Текст книги "Мужчина и женщина. Книга первая (сборник)"

Автор книги: Владимир Седов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

21. Шишка
или Самое верное средство от супружеских измен

Профессора угораздило жениться в шестьдесят с копейками.

И, как это ни банально, на официантке из ресторана, где он иногда обедал.

Земля сделала оборот вокруг своего светила, и профессор, прежде чем явиться домой, стал звонить и предупреждать, что будет тогда-то или во столько-то. Причина была простая: профессор стал подозревать свою спутницу на тернистом жизненном пути в супружеских изменах.

Робкие намеки, что у него, де, появились сомнения в ее верности, влекли за собой резко отрицательные ответы, сцены обид и, как итог, необходимость самому искать примирения. А поскольку он был человеком воспитанным и правильно понимал приличия, то ему очень не хотелось ставить любимую женщину в неудобное положение, не вовремя явившись домой.

Испытав это несколько раз, он понял, что так мало чего добьется. И решил пойти по другому пути.

Он был ученый, биолог-теоретик, но ради восстановления семейного счастья решил на краткое время стать практиком.

В своей лаборатории на даче профессор чувствовал себя не хуже, чем в своем институте. Дни за днями летели быстро. Он работал с необычайным подъемом. Все ладилось, и вскоре работа была закончена.

Домой он вернулся рано поутру, веселый. Даже отсутствие супруги не испортило ему настроения.

Она явилась через час после его приезда и удивилась веселости профессора. Но он, напевая, гремел посудой на кухне, что с ним бывало очень редко. Не спрашивая, где и с кем она была, профессор заботливо раздел жену в прихожей. Трогательно поинтересовался:

– Устала, наверное, дорогая? А я тебе кофе приготовил.

И пока дорогая пыталась придумать, что бы наврать в очередной раз, профессор принес на подносе кофе с маленькими бутербродами.

Наконец она что-то сообразила и попыталась объясниться, но профессор ласково закрыл ей ротик ладонью и нежно, хотя и с каким-то торжеством, произнес:

– Все потом, потом. Сначала тебе надо подкрепиться.

Она почти машинально выпила кофе, съела бутербродик и понемногу успокоилась.

«Ученые, они все немного того, ну… этого… в общем, не от мира сего». Так подумав, она легла отдыхать в заботливо приготовленную профессором постель. А профессор минут через двадцать ушел. И ее, задремавшую, разбудил неожиданный телефонный звонок.

Звонил профессор, трогательно интересовался, как она себя чувствует, просил до его прихода домой – а он придет часов в девять вечера – прочитать письмо, которое он ей оставил на письменном столе в своем кабинете. Странный телефонный разговор завершился пожеланиями не переутомляться и не скучать.

Она испугалась: что, если пришел конец его терпению?

Куда только девалась вся ее усталость. Она шустро рванула в кабинет и схватила письмо.

Не будем приводить его дословно, поучимся у профессора чувству такта – как-никак личная переписка, – скажем лишь о сути.

В письме, наряду с объяснениями в любви, перечислениями хороших и плохих сторон их супружеской жизни, было утверждение, что брак этот еще может быть счастливым и что он взял его спасение в свои руки.

Еще писал он, что она по своей молодости неправильно оценивает ценности окружающего мира и человеческих отношений, а потому профессор берет на себя ответственность за то, что сделал сегодня утром.

Далее он излагал, что сегодня утром она пила кофе с подмешанным туда порошком, который он изготовил на даче в лаборатории, и теперь после каждого оргазма у нее на лбу будет набухать ярко-красная шишка размером с небольшую монету и оставаться ровно на семь суток. Профессор уверял ее, будто порошок совершенно безвреден для организма, и выражал уверенность, что она правильно его поймет: он спасает их супружество. И далее – «с любовью, целую» и т. д и т. п.

«Отравил!» – в ужасе подумала она.

С ней сделалось плохо, она побежала в туалет. Затем до нее стал доходить смысл всего письма, а не отдельных его строк.

Она поняла, что ни выгонять, ни отравлять ее никто не собирался, что ее любят и расставаться с нею не хотят, но желают пресечь ее любовные утехи посредством какого-то порошка и шишки, придуманных ее ученым мужем.

Она бросилась к зеркалу и долго смотрелась в него. Лобик был чудесный, гладкий и белый.

Тогда она, по свойственной ей легкомысленности, решила, что все это ерунда, и, успокоившись – ведь жизнь продолжается, и неплохая, в общем-то, жизнь, уже с веселым настроением мизинчиком набрала номер телефона.

– Алло, Арнольд, это ты? Куда пропал, проказник? Моего не будет до девяти… Целую… Жду.

Вечером профессор застал дома не легкомысленную кокетку, а убитую горем женщину, которая, вдоволь уже нарыдавшись, сидела теперь у зеркала, тихо раскачиваясь из стороны в сторону, и тупо смотрела на огромную шишку ярко-красного цвета, выпиравшую из ее некогда милого лобика.

Рядом валялось письмо профессора и незнакомые мужские вещи, очевидно, забытые во время панического бегства от вида чудовищной метаморфозы. Профессор подошел к бедной женщине, нежно поцеловал ее в темечко и, произнеся традиционные слова «здравствуй, дорогая», сел рядом в кресло.

– Не расстраивайся, милая, – продолжал он. – Я это предвидел, даже немного, извини, спровоцировал, но через семь суток все пройдет. Я не спрашиваю, кто он, пусть это будет твоей последней тайной и станет концом твоего легкомыслия, после чего мы заживем спокойно.

Дрожащим голосом его несчастная жертва вопросила:

– И что, это теперь будет часто?

Ее дрожащий пальчик дотронулся до некогда прекрасного лобика.

– После каждой твоей измены.

– А с тобой?

– Со мной не будет. Даже если бы и я принял порошок, у меня есть противоядие. – Голос профессора уже потеплел, и милая женщина с огромной шишкой во лбу тоже немного успокоилась, услышав о противоядии и заранее надеясь на женское обаяние и природную хитрость.

Вечер закончился мирно и чудесно, почти как в тот месяц, который они провели на океанском лайнере, путешествуя вокруг Европы.

Потом была ночь, чудесная, как нежный цветок среди русских лугов.

Шишку на этот раз профессор удалил с помощью противоядия. Вроде, все чудесно: профессор добился своего, убедил, что каждая измена будет ему известна – ведь эти измены станут теперь слишком явны и поэтому неприемлемы в их совместной жизни.

Жизнь, кажется, наладилась, но это только на первый взгляд. И дальнейшие события, те, что стали развиваться после этой мирной ночи, только подтвердили наши опасения.

Профессор надежно спрятал противоядие, но, к сожалению, не убрал сам порошок.

Однажды утром, покинув счастливую супругу, он ушел к себе в институт, читать лекции.

А юная Афродита, схватив порошок, заметалась по квартире. Ей пришла такая мысль, что она от радости чуть не пела. С осторожностью кошки, крадущейся к своей цели, она подсела к телефону.

– Алло, Арнольд? Это я… Что с тобой дорогой? У меня? Все хорошо… Нет, что ты! Все в порядке. Да это я мазь косметическую неправильно применила. Все отлично, милый… Приезжай, я жду. Ты ведь меня любишь? И я… Целую, любимый, жду.

И она счастливо запорхала, даже закружилась от душевного подъема.

Наконец то она проверит его верность, его слова, что он любит одну ее и никого ему не надо, кроме нее, и у него нет ни одной женщины, кроме нее.

Да, женская логика делает порой такие зигзаги, о которых мужчина не сможет не только догадаться, но даже представить, что такое возможно.

Обреченный ловелас бурей ворвался в профессорскую квартиру.

И хотя в этот день он ничего особенного не добился, чем был поначалу немало обескуражен, но все же его желанная была нежна, как прежде, да и ласкова необычайно.

Когда он уходил, его вслед за поцелуем угостили фужером легкого вина.

Что ж, она сегодня, пожалуй, странна, но эта странность не вызвала у Арнольда никаких подозрений, и фужер был выпит.

Ночью, ближе к утру, нервные звонки вперемежку с титаническими ударами в дверь, заставили профессорскую чету подскочить в своей постели.

Пока профессор соображал, в чем дело, проказница, догадываясь, что эти удары в дверь каким-то образом связаны с ее дневным экспериментом, шмыгнула в прихожую, быстро отомкнула замок и обомлела: ее дорогой Арнольд, ее милый Арнольдик, рыдая, ввалился к ним в прихожую.

Одетый так, как будто его застал пожар в постели, он пытался, хватая

ее за руки, что-то произнести. Но это ому не удавалось, получалось только мычание. Огромная шишка ярко-красного цвета украшала его Некогда благородный лоб.

– Подлец! – заорала она, визгливым, срывающимся голосом, и начала хлестать его по заплаканной роже.

– Кто она?.. С кем ты?! Кобель!

Для него это было сверхнеожиданно: он ожидал участия, раз и с нею было что-то подобное, жалости, наконец, думал найти здесь избавление от странного прыща на лбу, а тут – такая атака.

И когда до него дошел смысл ее слов, когда он понял, что между фужером вина и его шишкой есть прямая связь, последовала ответная реакция: удары вперемежку с отборными проклятиями посыпались на коварную любовницу.

Да, и мужчины порой действуют вразрез со своими джентльменскими привычками.

Воистину, пучина человеческих душ неисчерпаема.

И неизвестно, чем бы кончилась эта рукопашная, если бы вовремя не вмешался профессор.

Вдвоем с женой они одержали победу и выпихнули Арнольда вместе с его шишкой вон. Тот еще немного поколотился о дверь, а потом исчез. Очевидно, навсегда.

А профессор, ставя любимой компрессы на уже естественно добытые синяки и шишки, ворчал:

– Каков негодяй! Ударить женщину! Да и ты тоже… Что ты такого смогла натворить, что мужчина поднял руку на женщину? Он что, сумасшедший? Впрочем, это уже его жизнь, нас с тобой она не касается.

А побитая, испуганная женщина только еще сильнее рыдала и ближе прижималась к профессору. Вот так мирно закончились эти бурные события.

Супруга профессора после этого сильно изменилась: стала задумчивой и тихой, только в глазах, в самой их глубине, вспыхивали иногда злые искорки. Она опять пошла работать в ресторан. Профессор опасался, что это может повредить их семейному счастью, но напрасно – все было хорошо.

На этом можно было бы и закончить наше повествование, если бы через некоторое время в городе не стали появляться мужчины и женщины с довольно странной болезнью: у них после определенных событий появлялись на лбах ярко-красные шишки размером с пятикопеечную монету, и, как правило, все они посещали ресторан, где трудилась, выполняя свой гражданский долг, жена профессора.

Да вот еще что – весь запас этого диковинного порошка у профессора исчез сразу же после памятных бурных событий. И сколько он ни выспрашивал у жены, так и не нашел ни грамма своего препарата.

«Странная пропажа, – думал профессор, возвращаясь домой без предварительного звонка любимой. – И кому он мог понадобиться?»

22. Конфетки

Для маленького Юры весь мир делился на вкусно и невкусно.

Мамино молоко – это вкусно.

Теплые пеленки – тоже вкусно.

Соска – вкусно.

Тетя в белом халате – невкусно.

Папин шлепок по заду – тоже невкусно.

Но со временем к ощущению «вкусно» прибавилось еще одно прекрасное ощущение жизни – «сладко».

Прибавилось оно как-то незаметно, когда кто-то из родительских друзей угостил Юру шоколадной конфеткой,

С тех пор мир был поделен окончательно.

Не вкусно – это что не сладко. А сладко – это конфетки.

И каких только конфеток в своей жизни он не перепробовал!

В фантиках и без фантиков, мягкие и жесткие, приторные и с горчинкой, с ликером и без него, с орешками и с вафлями, круглые и квадратные, продолговатые, тонкие, толстые и…

Вобщем, цивилизация подарила Юре такое многообразие конфет, что приходилось только удивляться возможностям человеческой фантазии в создании такого конфетного многообразия.

Ему казалось, что уже никто и никогда не сможет остановить эту его единственную любовь к конфеткам.

Но…

Но годам к четырнадцати он вдруг обнаружил поразительное сходство между соседкой по парте и одной из самых любимых его конфеток. Сначала заметил сходство лишь по форме, потом по запаху, а уже со временем по вкусу. Соседка в своем сиреневом платьице была также свежа, как и конфетка, завернутая в яркий фантик. Когда Юра наклонялся к ее шее, то чувствовал тот же сладковатый запах, как и от конфетки, освобождаемой от шелестящей обертки.

И наконец, когда на одном из школьных вечеров впервые поцеловал соседку по парте в губы, он почувствовал тот же восторг, какой испытывал при касании своих губ к шоколадной поверхности конфеты.

Повторив через какое-то время все то же, но уже с подружкой своей соседки по парте, он понял, что все девчонки такие же сладкие, как конфетки, только живые и размерами побольше.

А сгодами он понял, что девчонки даже слаще, чем конфетки.

Глядя на девчонок, он все время вспоминал, как в раннем возрасте стоял перед стеклянным прилавком магазина, в котором были выставлены конфеты – яркие, разноцветные, ослепительные, головокружительно пахнущие. Он переводил взгляд с одних конфет на другие и хотел все их съесть или хотя бы каждую надкусить, попробовать.

А теперь жизнь открыла перед ним такое богатство сладостей, что конфетные прейскуранты просто блекли перед могуществом природы по созданию немыслимого многообразия женской красоты.

Девушки – это были лучшие конфетки. Каких их только не было!

И в платьицах.

И в юбочках.

И мягенькие.

И костлявенькие.

И темненькие.

И светленькие.

И толстенькие.

И тоненькие.

Но в отличие от конфет они были и хохотушки, и веселушки, и умненькие, и глупенькие, и хитренькие, и простушки, и игрушки, и вертушки, и недотроги, и свободолюбки, и безразличные, и любопытные.

И при всем при том они, в отличие от конфет, еще и говорили нежными милыми голосочками.

О таких конфетках, о таком подарке в своей жизни Юра даже и не мечтал.

Ну, а раз получил от природы-матери такую любовь и привязанность к прекрасному, то и стал любить это прекрасное от всей души, от всего сердца. Также честно, верно и страстно, как в детстве он, Юрочка-малыш, любил свои сладкие яркие конфетки.

23. Тетушка: «Привет ИЗ Лондона…»

Англичане почти все рыжие.

И если для женщин это обстоятельство является скорее пикантным, чем огорчительным, то рыжие английские мужчины за пределами своего небольшого острова не особо пользуются популярностью.

Единственным исключением из этого всеобщего правила является моя тетушка: она любила, любит и, наверное, вечно будет любить рыжих английских мужчин.

«Вечно», это в смысле века моей тетушки как живого, биологически активного существа, а не в том, в котором вечна Вселенная.

От любви к этим рыжим мужчинам она натворила такого… Впрочем, ничего особенного, если смотреть с точки зрения влюбленной женщины, в ее действиях не было.

Просто она, влюбившись в рыжих англичан, причем не в конкретного мужчину, а именно в образ бравого британца, рыжего и худого, решила соединить с ними свою долгую уже жизнь, а заодно и свое длинное худое тело, на их же родине, на этом туманном острове, тем самым повергнув в страшное уныние тетушкиных поклонников из снежной России – правда, в большинстве своем не ходящих уже и даже не лежащих, а покоящихся.

Взяв себе в голову эту прекрасную мысль, она, как человек, с детства отличавшийся небывалой практичностью, с великим прилежанием приступила к осуществлению своей английской программы.

Перво-наперво она решила раздобыть немного денег, чтобы съездить по путевке в страну своей женской мечты и навести там мосты.

А поскольку денег у нее таких не было, она поступила очень просто: обошла моих компаньонов и взяла от моего имени взаймы.

Вот так она и съездила, точнее, слетала на этот остров.

Оттуда она прилетела такая счастливая, что я, увидев ее, сразу простил ее шалости с моими компаньонами.

Ну, думал, побаловалась немного тетушка, так ведь кто без греха? На то и любовь. Еще слава Богу, что так закончилось, другие на этой почве вообще с ума сходят или сводят, что в общем-то одно и то же.

Подумал я так и, крепко обняв тетушку, поцеловал ее в плечо.

И мы, весело болтая о влиянии рыжинок на концентрацию тумана в предместьях Лондона, поехали к ней домой.

А жила она хоть и в полуподвале, но зато в самом центре города.

Мы с нею распили бутылку виски, подаренную ей одним из ее английских поклонников, посмеялись, позубоскалили, и она мне сообщила, что будет менять эту квартиру на другую, этажом повыше.

Я тогда пошутил, что лишь бы не ниже.

А через две недели она мне позвонила и сказала, что нашла обмен и пригласит меня в гости, как только устроится на новом месте.

Так мы перезванивались по вечерам около двух месяцев, болтая ни о чем.

И вдруг она мне звонит рано утром и просит помочь.

Она срочно едет в Англию на год или больше – ей написал один из поклонников и предложил руку и сердце. Она, конечно, тут же согласилась, зная по собственному, хоть и небольшому опыту, какими нетерпеливыми бывают англичане. В общем, ее судьба отныне связана с милым британским рыжиком, и она едет туда, причем немедленно и навсегда.

Ну, может, и не совсем навсегда, но на год – это уж точно.

Не меньше.

Поэтому она просит меня как можно быстрее помочь сдать ее новую двухкомнатную квартиру, которую она недавно выменяла на свою старую, что была в подвале. Сдать для начала хотя бы на год, а там видно будет. И столько в ее голосе слышалось счастья, что я никак не мог ей отказать.

Но когда я узнал, что она уезжает через день и что за это время надо не просто сдать квартиру, но и получить плату за год вперед, то попытался отлынить.

– Неужели ты хочешь, чтобы я приехала без свадебного подарка к тому, кто предложил мне руку и сердце? – спросила она.

Я, конечно, ничего такого не хотел и вынужден был согласиться с мощным доводом моей любимой, да к тому же еще и влюбленной тетушки.

Правда, я возразил, что подарки, как правило, делают женихи, и попытался доказать это на своем примере: когда я предложил руку и сердце моей отставленной впоследствии невесте, то подарок покупал я, а не она.

На это тетушка мне ответила, что так и должно было случиться, поскольку вся наша родня может засвидетельствовать, что я был в те времена похож на круглого идиота.

На мое обиженное пыхтение в телефонную трубку она заверила меня, что сейчас я, конечно, уже не круглый идиот.

От такой похвалы я успокоился и сказал, что расстараюсь ради ее счастья.

Сначала обзвонил друзей.

Затем – тайных недругов.

Потом – явных врагов.

И наконец нашел полубезумного музыканта, согласившегося снять квартиру на год за две с половиной тысячи долларов, причем две он давал сразу.

Я их свел звонками и уже через сутки отправлял ее, счастливую и обремененную чемоданами, навстречу счастью.

Когда самолет поднимался в небо, я думал о будущем моей любимой, пусть и немного взбалмошной тетушки, как о чем-то не вполне определенном.

И в очередной раз ошибался.

Всю неопределенность моя хитроумная тетушка оставила здесь, разделив ее поровну между всеми, кто имел счастье соприкоснуться с нею за последний месяц хотя бы по телефону.

Оказывается, она вовсе не поменяла свою старую квартиру в подвальчике. Она ее просто продала, а ту квартиру, которую выдавала за свою, сняла на два месяца и не без моей помощи пересдала бедному музыканту.

Музыканта хозяин квартиры с треском выгнал, но лишь после того, как тот разложил свои вещи и отремонтировал сломанный унитаз.

Музыкант пришел жить ко мне.

И я пустил.

А что было делать?

Так вот и зажили – вдвоем с музыкантом.

Он писал музыку, которую никто не хотел исполнять, а я – рассказы, которые никто не хочет читать.

Через шесть месяцев я наконец получил письмо в английском конверте с русским текстом.

Начиналось оно так: «Привет из Лондона…»

Я понял, что это от моей тетушки.

И побоялся читать дальше.

Положил его в карман и весь день ходил и думал. Нет, не о том, как там поживает моя тетушка, – я уверен, что все у нее в полном порядке, – а о том, что меня ждет и в какие еще веселые ситуации вовлечет она меня, когда я прочту ее письмо.

Как человек сам способный на безумства ради очередной влюбленности, я ее давно простил, да и в музыканте с ее легкой руки обрел друга, родственную душу и собрата по никем еще не признанной гениальности.

Наконец я решился. Вынул из кармана конверт, достал письмо и, присев на краешек стола, принялся читать.

«Привет из Лондона.

Здравствуй, мой дорогой, мой горячо любимый племянник.

Если бы ты знал, Алеша (Алеша – это я), каким негодяем оказался этот рыжий английский мерин.

Он и вся его островная банда не стоят и мизинца нашего распоследнего подзаборного забулдыги.

Никакой любви здесь нет, одни счетчики.

Мне писали, что ты сейчас проживаешь с тем доверчивым милым музыкантом.

Я бы вам нисколько не помешала.

Сидела бы тихо в уголке и слушала ваши на редкость талантливые опусы.

А по утрам готовила бы вам овсяную кашу, этому меня здесь научили.

Алеша, здесь все на рыб похожи – застывшие и как смерть холодные.

Прилечу в конце этого месяца.

Надеюсь уже в аэропорту вдохнуть аромат твоего букета и обнять тебя как самого близкого мне человека на всем этом жестоком свете.

PS: Рыжих встречать меня не бери и не забудь, что я люблю полусладкое шампанское.

Твоя любимая тетушка.

Прочитал я письмо. Посмотрел на друга-гения, занавешенного немытыми волосами, взял сумку и пошел к двери.

На его вопрос, куда я собрался, я ответил:

– За полусладким шампанским. Его моя тетушка страх как любит.