживешь до этих мирных дней.

Подошел, покурил с экипажем. Изображать сейчас бодрость и уверенность ни к чему. Такое поведение только раздражение вызывает. Отбросил окурок, поднялся:

– Давайте за работу.

Приподнял тяжелое гусеничное звено, ему помог Манихин, взялись за работу и остальные. Целый день закрепляли на лобовой броне гусеничные звенья. Поможет не поможет, но дополнительная защита уверенности прибавляет.

Захватив самоходчиков из других экипажей, сходил на склад. Частично заменяли стрелковое оружие. На каждый экипаж выдали по два компактных автомата Судаева со складными прикладами. Впрочем, оружия у самоходчиков хватало, особенно трофейного. Оно заменяло пулеметы, так необходимые во время авиационных налетов, а особенно против немецких пехотинцев. Обещали установить на рубках пулеметы, но так и не установили.

Однажды вечером к Чистякову подошел Николай Серов и сообщил, что вместе с Павлом Рогожкиным собираются в гости к связисткам.

– Пошли с нами. Захватим чего-нибудь вкусного из трофеев, отдохнем с девушками. Я договорился, они там скучают по вечерам, примут нас нормально.

– Времени нет, – почесал стриженый затылок двадцатидвухлетний комбат Александр Чистяков.

– Что, уставы все учишь?

К связисткам он был сходить не против. Но недавно снова получил письмо от Кати Макеевой, которую уже считал своей подругой.

– Посидим, выпьем, потанцуем, – оживленно уговаривал капитана бывший механик-водитель его самоходки, а теперь командир машины Коля Серов. – Не сегодня завтра наступление начнется. Встряхнемся маленько напоследок. Бои пойдут, там уже не до гулянок будет. Да и много ли на войне каждому из нас жизни отпущено?

Возможно, Саня и отказался бы. Подруга письма пишет, да и сам он уже командир батареи, под началом полтора десятка офицеров и сержантов, пять боевых машин. Тем более связисток он не знал.

Но Чистякова просил составить компанию и старый товарищ Павел Рогожкин, с кем учились в Челябинском военном училище и вместе воевали с сорок третьего года.

Не пойдешь, Пашка обидится, скажет, что нос задирает. Александр уже комбат, капитан, три ордена имеет, а Павел Рогожкин всего лишь лейтенант, по-прежнему командир машины. В общем, согласился.

Связистки занимали небольшой флигель. Коля Серов, судя по всему, сошелся со своей подругой довольно близко. Чистяков и Рогожкин новых знакомых увидели первый раз. Как обычно, и те и другие вели себя скованно.

Девушку, которая сидела напротив Чистякова, звали Люда. Она была довольно миловидная и смотрелась броско, в туго обтягивающей грудь гимнастерке с двумя медалями «За боевые заслуги».

Соседка Сани явно уступала Людмиле. Звали ее Настя, она показалась Сане невзрачной и какой-то серой. Капитан, хоть и без особого желания, пытался острить, чем-то привлечь ее, но девушка натянуто улыбалась и почти все время молчала.

Саня Чистяков имел не слишком большой опыт в любовных делах, однако знал, что в таких компаниях выбор делают девушки. Он видел, что Паше тоже понравилась Люда, и решил ему не мешать.

Стол накрыли неплохой. Кроме водки и ликера, стояли банки с трофейными консервами, копченая колбаса, шоколад. Вскоре все оживились, но веселье пошло не совсем в ту сторону.

Если Настя вела себя скованно со своим соседом, то Люда обращала больше внимания на Чистякова, смеялась над его шутками, улыбалась ему, а когда начались танцы, взяла полностью инициативу на себя. Пригласила его на танго и, прижимаясь к Сане, завела разговор о чувствах, которых так не хватает на войне.

Паше Рогожкину это не понравилось. Он дождался перерыва в танцах, отозвал Чистякова на улицу.

– Что, если капитан и комбат, то можно на старых товарищей плевать, – нервно закуривая папиросу, обрушился он на Саню. – Ты же видишь, что я рядом с ней сижу. Зачем отбивать чужую подружку, пользуясь своим положением?

Чистяков растерялся. Затем попытался спокойно объяснить:

– Паша, мы же не свататься пришли, а просто…

– Что просто? Обвешался звездочками и орденами и ведешь себя, как хозяин. Колька Серов тебя ведь рядом с Настей посадил, вот и занимайся ею. Так я говорю, Николай?

Благодушно настроенный и неплохо выпивший Коля Серов лишь засмеялся и обнял обоих:

– Чего вы ссоритесь из-за девчонок? Ты, Пашка, не прав. Мало ли кто с кем рядом сидит. Людмилке больше Саня понравился, не мешай им и не устраивай свары.

– Я тебе про Люду сразу сказал, это моя девушка. Понимая, что самолюбивый лейтенант окончательно испортит всем настроение, Чистяков заявил:

– Иди, Паша, приглашай ее на танец, развлекай. Я побуду с Настей, чтобы хоть ей настроение не портить, а потом домой уйду.

Люда неплохо приложилась к ликеру. Вначале ничего не поняла, потом разозлилась на Саню.

– Я к тебе со всей душой, а ты к другой перекидываешься?

И пошла танцевать с довольным собой Пашей. Видимо, красивой Людмиле было в общем-то безразлично, с кем провести вечер. Тем более оказалось, что у нее имеется постоянный кавалер, который куда-то на пару дней уехал.

– А ты предатель! – заявила она Сане. – Думаешь, если капитан, я бегать за тобой буду? Обнимайся со своей Настюхой.

Чистяков уже ни с кем обниматься не хотел. Тем более вспомнил погибшую медсестру Ольгу из их санчасти, с которой встречались прошлым летом. И еще письма от Кати.

Немного потанцевал с Настей, а затем стал собираться к себе. Девушка, которая молчала весь вечер, обиделась:

– Я вам совсем не понравилась? Так бы и сказали. Нечего голову морочить.

– Почему не понравилась? – смутился Саня. – Вы очень даже симпатичная. Но у меня батарея, люди. Я всего на пару часов отпросился. Мне надо идти.

– Точно? Кто вас там так сильно ждет?

– Да, точно. Обстановка такая, надолго батарею не оставишь.

– Тогда я вас провожу.

– Проводите немного, если есть желание.

Пошли провожаться. При свете луны лицо девушки казалось загадочным и красивым. Оба остановились, и Саня поцеловал ее. Настя отстранилась.

– Я же вам не нравлюсь?

– Брось это «выканье». Мы что, не можем просто поговорить?

– Можем, – послушно отозвалась Настя и сама потянулась к Сане.

Провожанье затянулось до ночи. Настя рассказала, что она из Саратова, а на фронт пошла в сорок четвертом.

– Добровольцем?

– Я на узле связи телефонисткой работала. Вызвали в райком комсомола, вручили текст заявления. Армии нужны связистки. Три месяца проходили подготовку, а в ноябре сорок четвертого направили в отдельную роту связи. Я, между прочим, младший сержант, командир отделения. Правда, медали не научилась зарабатывать, как некоторые, – она запнулась, что-то недоговаривая.

– Поцеловать-то вас еще можно, товарищ сержант?

Целовались жадно, девушка вздрагивала и прижималась к Сане. Шептала что-то ласковое. Но когда он стал расстегивать пуговицы гимнастерки, тихо проговорила:

– Не надо. Я не могу вот так, с первого раза. Хотя ты мне очень нравишься. Мы же еще встретимся?

Они успели встретиться еще два раза. Третье свидание не состоялось. Полк срочно подняли по тревоге. Машины выстраивались в боевую колонну.

– Куда двигаемся? – спросил Вася Манихин.

– Здесь одна дорога, на Берлин, – отозвался Чистяков.

Впереди вырисовывались далекие холмы. Это были Зееловские высоты.

Глава 4. Зееловские высоты. Начало

В пять часов утра 16 апреля, затемно, началась артиллерийская и авиационная подготовка войск 1-го Белорусского фронта. Она длилась всего тридцать минут, но отличалась высокой интенсивностью.

Грохот орудий разных калибров, светящиеся стрелы «катюш» с воем накрывали взрывами немецкие укрепления. Эскадрильи штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков сменяли друг друга, сбрасывая тяжелые авиабомбы.

Чистяков стоял по пояс в люке своей самоходки, пытаясь разглядеть в бинокль, что происходит впереди. Кроме дыма и вспышек ничего видно не было.

– Во дают, – бормотал наводчик Коля Марфин. – Молотят из всех калибров. Там уже, наверное, на три метра вглубь все разворочено.

Действительно, артиллерийский обстрел был мощным. На смену гаубичным снарядам калибра 122 и 152 миллиметра летели снаряды куда более тяжелые, которые словно распарывали ночной воздух.

Полет их был стремительным, и одновременно угадывалась большая масса. Завихрения воздуха оставляли невидимый инверсионный след. В этой полосе гасли и расплывались звезды. Затем где-то впереди раскатисто отдавался взрыв. Эхо, отражаясь от холмов, повторяло звук, который гасился новым оглушительным грохотом.

Внезапно вспыхнул свет десятков зенитных прожекторов, установленных на расстоянии двухсот метров друг от друга. Лучи гигантскими щупальцами пробивали темноту и упирались в клубы дыма и зарево пожаров.

В наступившей тишине шевелилась людская масса, устремившаяся вперед. Лошади тянули легкие пушки, минометы. И все это происходило в звенящей тишине, пришедшей на смену взрывам.

Затем стали проявляться новые звуки, поднялась пулеметная стрельба, слышались команды, ржание лошадей. Самоходный полк Пантелеева и танковая бригада, с которой предстояло выступить совместно, пока оставались на своих позициях.

Впереди все сильнее разгорался бой, вступило в действие какое-то количество танков, но основное наступление через заболоченную низину и пойменный лес вели пехотные части.

Экипаж самоходки Александра Чистякова маялся в напряжении, так же как и экипажи других машин. Хуже нет этих растянутых до бесконечности минут перед атакой. Все дружно курили и негромко переговаривались. Вопросов комбату не задавали, хотя у каждого вертелась одна мысль – скоро ли придет их черед?

– Обычно танки начинают, а тут чего-то по-другому, – гадал наводчик Коля Марфин.

– Прошли танки, – сказал Манихин. – Рота или две. Наверное, в другом месте главный удар.

– Ждать и догонять – хуже всего.

– На войне лучше не торопиться, – рассуждал самый старший по возрасту Василий Манихин. – В декабре сорок второго мы под Воронежем вот так же в окопах сидели, сигнала к атаке ждали. А у дружка нервы не выдерживают, издергался весь. Скорее бы, что ли! И затвором клацкает и зубами.

– Ну и что дальше?

– Дождались сигнала, выскочили. Шагов семьдесят пробежали, у него мина, считай, под ногами рванула. Только обрубок в воздух подкинуло, и другого парня осколками свалило.

– А ты дальше скачешь, – желчно поддел его Марфин. – На фрицев со штыком. Шустрый парень!

– Не пробежал я далеко, – добродушно ответил Манихин. – Тоже под мину угодил. В госпитале полтора месяца отвалялся, и кончилась моя служба в пехоте. Отправили на артиллериста учиться. А потом прямиком в экипаж товарища Чистякова. Он тогда «зверобоем» старого образца командовал.

– За что же тебя так отличили?

– Сразу угадали, что лучше, чем я, заряжающего не найдут. Снаряд сорок пять килограммов весит, а я мешки по четыре пуда ворочал. Вот с тех пор и воюем вместе, не считая коротких перерывов, когда в медсанбате лежали.

В самоходке снова воцарилось молчание. Висел махорочный дым, люки слегка приоткрыли.

Возился на своем сиденье и громко вздыхал механик Савушкин. Молчал и новый радист Линьков Валентин. Он пока права голоса не имел, так как в боях еще не участвовал, а курсы радиотелеграфистов закончил месяца два назад.

– Слышишь, Сан Саныч, – на правах старого однополчанина обратился к Чистякову сержант Манихин. – Мы в резерве, что ли?

Комбат не ответил. Наклонившись к Линькову, приказал:

– Валентин, проверь рацию.

– С кем связаться?

– Ну, давай с майором Глущенко. Оба комбата понимали, что никаких переговоров по рации, касающихся будущего наступления, вести не имеют права. Просто обменялись ничего не значащими фразами.

– Курите. Некуда торопиться, – возвращая трубку Линькову, сказал Чистяков. – Успеем, навоюемся.

Он снова высунулся в люк. Пока напряженно ждали, незаметно рассвело. В бинокль капитан разглядел саперов, которые наводили переправу и мостили гать. В редком, избитом снарядами лесу шел бой. Кажется, наши продвинулись километра на три-четыре.

По саперам открыли огонь гаубицы – «стопятки». Александр уже давно научился различать этот самый массовый калибр немецкой дивизионной артиллерии. Фонтаны грязи, мутной воды, древесного крошева взлетали, нащупывая переправу и гать.

– «Рама» – сучка, огонь корректирует, – высунувшись в соседний люк, показал рукой Марфин.

– И в сорок втором летали, и сейчас летают, – рассуждал Василий Манихин. – И никакой черт их не возьмет. Я за войну всего два раза видел, как их сбивали. Истребители…

Высунувшийся тоже в свой люк, механик Савушкин охнул и выругался. Один из снарядов угодил точно в лебедку, которой поднимали тяжелые бревна. Взрыв раскидал в разные стороны скучившихся саперов, разнес лебедку.

– Во, сволочи, сразу троих ребят накрыли!

– Двоих, – поправил его Манихин. – Третий выбирается.

Полдня тяжелый самоходный полк Пантелеева и танковая бригада, которым предстояло действовать совместно, простояли на исходных позициях, затем получили приказ начать движение.

Георгий Жуков, командующий 1-м Белорусским фронтом, позже вспоминал, что отдал приказ ввести в сражение Первую и Вторую танковые армии, когда убедился, что наступающая пехота (и небольшое количество бронетехники) не смогли продвинуться дальше подножия Зееловских холмов.

Этим же приказом был изменен общий план действий. Вместо окружения Берлина сотни боевых машин начали прорыв обороны с целью дальнейшего рывка прямиком на столицу Третьего рейха. Расстояние до нее составляло девяносто километров.

Миновали переправу и заболоченный участок берега. Батарее Чистякова предстояло поддерживать в бою танковый батальон майора Рябухина. На броне самоходок находился усиленный десантный взвод. На «тридцатьчетверках» разместилась пехотная рота и взвод саперов.

Как обычно, танки шли впереди. Дорога через пойменный лес была разбита. Машины прижимались к обочинам, чтобы избежать колдобин, заполненных мутной жижей и крошевом перемолотых гусеницами бревен.

В одном месте застрял по самый кузов «студебеккер». Его пытались вытащить, но, не рассчитав рывок, выдрали тросом передний мост. Машина уткнулась капотом в заполненную водой яму, водитель сидел в кузове.

«Тридцатьчетверка», идущая перед самоходкой Чистякова, забуксовала в грязи. Механик дал слишком сильный газ. Танк крутнуло и всей массой прижало к борту «студебеккера», и без того смятого проходящими машинами.

Борт лопнул, словно выстрелила небольшая пушка. Металлические дуги, на которых болтались обрывки брезента, согнулись. Шофер, мокрый, заляпанный грязью, матерился и грозил кулаком десантникам, сидевшим на броне.

Ему тоже отвечали матюками и советовали убираться подальше, пока не утопили вместе со «студером».

– Я вам утоплю! – выкрикивал в ответ замерзший шофер, который, видать по всему, торчал здесь давно и согревался спиртом. – Разбросались такими машинами, а она тыщи стоит!

Миша Савушкин провел самоходку аккуратно. Глубина полтора метра ему не мешала. Кроме того, он, навалившись, подмял осину и расширил проход для остальных машин.

Старшина сочувствовал измученному шоферу, который не мог бросить дорогостоящую американскую технику даже на час. «Студебеккеры» ценились высоко – приберут к рукам даже в такой суматохе. Подцепят и уволокут вместе с оторванным мостом.

Миновали поляну, которую ломаной линией пересекала траншея с отсечными ходами и пулеметными гнездами.

Все было перепахано снарядами и бомбами. Многочисленные воронки наползали друг на друга, траншея была наполовину завалена землей, кое-где дымили сгоревшие блиндажи, виднелись тела убитых немецких солдат.

Позиция противотанковой батареи была пристреляна заранее. На нее обрушили несколько десятков тяжелых гаубичных снарядов. Три длинноствольные пушки были искорежены и разбиты. Четвертая стояла с вывернутым стволом.

Здесь же, усиливая разрушения, сдетонировали ящики со снарядами. Валялось множество смятых гильз, разбитых зарядных ящиков. Защитные щели, в которых прятались артиллеристы, были завалены землей. По всему было видно, что мало кто из них уцелел. Выползли несколько человек, но их добила пехота.

В одном месте полузасыпанный труп прижало бревном, торчали ноги в коротких сапогах с блестящими подковами. Несколько тел лежали поперек колеи. Объезжать их возможности не было, они были сплющены в блин.

Бетонный дот приподняло и раскололо попаданием авиабомбы. В глубокой воронке стояла болотная жижа и тоже лежали трупы немецких солдат.

– Сбросили, чтобы проезду не мешали, – сказал один из десантников.

– Там им самое место, – сплюнул другой.

Возле следующей траншеи разбросались тела наших бойцов. Судя по изорванным пулями бушлатам и шинелям, они угодили под пулеметные очереди. Пулеметчики тоже не ушли далеко.

Расчет станкового МГ-42 закидали гранатами. Разбитый станок-тренога опрокинулся на тела двух пулеметчиков. Расплылась застывшая кровь, покрывая коркой груды стреляных гильз.

На краю леса остановились. Дальше начиналось открытое поле, переходящее в склон длинной извилистой гряды. Здесь пытались наступать. На склоне лежали несколько десятков погибших красноармейцев. Застыли три самоходки СУ-76.

Они поддерживали наступление пехоты на рассвете, когда еще не было закончено строительство переправы. Вместе с пехотой могли пройти только эти легкие артиллерийские установки.

Их расстреляли с вершины гряды. Рубки самоходок были разворочены, машины сгорели, остались обугленные каркасы. Чистяков рассматривал в бинокль склон, изрытый воронками.

Здесь предстояло наступать, а точнее, прорывать немецкую оборону его батарее совместно с танковым батальоном и пехотой, которая отступила и находилась где-то неподалеку. Расстояние до вершины составляло километра полтора. Самоходки и пехоту близко не подпустили и расстреляли метрах в четырехстах от дороги.

– Склоны наверняка заминированы, – сказал Антон Рябухин.

Чистяков с ним согласился. Какое-то время продолжали наблюдать, перекидываясь короткими фразами. Советовались, что делать дальше. Командир саперного взвода, старшина Авдеев, пославший разведку, подтвердил, что склон заминирован.

– По-светлому мы ничего не сделаем, – показывал он на тела убитых красноармейцев и сгоревшие самоходки. – Надо темноты ждать, тогда начнем разминирование. Ребята всего шагов двадцать проползли, пулеметы такой огонь открыли, что головы не поднять.

– Так нам и дадут до ночи рассиживаться! – сплюнул Рябухин.

Комбат он был молодой, из тех, кого быстро выдвинула война. Старшина-сапер был постарше и на рожон лезть не собирался. Чистяков с ним согласился, тщательно осматривая склоны в бинокль.

– Ну и что будем делать? – спросил Рябухин у Чистякова, который хоть и был младше по званию, но опыта имел побольше. – Ждать с моря погоды?

– Сначала оглядимся, – коротко отозвался капитан. – Напролом не пойдем. До нас уже пытались лезть, весь склон убитыми завален.

Подошел лейтенант с перевязанной рукой. Он сообщил, что штурмовой полк, в котором он командовал стрелковым взводом, с утра предпринял несколько неудачных атак.

– Поддержка слабая: батарея «сушек» да «сорокапятки». Три самоходки немцы сожгли, пушки тоже почти все выбили. Больше сотни бойцов на склонах оставили. Кругом мины понатыканы, а сверху из всех стволов бьют. Холмы не слишком высокие, хотели, как всегда, нахрапом взять, только ничего не получилось. Одна атака, за ней вторая, третья. А в четвертую бойцов уже не поднять, хоть стреляй их на месте.

– Ну и где сейчас твой полк?

– Приказали передислоцироваться и атаковать на другом участке. А меня с санитарами раненых охранять оставили.

– Много их?

– Почти двести человек было. Большинство уже эвакуировали, человек сорок осталось. Жду транспорт.

– Туго вам пришлось, – посочувствовал лейтенанту танковый комбат Антон Рябухин.

– Фрицы такой огонь вели, голову не поднять. Да и сейчас дорогу под обстрелом держат. Вы дальше не суйтесь. Угодите под раздачу. Место открытое, лишь небольшой лесок в километре отсюда.

Словно подтверждая слова лейтенанта, с холма ударили минометы. Пришлось залечь и переждать обстрел.

– Долго нам рассиживаться не дадут, – сказал Чистяков. – Того и гляди, гаубицы огонь откроют. Укрытие у нас хилое. Склоны заминированы?

– В основном да, – ответил лейтенант. – Но проходы имеются. Когда мы фрицев прижали, они вдоль того оврага наверх уходили. Там вроде мин нет.

– А чего же вы их не преследовали?

– Какое там преследование. Триста человек из строя выбыли, двух комбатов потеряли. Взводные впереди шли, половина на склонах осталась, командовать некому. Да и без танковой поддержки много не навоюешь. Была батарея «сушек», три сгорели, одну подбили. Пятый экипаж говорит: «Мы с такими дураками под огонь больше не полезем». И уехали.

– Правильно сделали, – усмехнулся Чистяков.

Огневые точки немцы замаскировали неплохо.

Виднелся лишь массивный ствол «Тигра», закопанного в землю, и две противотанковые пушки. Судя по всему, основная часть артиллерии пряталась за холмами.

– Неподалеку и второй танк закопан, его отсюда не видать, – сообщил лейтенант.

Справа слышалась стрельба, там продолжалось наступление. Рябухина вызвали к рации, а Чистяков, помогая лейтенанту прикурить папиросу, спросил:

– Значит, за холмом тоже артиллерия имеется?

– Минометы, штук шесть, не меньше. И гаубицы – «стопятки». Они сильный огонь вели, когда полк в атаку поднялся. А «Тигры» молчали. Вас, наверное, поджидают.

Вернулся Рябухин. Сообщил, что командир бригады приказал начинать наступление.

– Наорал на меня. До вечера собрались на холмы любоваться? Я объяснил, что пехоту ждем. А он мне: «У вас десантники имеются. Атакуйте немедленно!»

Чистяков и Рябухин не знали, что, начиная штурм Зееловских высот, командование фронта столкнулось с гораздо более мощной обороной, чем рассчитывали.

В течение дня одной из механизированных бригад удалось нащупать слабое место и прорваться вглубь немецкой обороны. За ним втянулся механизированный корпус.

Угадав чутьем опытного полководца намечавшийся успех, маршал Жуков бросил в прорыв главные силы двух танковых армий. В числе сотен танков и самоходных установок действовал тяжелый самоходно-артиллерийский полк Пантелеева.

Ждать пехоту было уже некогда, сейчас все решала быстрота. Поэтому бронетанковые части атаковали порой с минимальной поддержкой пехоты. Многое решала инициатива командиров и экипажей.

– Если в лоб полезем, сгорим, как эти три «коломбины», – кивнул Чистяков на разбитые легкие самоходки. – А подъем вдоль оврага узкий. Если склон поползет, закувыркаются наши коробочки. Но рисковать придется.

Майор Рябухин, тоже воевавший с сорок второго года, с ним согласился. После короткого совещания приняли решение наступать с двух сторон, чтобы не угробить все машины, если угодят в ловушку.

Самоходка Чистякова и старшего лейтенанта Родиона Астахова вместе с четырьмя танками взбирались по слабо накатанной колее вдоль склона оврага. Здесь, по словам раненого лейтенанта, отступала немецкая часть. Имелась надежда, что склон не успели заминировать.

Еще шесть танков и самоходка Леши Воробьева стояли среди деревьев, готовые поддержать огнем товарищей. Два «зверобоя» и вторая танковая рота под командой комбата Рябухина, делая крюк, шла через лес, чтобы ударить с другого фланга.

Подъем был довольно крутой, а мягкая весенняя почва еще больше усложняла движение машин. Из-под гусениц, идущих впереди «тридцатьчетверок», летели комья земли, танки зарывались на полметра и с трудом прокладывали путь.

Пятисотсильные двигатели ревели с такой силой, что Чистяков понял – никакой скрытности не получится. Не легче приходилось и самоходкам. Сказывалась масса – сорок шесть тонн.

Самым опасным было то, что дорога, проходящая по краю оврага, могла обвалиться. Тогда машины сползли или рухнули бы в овраг. Об этом думать не хотелось. И неизвестно, что ждет наверху. Наверняка немцы уже подтянули какие-то силы.

– Лучше бы мы впереди шли, – не очень искренне заявил Михаил Савушкин. – Поменьше шума было бы.

А Коля Марфин, напряженно цеплявшийся за рукоятки наводки, проговорил хриплым голосом:

– Те три «сушки» впереди двигались. Экипажи вместе с машинами сгорели.

– Ты откуда знаешь? – раздраженно отозвался Василий Манихин. – Они в бой с откинутым брезентом идут, могли выпрыгнуть.

– Тебе все запросто. Они в лобовую атаку шли, а броня тридцать пять миллиметров. Любой снаряд насквозь его просадит.

Закончить спор не успели. Впереди захлопали пушечные выстрелы, затрещали пулеметы. Все это перемешалось с раскатистыми взрывами. Экипаж понял, что ведут огонь и немцы, и наши «тридцатьчетверки», вырвавшиеся наверх.

– Миша, ходу! – крикнул Чистяков и повернулся к наводчику Марфину. – Стреляй, как увидишь цель.

Целью была траншея боевого охранения метрах в двухстах. «Тридцатьчетверки» сработали неплохо, разбив прямым попаданием фугасного снаряда закопанную под самый ствол 75-миллиметровую противотанковую пушку.

Но первый выстрел был за фрицами, и они успели всадить в лоб головной «тридцатьчетверке» кумулятивный снаряд. Будь у немцев на этом участке побольше артиллерии, они подожгли бы все четыре танка, а возможно, и самоходки.

Однако это было лишь боевое охранение у оврага, где танковой атаки русских не ожидали. Пушка была всего одна. Успели выстрелить два реактивных ружья «Панцершрек», но двести метров для них было предельное расстояние.

«Тридцатьчетверка» командира танковой роты дымила и стояла неподвижно. Зато вели беглый огонь сразу три танка, стреляли длинными очередями соскочившие на землю десантники.

Траншея и все, что там находилось, были размолоты десятикилограммовыми снарядами 85-миллиметровых танковых орудий. Понимая, что держать оборону они здесь не смогут, с полдесятка уцелевших немецких солдат убегали, отстреливаясь на ходу.

Десантники добили их и бежали вслед за танками. Всех охватил азарт. Сумели взобраться на холм, теперь только наступать!

Один из бегущих десантников споткнулся, разбил колено о камень. Но сразу же поднялся и, хромая, матерясь на ходу, выпустил остаток диска в немецкого унтер-офицера, пытавшегося укрыться в воронке.

– Ну и Толян! На ходу подметки рвет.

Кто-то уже шарил в карманах убитых в поисках трофеев, отстегивал часы. Десантник приложился к фляжке с ромом, сделал один, второй глоток, закашлялся.

– Что, крепкий шнапс?

– Дай попробовать.

Видя, что танкисты справляются с врагом сами, Чистяков остановил самоходку неподалеку от горевшей «тридцатьчетверки». Там взрывались сразу по нескольку штук снаряды.

Башню сотрясало, выбило оба люка, взрывная волна погасила на секунду огонь, затем он вспыхнул с новой силой. В стороне сидели двое уцелевших танкистов из экипажа, оцепенело уставившись на ревущее пламя.