Текст книги "Как устроена Россия? Портрет культурного ландшафта"

Автор книги: Владимир Каганский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

«Странности» нашего ландшафта

Страна физически огромных пространств занята семантически очень малыми и очень сходными ячейками. Соединение малых пространств воедино, в большее целое дает действительно большое пространство только при условии разнообразия составляющих – множество малых, но однотипных пространств образует пространство, наверное, территориально протяженное, но небольшое. Таким образом, неизбежен парадоксальный вывод, что Россия как страна – маленькая.

Пространство России, которая занимает такой большой сочный кусок на карте, создает иллюзию не только величины, но и сплошности. Тем не менее наш культурный ландшафт представляет собой не сплошной массив, а как бы рыбацкую сеть: заселенные и культурно освоенные территории соотносятся с ненаселенными как нити с ячейками. Россия – придорожная страна, в зоне слышимости «паровозного гудка» живет 95 % населения страны, в зоне слышимости автомобильного сигнала – 99 %. Населением внедорожной полосы статистически можно пренебречь. К тому же эта рыбацкая сеть неправильной формы, ведь % страны – Сибирь и север – практически незаселено. И по законам автомодельной симметрии такая конфигурация характерна для любой территории, даже Подмосковья, где часами можно бродить, не встречая людей. Впрочем, чтобы понять это, надо сойти с дороги…

Этим парадоксальность нашего ландшафта не исчерпывается, о чем и пойдет речь ниже.

2. Постсоветская культура. Вид из ландшафта

Культурный ландшафт, помимо самостоятельной сущности и ценности, представляет собой особое поле, экран, проекцию, где отчетливо наблюдаемы социокультурные субъекты и процессы. Всматриваясь в культурный ландшафт, мы можем довольно многое узнать об иных сущностях, как традиционно с ландшафтом связанных, так и не связанных с ним вовсе.

У такого взгляда есть – кроме понятных ограничений – и большое преимущество перед прямыми социокультурными исследованиями, а именно независимость. Чтение общества по ландшафту – даже не общества в целом, а социальных групп разной степени аморфности – позволяет не впадать в зависимость от их субъективных представлений о своей жизни.

Итак, что же видно глядя из ландшафта?

Ценностная поляризация

Прежде всего, мы видим ценностную поляризацию всего ландшафта, причем здесь исключаются из рассмотрения собственно сакральные и конфессиональные структуры и места. Ошибочно было бы понимать в данном случае «полюс» как производное от географического или физического термина. Здесь «полюс» скорее абстракция, метафора.

На одном полюсе – места, чрезвычайно (вплоть до сакрализации) ценностно нагруженные. За ними признается особая эстетика, специфичная, присущая лишь данному месту ценность, красота и как следствие – демонстративная чистота, отчасти символическая и часто нефункциональная. Поведение в таких местах жестко и демонстративно нормировано, но не прагматично. На противоположном полюсе – места, вообще лишенные ценности: здесь отсутствует законосообразность, взаимная пригнанность деталей, эстетика (как ее ни понимать); и как следствие – они тонут в беспорядке и мусоре.

Первый полюс, естественно, значительно меньше, он имеет парадный вид и демонстративные функции (это алтарь сакрализованной обыденности); он и существует для того, чтобы демонстрироваться и переживаться как демонстрируемый. Второй полюс – это просто обыденная жизнь. Самое интересное и примечательное: эти два полюса могут непосредственно соседствовать в ландшафте, их могут разделять сантиметры.

Этот феномен наблюдается на всех уровнях пространственной организации, но, к счастью, не касается уже страны в целом, как было в СССР, когда и фактически, и символически первый полюс заполнялся только Москвой.

Парадная и часто нежилая комната в крохотной квартирке. Напичканная современной бытовой техникой квартира с евроремонтом в разваливающейся и просто грязной «хрущобе».

Дорогие коттеджные поселки в окружении ветхих деревенских домов и обширных помоек, «элитные» жилые кварталы в среди городских трущоб и опять же помоек.

Точечная застройка банковскими и другими коммерческими зданиями, «гламурность» которых ограничивается десятью метрами вокруг здания, то же часто касается реставрации или строительства новых православных храмов.

Отреставрированные и вылизанные центры региональных столиц на фоне крайней запущенности остальной городской территории, и в особенности, запущенной периферии региона (яркий пример – центр Перми в сравнении с Чердынским районом Пермской области).

Горки и горы мусора в красивейших природных местах – от «пикничных» полян в пригородных лесах средней полосы России до побережья Байкала.

Почти полное отсутствие стилевой, художественной, функциональной и какой-либо иной согласованности между новыми или подновляемыми соседними местами (некоторые исключения, как известно, лишь подтверждают правило). Примеры из обеих столиц уже навязли в зубах, но то же самое вы увидите и в частной застройке малых и средних городов или постепенно обновляющихся деревень – какофония ориентации, размера, стиля, цветовых решений и т. д. и т. д. Если вы житель большого города, пройдитесь по главным улицам – много ли вы уловите гармонической совместности, художественной дополнительности, просто элементарной сочетаемости по форме, цвету и стилю вывесок?

Почти всеобъемлющая пространственная невменяемость: даже те индивидуумы и группы, которые страдают от этих диссонансов, как правило, не видят и не осознают причинно-следственной связи между тем, как они – именно они – живут и действуют в ландшафте, и его конечным состоянием. Одни и те же люди будут сочувственно покачивать головой, читая статью какого-нибудь экологически озабоченного гражданина о заболачивании и замусоривании пригородных зон вследствие неумеренного дачного строительства, и… строить дачу.

В этих наблюдениях не было бы никакой новизны (феномен «красного угла» известен очень давно), если бы не некоторые существенные особенности. Во-первых, потрясающая универсальность, воспроизводимость этой поляризованной модели на всем постсоветском российском пространстве. Во-вторых, резкость перепадов: не существует промежуточной, переходной зоны – некоей приличной повседневности. Говоря точнее, вне помещений она не наблюдается за редчайшими исключениями.

И, наконец, в-третьих, самое интересное: внепространственность повседневной жизни, т. е. несоотнесенность ее с окружающим пространством. Просто бросается в глаза, что подавляющая часть населения второго полюса – сплошь замусоренной, грязной, местами просто зловонной местности (экономика в России часто буквально дурно пахнет) – выглядит вымытым, благоухает дезодорантами и туалетной водой, чисто и опрятно одета, а во многих случаях одета дорого, модно и стильно. Иначе говоря, обитатели некоей среды стилистически радикально от нее отличаются и совершенно очевидно не желают вступать с ней в контакт.

Атомизированный ландшафт

Все эти контрасты и парадоксы столь многочисленны и резки, что всякий раз поражают вновь, стоит выйти на улицу городскую или деревенскую – Москва не исключение, – и к ним всякий раз приходится привыкать заново. Феномен столь повсеместный и повседневный, что не может не значить ничего или иметь бытовое объяснение в стиле «каждый старается, как может».

На ум приходит поистине спасительный, чисто логический ход. Очевидно, что для жителей их среда обитания не является вообще чем-то значимым. Значит, есть существенный компонент ландшафта, имеющий нулевую ценность для жителей и даже как бы и не существующий, хотя он совершенно точно является результатом их собственной деятельности. Жители каким-то очень сложным способом вырезают из сплошной среды фрагменты для нормальной жизни.

Так устроенное и, что не менее важно, так проживаемое пространство полноценным культурным ландшафтом быть не может. Однако, по-видимому, в нем возможны сложные жизненные стратегии – монтаж фрагментов полноценных мест и поведения, позволяющий достойно жить в ландшафте. И если мы принимаем, что полноценная жизнь требует как атрибута своей реализации полноценного ландшафта, то неизбежно возникает вопрос о том, чем же именно является массовая среда обитания, и еще более радикальный вопрос о том, каким именно видом бытия является наблюдаемое из ландшафта существование жителей.

В России написаны километры страниц о таких добродетелях ее населения, как естественный коллективизм, вековое тяготение к совместным, общим, соборным действиям, в частности совместному труду, к потребности в единой норме и общем социально-этическом и эстетическом идеале и т. д. и т. д. Однако любая тысяча километров, пройденная по обитаемому ландшафту страны (лучше, конечно, в разных местах), по ее городам, селам и между ними, сразу же позволяет увидеть: степень согласованности, координации действий жителей в тех случаях, когда эти действия не регламентированы властями и не являются условием физического выживания, поразительно мала. Это тем более удивительно, что в большинстве случаев приведение среды своего обитания в достойный вид вполне в силах самих жителей и лишь довольно редко требует каких-то внешних ресурсов, – но требует прежде всего согласования и консолидации усилий.

Более того, диссонанс достигает максимума именно там, где возможные ресурсы координации и взаимной упорядоченности максимальны: деньги, иные ресурсы, наемные профессионалы, наконец, чувство социальной общности. При отсутствии какого-либо принуждения в таком важнейшем лично и социально деле, как строительство и обустройство собственного жилья вместе с подворьем (судьба и репутация семьи на поколения вперед), особенно поражает отсутствие гармонии или хотя бы совместимости разных владений. Новые отдельности активно мешают друг другу и портят место практически во всех отношениях. Всяк ставит, строит, красит, подновляет, растит так, как если бы вокруг его участка не существовало никого и ничего. Иными словами, степень взаимодействия соседей в ландшафтных действиях мала настолько, что возникает впечатление о каком-то атомизированном ландшафте, где просто запрещено оглядываться на действия соседей. И ровно та же нулевая степень согласованности действий, когда нужно соорудить мостки через заболоченное место…

Повторюсь, что все выше сказанное относится к массовому обустройству ландшафта, ибо отдельные редчайшие исключения я не раз наблюдал – но уже то, что они сразу бросались в глаза, лишь подчеркивало общую тенденцию. Интересно также, что, судя по моим личным наблюдениям и информации из разных источников, фрагментаризация сельской местности – а она набирает силу – имеет одним из аспектов именно вычленение и конструирование таких участков согласованных и осмысленных действий.

Агорафобия в самой большой стране мира

Куда в России ни пойдешь, рано или поздно в КПП попадешь. Т. е., столкнешься с заставой на выезде из города или целым комплексом застав на границе регионов, охраняемыми воротами или калитками, сторожками или сторожевыми будками и т. д. и нет им числа; огромный объем такого рода внутреннего контроля передвижений поражает. Россия – это страна внутренних границ. Смею утверждать, что в российском культурном ландшафте произошла инверсия внешних (ослабевших и частично проницаемых) и внутренних, набравших силу границ.

Если в существовании КПП еще есть некоторый смысл, то в заборах, часто идущих по рвам, насыпям, неудобьям, склонам, болотам, практического смысла нет никакого. Участки в России принято огораживать в меру собственного благосостояния – но всегда и везде (что дачный участок, что кладбищенский…). Характерно, что нередки заборы разных уровней, дублирующие друг друга. Ну, огорожен железобетонной стеной небедный дачный поселок, но ведь и каждый участок этого поселка тоже огорожен хоть какой-то, но отнюдь не символической изгородью с калиткой. А какую функцию выполняет колючая проволока по верху металлического трехметрового забора вокруг «элитного» дачного поселка?

Частное пространство рубежей, границ, заборов и изгородей ничем не отличается от государственной доминанты разгораживания подвластного ему пространства. Государство и граждане здесь едины – им необходимо находиться в физических выраженных, явно отгороженных и огороженных ячейках среды, границы которых и их пересечение строго контролируются и регламентируются; обязательно место контроля проникновения своих и отсечения посторонних. Любопытно, что ведению ландшафтного дизайна, как он сегодня понимается, подлежит именно пространство между стенами дома и забором, а не пространство за забором.

Что же это значит? Страх и враждебность: советско-постсоветский человек желает отгородиться от посторонних, желает отделиться, защититься, укрыться, спрятаться от толпы и взоров. Многометровые сплошные заборы новых коттеджей, полностью изолирующие своих от чужих, недвусмысленно заявляют о том, что их обладатели не желают видеть ничего кругом и равно не хотят, чтобы их видели, – установка на визуальное (только ли визуальное?) исключение себя из социума. Такое обилие мест, где своих выделяют из посторонних, показывает, что для людей ландшафт переполнен посторонними.

Остается постулировать своеобразную агорафобию: видимо, постоянное пребывание в открытом, неразгороженном пространстве создает глубокий дискомфорт, а пребывание в непрерывном, но дифференцированном пространстве было бы просто травматическим опытом. Но как это соотносится с национальным характером русских – осмысленно прошедших, присвоивших и нередко умно освоивших громадные территории, очень разнообразные в природном и культурном отношении? Либо это освоение громадных территорий было совсем иным, нежели принято считать, либо что-то радикально изменилось…

При этом для власти, масс, множества экспертов громадные размеры пространства страны – сверхценная идея, предмет гордости (если уже не странной гордыни), но ведут себя все они так, как будто расстояний (и различий) в пространстве вообще не существует, будто все это лишь разные отдельные точки универсума власти. Приходится сделать неутешительный вывод: культурный ландшафт пребывает во власти пространственно невменяемого общества-государства. Власть же видит не все то, что существует, а только лишь то, что имеет определенный статус, заданный сугубо нормативно и даже всего лишь аппаратно. В сфере пространства для государства существуют лишь такие аспекты и фрагменты, каковые служат поводами аппаратной коммуникации. Образ современного пространства России у политической элиты (как и в средствах массовой информации) географически ничтожен и противоречив, однако устойчив; даже независимая Википедия в своих описаниях тысяч мест России игнорирует ландшафт, как его игнорируют в своем большинстве и сайты мест. Подчеркну, что ландшафт равно отсутствует в сознании верхов и низов, интеллигенции и народа, власти и оппозиции – в этом отрицании ландшафта, отрицании существования самой основы человеческого бытия страна едина…

Непроницаемая страна непознаваема

Страна, которая хочет себя знать, должна позволять себя видеть, позволять перемещаться по ней вдоль и поперек на транспорте и пешком. Культурный ландшафт – пространство свободы перемещения; в сильной идеализации каждое место ландшафта должно быть доступно для передвижения и/или пребывания хотя бы некоторой группе людей. Осмелюсь даже утверждать, что невозможность двигаться в ландшафте по произвольно выбранной траектории означает небытие ландшафта, т. е. несуществование такого пространства, где царят соседские связи мест и соседство осмысленно и непременно к чему-то обязывает.

В начале уже упоминалось, что вследствие структурных особенностей нашего ландшафта по пространству бывшего СССР очень трудно передвигаться, особенно в нестандартном направлении и не в массовом потоке пассажиров. Но дело не только в этих «объективных условиях».

Общее впечатление таково, что люди либо передвигаются по крайней надобности стандартными маршрутами, для чего кое-как сделали дороги, пробили тропы и загатили болота, либо не передвигаются вовсе. Если передвижения в ландшафте ограничиваются сетью утилитарных маршрутов, это может означать только одно: сама по себе местность лишена интереса для осмысленного неутилитарного передвижения, прогулки, путешествия.

Тем не менее существуют еще некоторые индивиды и небольшие группы, для которых свободное передвижение в культурном ландшафте имеет как культурную, так и рекреационную ценность. Тем не менее, они в нем явно посторонние. А трудности для перемещения «посторонних» неуклонно возрастали уже с конца советской эпохи, когда к государственным препонам стали добавляться групповые и фактически частные, и теперь они почти непреодолимы. Постсоветское пространство стало еще менее проницаемым, нежели было плохо проницаемое советское.

Приватизация пространства у нас означает нарушение всех сложившихся норм перемещения, а не только отграничение отдельных непересекаемых участков. Еще не так давно в большой деревне (любом поселении) с несколькими улицами было несколько сквозных проходов, тропинок и даже проездов между дворами; это было общим неукоснительным правилом. Новые же дачно-коттеджные поселки – независимо от уровня благосостояния владельцев – невозможно пройти насквозь, поскольку они целиком огорожены. Их проектировщики, владельцы и собственники вообще не предполагают существование в данном месте кого-либо кроме них самих. Получается, что отдельные социальные группы не просто изолированы – они не ведают о существовании друг друга. Налицо новая социальная и пространственная сегрегация.

В последнее десятилетие нормой стало нарушение тысячелетнего правила бечевника – свободного прохода по берегу реки, озера и любого водоема. Бечевник никогда не застраивался и не перекрывался, и если его земли и относились к конкретному землевладению (например, приречной луг, пляж базы отдыха), то право и физическая возможность прохода всегда сохранялись и охранялись обычным правом. Поэтому немало туристических маршрутов строилось на движении по берегам рек. Теперь же все чаще новое «поместье» захватывает не только берег до уреза воды, но и вводит забор далеко в воду.

Итак, если вы все же преодолели КПП на границе регионов, где на вас не обратили внимания в силу незначительности возможного побора или ограничились небольшой мздой, если вас спозаранку не разбудили в местной гостинице проверить документы (причем без всяких на то оснований), если вы сумели обойти агломерацию дачных поселений или – с определенным риском или малыми жертвами разорванных штанов и легких покусов – пройти ее насквозь, перелезши несколько заборов, залезши в воду, пройдя часть пути бечевником, то значит ли это, что больше трудностей движения по родному ландшафту вас уже не ожидает? Увы. Ваши трудности только начались.

Ведь вы намерены – раз вы путешествуете – двинуться не туда, не так и не тогда, когда и куда движется основная перемещающаяся масса пассажиров. И вот тут вы узнаете, что наше пространство проницаемо только в одних определенных направлениях и совершенно непроницаемо в других. Пространство наше анизотропно, т. е. разные направления имеют разный смысл. Фактически в каждом месте существует очень немного разрешенных направлений движения, а подавляющее большинство направлений движения запрещено. Свобода передвижения всегда и в любой стране ограничена транспортной сетью, но дело в том, что в нашей стране эта сеть очень редкая и притом носит центростремительный характер: легко двигаться только к центру или от центра страны, региона, района, города. Труднее всего двигаться именно туда, куда нужно, а не выстраивать маршрут из фрагментов центростремительных радиальных магистралей.

Познанию страны путешествиями серьезно препятствует отсутствие в современной российской жизни фигуры путешественника как культурного персонажа. Обыватель не понимает, кто такой путешественник, что и зачем он делает, какова польза или вред от его деятельности и т. д., а потому на всякий случай опасается и отгораживается; нередко путешественник – объект ксенофобии и агрессии. Путешественник – чужак еще и тем, что движется по нетривиальным направлениям, неожиданным для местных жителей и совершенно непонятным для них. Однако без сложной совокупности многих маршрутов путешествий картина культурного ландшафта заведомо лишена и полноты, и истинности. Не знаю, как и кто должен внедрить в культуру страны эту фигуру, но без этого страна останется непознанной; без путешествий же России не узнать и не понять. Непознанная же страна неподлинна, поскольку страна – это не просто большое место, а вменяемое пространство.