Текст книги "Отступник (СИ)"
Автор книги: Владимир Пекальчук
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)
Владимир Пекальчук
Свинцом и фосфором
Отступник
Я убрал голову с траектории полета, и огнетушитель красной смазанной полосой промелькнул мимо. Ты промазал, паскуда, теперь мой черед – и я попаду.
«Гретель» и «Хенсель» стреляют синхронно – два самых больших пистолета в мире, по крайней мере среди тех, для использования которых не нужен экзоскелет. Стена позади одержимого окрашивается в красное и розовое: крупнокалиберные экспансивные пули с колоссальной энергетикой выносят ему содержимое головы и грудной клетки. Я, как всегда, угадал: второй мозг он спрятал под ребрами, но это ему не помогло. Недолго паскуда новоприобретенному телу радовался.
Такие вот у нас жестокие игры: промахнулся – умер.
И я лучший в мире игрок в эту игру.
На канале полный хаос: вопли, крики, предсмертные хрипы, просьбы типа «уберите это от меня!». Даром, что с нами на зачистку пошли «джаггернауты», неразберихи все равно столько же, сколько производит любое военное подразделение. Как ни крути, у любой моторизованной брони, будь то простой армейский экзоскелет или мощный джаггернаутский доспех, один и тот же недостаток: внутри них находится слабый, медлительный и беззащитный человек. И «джаггернауты» на зачистке вместе с нами – это еще большой вопрос, подмога или обуза. С одной стороны, мне понятно желание командования закончить зачистку как можно быстрее, минимизировав потери среди гражданских, но нам, «спецам», так даже сложнее: когда спасаешь гражданских, не надо опасаться быть подстреленным из крупнокалиберного пулемета.
Как раз в этот момент один такой пулемет, грохотавший в коридоре за стеной, умолк, а к воплям в эфире присоединился еще один голос. Кажется, до «джаггернаута», чей тыл я только что прикрыл от идущего в обход одержимого, добралась «зверушка», пришедшая в бешенство от потери связи с хозяином. Я выскочил в коридор и понял, что угадал.
Тварь весом с тонну, с доброй дюжиной ног – причем среди собственно ног я заметил и используемые в этой роли руки невезучих жертв – и несколькими щупальцами, вся покрытая глазами и пастями, свалила «джаггернаута» на пол. Наступив на него несколькими конечностями и придавив руку с пулеметом, монстр пытался вскрыть броню, выворачивая вторую руку против сочленения. Виброклинок на этой руке уже каким-то образом был сломан, и теперь «джаггернаут» только бессильно барахтался, но ничего не мог поделать: сервомоторы доспеха рассчитаны только на то, чтобы нести свой вес – четыреста кило брони и оружия. Бороться с громадными мышцами, «спаянными» из тканей полутора десятка человеческих тел, «джаггернауты», как правило, не могут, для этого у пилота должен быть как минимум пятый уровень магического дара – ну а маги такой силы обычно не идут в джаггернаутские подразделения.
Механическая рука затрещала, но я уже вскинул два самых больших в мире пистолета, перевел их в режим автоматического огня и зажал триггеры.
В две секунды тварь лишилась пяти щупалец и получила несколько попаданий в корпус. Экспансивные, разрывные и фосфорные пули проделали в этой громадине дыры и нанесли такие раны, которые свалили бы на месте если не слона, то буйвола точно, однако «порча» на рану куда крепче, особенно такая большая. Забыв о «джаггернауте», тварь завизжала кучей ртов и ломанулась на меня, а у меня как раз закончились патроны.
Ну и ладно.
Я вихрем бросился к стене и взбежал вверх, с силой оттолкнулся и теперь, все еще под действием инерции, направленной вверх, бежал по потолку. В тот момент, когда тварь пронеслась подо мною, я взмахнул рукой, и невидимая для обычного глаза эфирная струна, сформированная на конце указательного пальца, рассекла тушу надвое примерно посередине. Передняя часть монстра побежала вперед, «забыв» позади заднюю и оставляя на полу реку крови и внутренностей, а затем плюхнулась на брюхо и затихла.
Ну а я, завершая свой пируэт, оттолкнулся от потолка, от второй стены – и приземлился на пол, замкнув вертикальную петлю в триста шестьдесят градусов. Как в аттракционе «мотоцикл в шаре», только в квадратном коридоре и без мотоцикла.
Да, я лучший игрок в эту страшную игру, и умею играть красиво. Позывной «Мордскерл»[1]1
Сорви-голова (нем.)
[Закрыть] за мной закрепился именно за это.
– Ты как, живой? – спросил я, заглянув внутрь джаггернаута через потрескавшееся бронестекло, и увидел два круглых от пережитого шока глаза.
Живой – и ладно.
– С тебя причитается, – ухмыляюсь я, подбираю пистолеты и бегу, перезаряжаясь на ходу, прочь.
Туда, где игра еще не доиграна.
Мое чутье ведет меня к цели – вон там, за парой стен, еще осталась цель, достаточно хитрая, чтобы пережить всех остальных своих сотоварищей. Я влетаю в зал, встречаюсь взглядом с одержимым, выполняю подкат на огромной скорости и ухмыляюсь: ты промахнешься – а я, как всегда, попаду…
Или не попаду – слишком поздно.
Стальной шар размером с кулак врезается в грудь одержимому с такой силой, что отбрасывает к стене, я слышу хруст костей и вижу вылетающие из его рта брызги крови.
Эх-х, опоздал. Впрочем, ничего страшного, уступить последний «фраг» Герхарду – не зазорно. Все-таки он среди нас единственный, кто вообще не пользуется огнестрельным оружием: развив способность телекинеза до уровня одержимых, Герхард играет в нашу игру точно так же, как это делают сами приблуды, только несравненно лучше.
Одержимый еще пытается встать, но возле него уже появляется весь отряд: мы все шли за ним, просто кто-то пришел чуть раньше, а кто-то чуть позже.
– Добивайте, – сказал Герхард, – мне на один шарик меньше мыть придется.
– Переходи на пистолеты, – ухмыляюсь я, – совсем ничего мыть не придется.
– Да нет, я пас. Твои пистолеты самые большие, тут с тобой не потягаться – а я ведь тоже хочу быть в чем-то лучшим. Вроде, этот последний.
Я взглянул на часы:
– Четыре минуты сорок семь секунд. Отличная работа, парни. Если вояки тут со всей волокитой быстро управятся – успеем к ужину вовремя.
* * *
Но вояки, как всегда, страдали фигней и телились, выволакивая из заводского здания обломки джаггернаутов и останки их пилотов. Пока они сновали туда-сюда, одаривая нас ненавидящими взглядами, мы насчитали семерых погибших. И ведь что характерно – они ненавидят нас в том числе за собственные потери. Им досадно, что моя команда постоянно выходит с зачисток без потерь, а они гибнут порой десятками. И ни в одну твердолобую башку не придет мысль, что не будь нас – они бы не семью погибшими отделались.
Но даже это – не самое худшее. Гораздо невыносимее ненависти – презрение.
Они презирают нас за то, что мы делаем, ведь в их глазах мы – предатели, истребляющие своих собратьев.
Потом приперлись «дезинфекторы», и охранять их пришлось тоже нам. У военных почти все джаггернауты получили повреждения разной степени, а яйцеголовые уборщики подойти к останкам сами боятся, как будто те могут ожить. На самом деле, должным образом добитые одержимые воскресать не способны, а моя команда недобитков не оставляет, но страх перед пришельцами из потусторонья слишком велик, и я не могу винить в этом обычных людей…
…Я тоже боялся, пока был как они.
– Хорошо, что в этот раз культисты не выбрали целью какой-нибудь двухсотый этаж небоскреба, – заметил Юджин, когда мы уже ехали назад. – Завод – три этажа, и слава Создательнице за это. Ох бы в небоскребе было возни со всей этой падалью…
– Там бы зачистка заняла пару дней, я так думаю, как в Башне Астарты. Вот где была веселуха… Правда, не для всех.
– Лучше не вспоминай, – ухмыляется Маркус, единственный из всей «первой команды», кто был там со мной и знает о той зачистке не из видеохроник.
Фургон притормозил перед прочной дверью, подождал, пока створки не разойдутся, и покатился вниз по пандусу. Вот мы и на базе, а ужин, как говорится, лучше поздно, чем никогда.
К тому же, сильные атаки никогда не идут две подряд, а значит, нас ждет трехдневный выходной.
* * *
Автобус высадил меня у небольшого парка в самом центре Центра. Мы все теперь живем здесь, но я – единственный из всех трех команд Кольца, кто жил в Центре раньше. Так что когда мы возвращаемся в свои квартиры – я возвращаюсь домой в большей степени, нежели остальные.
Если, конечно, к таким, как мы вообще применимо понятие «возвращаться домой».
В этом самом парке я часто гулял ребенком – и сейчас, перед тем, как войти в свое жилище, я иду по вечернему парку, как тогда, в детстве. Меня мучает ностальгия по ушедшим временам, когда деревья были выше, а люди – улыбчивей. Тогда, много лет назад, большие дяди и тети улыбались, глядя на меня. А теперь мне улыбаются только очень маленькие дети, которые еще не понимают, что я такое.
А все остальные стараются не встречаться со мной глазами или даже переходят на другую сторону аллеи.
Тихий зуммер в наушнике.
– Здравствуйте, Конрад, – послышался приятный женский голос, – меня зовут Ильза, я ваш новый диспетчер.
– Добрый вечер, Ильза.
– У вас все в порядке?
– Да, вполне.
Одна из предыдущих диспетчеров ушла в декретный отпуск, теперь вот появилась новенькая. Хорошо, что голос приятный.
Кстати, о приятных женских голосах… Где там у меня номерок той блогерши…
– Алло? – она отозвалась почти сразу.
– Привет, Майкен. Это Конрад. У меня наконец-то выходной.
– Вау, я уж заждалась этого события!
– Ненормированный рабочий день, знаешь ли.
– В Сети говорят – на окраине стреляли несколько часов назад?
– Да уж, пострелять пришлось.
– Ужас… Много жертв?
– Там хрен разберешься без циркулярной пилы и вибролезвия. Судя по количеству и массе того зверинца, что слепили себе наши гости, на «зоопарк» пошло человек сто.
– Какой кошмар…
Майкен Янссен ужасается почти натурально. Мой тонкий слух улавливает нотки актерской игры, но ее зрители примут за чистую монету. Она – популярная видеоблогерша, а у видеоблогеров идут самые натуральные войны за зрителей. Ну а зрителям, ясное дело, нужен, как это у них называется, «контент». Новый материал, зрелища и все такое. Майкен, в частности, специализируется на «эксклюзиве», то есть выкладывает на свой канал видеоролики на такие темы и с таким содержанием, которых нет у других блогеров. Но все это, по большому счету – зрелища. Люди хотят развлечений – развлекай или потеряешь зрителей.
– Конрад, ты сейчас где?
– Иду по парку.
– М-м-м… Мне тут кое-что надо доделать, минут через сорок я освобожусь. Кстати, я тоже живу возле парка.
– Тогда я подожду тебя тут.
– Скоро буду!
Я прекрасно понимаю, что она там «доделывает»: загружает в сеть видеоролик с только что состоявшимся разговором. Я для нее – новый уникальный «контент»: у какой еще видеоблогерши есть парень-«спец»? Только у Майкен Янссен, все остальные для этого недостаточно смелы.
…Или недостаточно безумны.
Мне ничего не стоит распознать в словах людей фальшь: голос – штука весьма предательская. Майкен пытается казаться веселой и радостной, но я даже сквозь телефон распознаю легкую дрожь. Ей страшновато, но… зрители канала хотят контента. Не получится долго рассказывать о парне из «спецов», не показывая его самого – и вот Майкен отважилась добыть уникальный материал.
Уверен, видео будет называться «Свидание в преисподней» или как-то так.
Я подошел к автомату с мороженым, бросил в щель монету и получил упаковку с вишневым пломбиром. Вот и лавочка, на которой мы с мамой ели мороженое бесчисленное количество раз… Правда, автомата тогда не было, мороженое продавали на лотках…
Увы и ах, я прекрасно понимаю мотивы моей знакомой. Она предпочла бы провести ночь с каким-нибудь другим парнем, но ей нужен контент. «Твои зрители – твой бог», сказал какой-то знаменитый видеоблогер. Бог Майкен требует уникального контента – и в служении ему она пошла даже на такую авантюру, как интрижка со «спецом». Контент – вот все, что ей от меня надо. Не больше, не меньше. И мне, признаться, несколько обидно понимать, что ее интерес к моей персоне этим исчерпывается.
С другой стороны, мой к ней интерес тоже довольно прост. Майкен – привлекательная грудастая блондинка, так что каждый из нас получит свое. В моем положении выбора особого нет, и я рад, что у моей единственной опции – четвертый размер и приятное лицо.
Впрочем, иначе и быть не могло: уродливая блогерша – сродни «спецу» с кучей друзей: в природе не существует ни тех, ни других.
Тут в наушнике запищал зуммер вызова.
– Конрад, вы не двигаетесь и у вас критически снизился пульс! Вы слышите меня? – затараторила Ильза.
Я взглянул на браслет: тридцать два.
– Конечно, не двигаюсь, ведь я сижу на лавочке и ем мороженое.
– У вас все в порядке? Вы спокойны?
– Вполне. Ильза, вы новенькая, да? Только с курсов?
– Д-да…
– Сообщаю тонкости. У «спецов», как и у нормальных людей, вспышка бешенства сопровождается повышением пульса, а не понижением. Когда мы спокойны и расслаблены – пульс падает до абнормальных для людей значений.
Она чуть подумала и неуверенно ответила:
– Но во многих случаях череде убийств предшествовало сильное снижение пульса…
– Это значит, что «спец» действовал с ясным сознанием и трезвым расчетом. Посидел, поразмышлял, решил, что хватит с него такой жизни – и понеслась. В таких случаях вопрос «вы спокойны?» попросту не имеет смысла. А когда мы слетаем с катушек, не справившись с собственным монстром – обычно сдираем браслет в первую очередь как самую ненавистную нам вещь… Датчик пульса – на самом деле бессмысленный показатель, по нему что-то видно только тогда, когда полно других признаков. В общем, особо не напрягайтесь там, все новенькие обычно начинают с меня. Следите за приборами, перемещением и речью. Немного попрактикуетесь – начнете легче читать состояние подопечного.
– М-м-м… Поняла, спасибо.
Я доел мороженое и взял добавку, потом еще и еще. Жизнь – это дерьмо, которое случается, так что маленькие радости вроде мороженого или Майкен не стоит откладывать на потом.
Вскоре позвонила и она сама. Я объяснил, где именно нахожусь, и через пару минут заметил ее на аллее примерно в восьми сотнях шагов. Успею съесть еще мороженого.
Майкен на самом деле оказалась несколько иной, нежели в своих видеороликах – возможно, из-за разницы в освещении, да и в комнате-студии у нее правильно подобрано окружение. С одной стороны, при личной встрече пропал эффект гармонии с окружающим пространством, с другой стороны, вживую она выглядит более естественно. Наверное, это хорошо, хотя мне, в общем-то, без особой разницы.
Мы двинулись по аллее в направлении моего дома, болтая о малозначимых вещах. Проходя мимо старинного собора, Майкен заметила, что это замечательное место для фотографии, и вынула свой смартфон, отработанным движением любительницы селфи наводя его на нас в вытянутой руке. На выбор правильного ракурса – секунда, не более.
– Неплохо получилось, – сказала она, показывая мне экран, и заметила: – только знаешь, если бы ты вот так смотрел не в камеру, а прямо на моих зрителей, они могли бы подумать, что ты собираешься съесть их живьем, без соли и перца…
– Это твои зрители, не мои.
– Знаешь, так даже лучше. Есть некий шарм, романтика, как в… ну…
– Красавица и чудовище.
– Я не это имела в виду, – смутилась Майкен, но голос ее, конечно же, выдал.
– Именно это.
– Блин, ты еще и мысли читаешь?!
Я криво усмехнулся. К счастью, нет, не читаю, иначе давно свихнулся бы.
Мы пошли дальше, и Майкен заметила, что можно было бы заказать что-то для романтического ужина на двоих.
– У меня давно все готово в холодильнике, – ответил я. – Осетрина, замаринованные стейки, шампанское, черная икра, холодные закуски и все такое прочее. Я даже свечи припас.
– Хм… Слушай, а ты неплохо живешь. В прессе немного другая информация… Или дело в том, что ты самый знаменитый?
– Да нет. Просто министерство обороны не хочет, чтобы широким массам стало известно про икру в моем холодильнике. Сама понимаешь, почему.
Мы вошли в подъезд и поднялись на лифте.
– Я у двери, – сказал я, стоя перед дверью.
Внутри клацнули замки, стальная дверь с титановыми вставками поползла в сторону.
– Круто, – сказала Майкен, – даже ключей не надо. Это что, голосовой замок?
– Да, и этот замок зовут «Ильза».
– Шутник.
– Ничуть. Входи и постарайся не чувствовать себя, как козочка в клетке у тигра.
– Хи-хи. Я чувствую себя как святая Агнесс.
В действительности женщину, ставшую прообразом святой Агнесс, сожрали моментально, хоть церковь Создательницы и рассказывает сказочку о божественном усмирении голодных хищников. Но вслух я этого, конечно же, не сказал.
– Я дома, – сказал я, помогая Майкен снять курточку.
– Это ты снова замку?
Дверь лязгнула, словно в тюремной камере, стальные засовы вошли в пазы. От этого звука Майкен вздрогнула и оглянулась.
Пару секунд она рассматривала дверь, а затем неуверенно спросила:
– Слушай, а где замок, или там ручка?
– Их нет. Дверь невозможно открыть изнутри, это делает диспетчер. Добро пожаловать.
Мой дом – моя тюрьма. Зато теперь я могу снять ненавистные браслет и наушник.
* * *
Выходные прошли лучше, чем я ожидал. Майкен оказалась очень даже ничего в постели. Возможно, не последнюю роль сыграло и шампанское, большую часть которого оприходовала именно Майкен, а алкоголь, как известно, притупляет чувство страха.
Не менее приятный сюрприз ожидал меня утром за завтраком: Майкен прозрачно намекнула, что проведет со мной все выходные, если я позволю ей вести свой «стрим», то бишь прямую трансляцию в Сети, с моего ноутбука и поучаствую в общении со зрителями.
Я пришел к выводу, что это довольно выгодная сделка – и не ошибся. Конечно, у этой бочки меда нашлась пара ложек дегтя: Майкен облазила всю мою обитель, сунув свой нос и камеру в каждый уголок. Все это меня не очень сильно напрягло, тем более что вскоре она наткнулась на книжный шкаф и зависла у него надолго, перебирая книги, заглядывая в аннотации и порой в двух словах рассказывая зрителям, о чем та или иная книга. Мне пришлось отдать Майкен должное: оказалось, что она начитана куда больше, чем я думал, и если не читала, то хотя бы знала, о чем большая часть моих книг.
Позднее, во время своеобразного интервью, тема книжного шкафа всплыла, и не самым приятным образом. Мы сидели в кухне и пили чай, Майкен зачитывала мне вопросы зрителей, а я отвечал на некоторые из них, если считал нужным. Иногда среди кучи тупых или вовсе идиотских вопросов попадались более-менее адекватные, например, не пробовал ли я носить темные очки, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Как выяснилось, среди зрителей Майкен попадаются и довольно умные люди. Один из них поинтересовался, откуда я взял целый шкаф раритетных бумажных книг.
– Я вырос в семье, уважающей книги. В основном, мой шкаф заполнен книгами, купленными моими родителями много лет назад… Некоторые из них я, признаться, не читал. Манн еще куда ни шло, а «Унесенная ветром» или «Штормовой перевал» – не мое. По большому счету, я храню все эти книги как напоминание о родителях…
Майкен прочитала следующий вопрос и передала его мне:
– А что случилось с твоими родителями?
Я вздохнул.
– Да так, ничего.
– Они еще живы? – удивилась Майкен. – Просто ты так это сказал, словно они умерли.
– Полагаю, что живы. По крайней мере, шесть лет назад точно были.
– Вы не общаетесь?
– Нет.
– Они… не приняли тебя… таким?
Я снова вздохнул.
– Они уверены, что их сын мертв, а я – его убийца. Мне не удалось убедить их, что я – по-прежнему я. И теперь, шесть лет спустя, и сам уже не очень в этом уверен.
Майкен несколько секунд молчала, а потом заметила:
– Да уж… Когда твои родители обвиняют тебя в твоем же убийстве… Жестоко, дальше некуда.
Я мрачно хмыкнул:
– Еще как есть куда… Примерно половина человечества того же мнения, вот в чем беда.
В остальном же выходные прошли замечательно, хоть и в четырех стенах. В полдень второго дня, когда мы отдыхали после очередного сеанса постельных утех, Майкен предложила куда-нибудь сходить, возможно, в какое-то малолюдное место, но я быстро объяснил ей, что мне везде некомфортно.
– Малолюдность – не решение проблемы. Людей, может, и нет – а от диспетчера и браслета никуда не денешься. Приходится каждый час отвечать на вопрос, все ли со мной в порядке, а то и тест проходить…
– Какой тест? – не поняла Майкен.
– Тест Роя-Батти.
– Что за тест?
– Психологический. Считается, что для его прохождения обязательно обладать значительной степенью человечности, и потому одержимый пройти его не может.
В глазах Майкен появился азартный блеск, словно у охотничьей борзой, унюхавшей добычу: она почуяла свежий контент и протянула руку к столику у кровати за своим смартфоном.
– Собираешься стримить прямо из постели? – поинтересовался я.
– Нет, конечно, только на диктофон запишу. Стрим из постели может повредить моему каналу, знаешь ли.
Я усмехнулся:
– Думаю, многие твои зрители не отказались бы увидеть тебя обнаженной. Тем более что посмотреть есть на что.
Майкен чуть зарделась от комплимента.
– Обнаженной – да, в постели с парнем – нет. Есть нюансы. Все-таки, мои зрители – не тот же самый контингент, что в порночатах. Так что за тест такой? С начала, пожалуйста.
– Психологический тест Роя-Батти разработан с целью определения, является ли индивидуум одержимым, если есть такое подозрение. Рой и Батти исходили из гипотезы, что эфириал, захватывая тело, может пользоваться памятью жертвы, но не способен понять многие механизмы психики либо же просто стирает личность. Иными словами, считается, что одержимый не может пройти тест, для которого требуется обладать значительной степенью человечности. Таким образом, как только диспетчер начинает подозревать, что потустороннее начало берет верх над человеческим и «спец» готов устроить очередной эпизод резни, он проводит этот тест, чтобы определить, нужно ли высылать группу зачистки.
– Хм… А можешь сказать какой-нибудь вопрос из этого теста?
– Например, опрашиваемому предлагают рассказать о его матери.
– И как это помогает выявить одержимого?
– Человек, если только он не детдомовский, зачастую не может равнодушно относиться к своей матери. Если рассказ опрашиваемого строится в разрезе любви или неприязни – то это не одержимый.
– Почему? Одержимый ведь имеет доступ к памяти жертвы.
– В том и вся штука. Люди не думают о том, что они любят свою маму – они ее просто любят. Безотчетно, не фиксируя это в памяти, как какое-нибудь событие. Человеку не надо запоминать чувство, которое он испытывает каждый день непрерывно. Одержимый не может ничего рассказать о любви, поскольку не способен чувствовать ее, а в памяти жертвы нет об этом обширной информации. Только люди могут любить – и, как правило, они не понимают сути этого явления. Не задумываются об этом.
– Вот как… А если опрашиваемый рассказывает о матери как-то иначе? Если он почему-то действительно к ней равнодушен?
– Тогда задают вопрос об отце. О бабушке и дедушке. О друзьях. О первой любви. О кошке, собаке и хомячке. О самом счастливом моменте жизни.
– И что, этот тест надежен? Мне кажется, на свете полно людей, которые способны его провалить. То есть, без таких людей наш мир стал бы только лучше, но это же не доказательство!
– Верно. Это не повод к немедленному уничтожению, но веская причина изолировать и разбираться подробно. На практике многие серийные убийцы действительно проваливают этот тест, да и не только они.
– Понятно. Провал теста человеком – некритичен, в общем-то. Главное, что одержимые не могут его пройти, да?
– В теории. На практике, Рой и Батти были убиты пациентом, которого они сочли неопасным, так как он прошел тест. В общем, ценность его – не более чем у таблетки-пустышки. Эффект плацебо. Просто руководству и общественности приятно думать, что у них есть средство контроля. Если быть совсем уж точным, то любой психологический тест вообще – средство надежное для этой цели. Попытка его пройти сама по себе показывает наличие разума и согласие следовать определенным правилам. Утверждение же о том, что одержимый не может пройти тест Роя-Батти, предельно некорректно: одержимый не будет и пытаться его проходить. Просто нападет. Исключение – если прохождение теста необходимо для обмана жертвы, чтобы пробраться к ней или выбраться из клетки. Собственно, именно так Рой и Батти погибли: одержимый обманул их, они сочли, что он – неопасный «спецкон» и дали команду его выпустить из изолятора. Правда, надо заметить, что их первоначальная форма теста была очень примитивной. Современные версии разработаны уже после них, но названы в память о Рое и Батти. Как бы там ни было, они эффективны только в особенных условиях. Пустышка. Как и дистанционно запираемая дверь, все подобные методы контроля – для успокоения общественности. Ведь днем диспетчер отпирает дверь и я свободно перемещаюсь, где хочу.
Майкен призадумалась:
– Но ведь зачастую «спецы» срываются «именно» ночью… Совпадение?
– Не путай окончательную победу хаотической части сознания, которая происходит в любое время суток, но обычно на пике эмоционального срыва, и осознанно совершенное массовое убийство как протест против условий существования. Второй случай часто происходит именно ночью, когда «спец», мучимый бессонницей, имеет время осмыслить положение, в котором он оказался, и осознать, что больше не может так жить. В этом случае двери и тесты бессильны. Допустим, если сегодня ночью я решу, что с меня довольно – преспокойно дождусь утра и пройду тест Роя-Батти. Диспетчер откроет дверь, я подожду, пока ты уйдешь, выйду на улицу – и только там брошу руль.
– Э-э-э… какой руль?
– Выражение на сленге «спецконтингента» и тех, кто имеет с нами дело. Представление о том, что «спецы» ненавидят обычных людей, в корне неверно. Мы, «спецы», любим людей и считаем себя таковыми. «Спецы», однажды отстоявшие собственные личность и тело в борьбе с эфириалом, обладают достаточной волей, чтобы день за днем бороться с останками эфириала в их сознании. Непрекращающаяся борьба ошметков двух некогда цельных сущностей, уничтоживших друг друга в борьбе, неугасимая ненависть двух противоположных частей моего нынешнего «я». Вот так мы живем. Чем платят нам обычные люди за все это, ты и сама знаешь. И когда однажды я решу, что хватит с меня черной неблагодарности и ненависти – я не брошусь в толпу и не начну кромсать людей на куски. Я просто устало закрою глаза и прекращу бороться, а все остальное сделает то, что осталось от эфириала, некогда мною уничтоженного. Вот это и называется «бросить руль».
– Ужас какой, – поежилась Майкен, и на этот раз – натурально.
Я улыбнулся:
– Ну, сегодня ночью я не смогу решить, что с меня хватит, если меня не будет мучить бессонница. А она не будет меня мучить, если я устану. И вот как раз это – в твоих силах.
Майкен зарделась, и перед тем, как прижаться ко мне своим шикарным телом, сказала:
– Твою последнюю фразу придется вырезать.
* * *
Все хорошее когда-нибудь заканчивается, и выходные тоже подошли к концу. Я простился с Майкен, прочитав в ее глазах намек на то, что случившееся имеет хорошие шансы повториться, и двинулся к ожидавшему меня черному автобусу. Всего-то и осталось, что дождаться новой масштабной атаки – а после нее новые выходные.
В автобусе я встретил практически всю «первую» команду, кроме Юджина. Странно, ведь обычно его подбирают передо мною.
– Привет, парни. Как прошли выходные?
– Привет, Конрад. Юджина арестовали, – сообщил мне Михаэль.
– Вот те на! За что?!
– Свернул шею какому-то ублюдку. Ну как свернул… Шел домой из магазина позавчера. Проходил мимо компании подвыпившей, а там один щенок решил произвести впечатление на подружку и не придумал ничего лучше, как оскорбить «спеца». Ну и ляпнул… Ничего такого особенного, за такое шею не сворачивают, а максимум дают в зубы. Юджин и дал, а у говнюка голова набекрень. Ну ты Юджина знаешь лучше, чем любой из нас…
Я вздохнул. Юджин, Юджин… Врожденная вспыльчивость в нем соседствует с наработанным самоконтролем, который в нем как предохранитель. Идет повышение напряжения – предохранитель щелк. Но вот этого мгновения, нужного предохранителю на срабатывание, порой хватает, чтобы у кого-то хлипкого отвалилась голова.
– И что дальше? Это вся информация?
– Вся. Мы сами только что узнали – Ганс сообщил.
Ганс – водитель нашего автобуса. Один из того меньшинства, кто относится к нам по-человечески.
Я снова вздохнул. Сценарий дальнейший я знаю. Следствие и чисто формальный суд. «Спец» причинил вред человеку – «спец» виновен. И если нормальный человек, давший в зубы за оскорбление, отделался бы штрафом и исправительными работами, то Юджина ждет урановый рудник, как и всех нестабильных «спецов». Без вариантов. И только потому, что у оскорбившего его человека оказался слишком хрупкий хребет.
Находясь в плену невеселых дум, я наблюдал, как за окном пробегают деревья и дома. Государство, говорили древние римляне – это коллективный договор граждан. А договор подразумевает право выйти из этого договора и покинуть общество, если этот договор кого-то не устраивает. Все правильно говорили – но при этом держали рабов. Чем это кончилось – знают все. Тем же, чем заканчивается история любого рабовладельческого общества. Интересно, повторится ли эта история и с «новым Римом»? Увы, все идет к этому. Причем конец моей родины может отказаться куда более быстрым, потому что в древнем Риме рабы хоть и были основой экономики, но им хотя бы не доверили функцию защиты государства. А тут… С другой стороны, мы, «спецы», изменить ничего не можем, по крайней мере, в лучшую сторону. Римские рабы, привезенные со всего мира, ненавидели своих хозяев и чужой Рим, и их восстания подрывали силы империи. Я, как бы там ни было, люблю свою неласковую родину, и даже если восстану – изменения будут только в худшую сторону. Кто будет защищать страну от потустороннего вторжения, если не мы?
Вот парадокс так парадокс: главная линия обороны состоит из наиболее отверженных и гонимых…
Из этих раздумий меня вырвал зуммер в наушнике:
– Центральный штаб особых операций вызывает Кёрза! Центральный штаб вызывает Кёрза!
Ну вот, снова какая-то хрень стряслась: голос генерала Штайнера звучит только по очень серьезным поводам.
– Конрад Кёрз на связи.
– У нас ситуация первой степени. Синхронная атака в комплексе «Фолькеншутц», на семьдесят шестом и девяностом этажах. Команды «вторая» и «третья» уже почти готовы и ждут только вас. Дирижабль уже почти заправлен, вылет по готовности.
– Понял вас.
– Что-то случилось? – спросил Маркус.
– Прорыв в «Фолькеншутце».
– Накаркали же вы с Юджином, Конрад…
– И не говори.
Автобус включил мигалки и прибавил ходу. Еще десять минут до базы, пять минут на сборы, десять минут на погрузку в вертолет, полет до точки и высадку. Затем неизвестный отрезок времени на то, чтобы подняться по ступенькам до первого из пораженных этажей, и что-то подсказывает мне, что к тому моменту Порча доберется где-то так этажа до тридцатого. Там будет очень, очень жарко, хоть и не так, как в Башне Астарты. Правда, «Фолькеншутц» – элитный жилой комплекс, там средства безопасности имеются: на каждом этаже по четыре гусеничных дрона с пулеметами, управляемых из поста управления в отдельном небольшом здании рядом, и подразделение быстрого реагирования там же, где и пост управления. Только вот незадача: охрана экипирована все теми же «джаггернаутами», они не смогут подняться по ступенькам. Да, предусмотрено, что в лифтах, коих четыре штуки, может подняться одновременно по четыре «джаггернаута», но если культисты не только начали прорыв, но и обеспечивают поддержку своим потусторонним хозяевам – то стоит ждать саботажа с лифтами.
