Текст книги "За перевалом"

Автор книги: Владимир Савченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

12. ОПТИМИСТИЧЕСКИЙ ПОЛУФИНАЛ

Ило встретил восход солнца позже товарищей по Биоцентру. За ночь он пролетел и проехал более тысячи километров на юго-запад – и еще чувствовал в себе силы.

Подлетая к большому озеру, один край которого был обрамлен хвойным лесом, а на другом среди пестрого от скоплений горных маков в траве – луга высились в окружении коттеджей покатые стены буддийского монастыря (ныне самого приметного и экзотического здания интерната), он издали услышал щебечущий шум. Вблизи он понял его происхождение: здесь хозяйничала, пела, ссорилась, играла в индейцев и во множество иных игр, загорала, училась летать, лазать по деревьям, кувыркалась в траве, купалась и исполняла еще тысячи важных дел детвора. Республика Малышовка. Воспитатели присматривали за всеми с верхних этажей, иные парили над лугом и озером, возились с детьми. Вид у них был довольно замороченный.

Ило ждали. Общий гомон прекратился, тысячи глаз смотрели, как он спланирует и сядет на площадку у озера. Пока он снимал крылья, к нему раньше воспитателей приблизился один – в выцветших, почти не выделяющихся на загорелом теле шортах. Светло-рыжие волосы над крутым лбом и около шеи слиплись в косички от неумеренного купанья, короткий нос слегка лупился, губы были сложены властно. «Заводила», – подумал биолог.

Мальчишка остановился в трех шагах, заложил руки за спину, расставил ноги, посмотрел снизу вверх, но будто и не снизу:

– Это ты, что ли, будешь нашим Дедом?

– Могу и вашим, а что? – Ило чувствовал себя неловко под пристальным оценивающим взглядом.

– Назовись.

Ило назвался полным именем.

– О-о… – после короткой паузы, расшифровав все в уме, сказало дитя, ничего! Это нам подходит. А то присылают… какие в прошлом веке родились и дальше Космосстроя не бывали! – Малыш протянул руку: – Эри 7. Пойдем, я тебя познакомлю с нашими. У нас своя команда «орлов». «Орлы из инкубатора», ничего, а? Только девчонок не возьмем, ладно?

Биолог осторожно пожал шершавую ладошку, отпустил.

– Это почему?

– Да ну, с ними одни хлопоты: хнычут, кокетничают, ябедничают. А то еще это… влюбляются.

«Эге, – подумал Ило, – взрослые за значительные дела в мире взрослых почтили меня званием учителя. Но похоже, что экзамен на учителя я держу сейчас».

– Ну что ж, – раздумчиво сказал он, – может, и в самом деле не возьмем… Но тогда и приверед не возьмем, согласен?

– Каких это? – насторожился Эри.

– Да таких, знаешь… которым все не так да не этак, не по ним: те плачут, те влюбляются, те не рыжего цвета… В каком мире эти люди собираются жить, ты не знаешь?

– Хм… – Мальчишка опустил голову, поковырял босой ногой землю, поднял на Ило чудесные диковатые глаза. – Намек понят. Тебе, я гляжу, палец в рот не клади!

– Хочешь попробовать? – Ило присел, хищно раскрыл рот.

Малыш со смехом спрятал руки за спину.

Через минуту они уже были друзьями. Эри за руку повел нового Деда к «орлам из инкубатора».

…И впервые за прошедшие сутки незримая рука, стискивавшая все внутри настолько, что не давала глубоко вздохнуть, расслабилась. Ило очень хотел оказаться нужным Эри и другим детишкам; они-то уж, во всяком случае, были ему необходимы.

КНИГА ВТОРАЯ: ПЕРЕВАЛЫ ГРЯДУЩЕГО

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: КРУТОЙ ПОДЪЕМ

1. КОСМОЦЕНТР ВЫЗЫВАЕТ ИЛО

АСТР. Строго говоря, я не должен больше беспокоить тебя по тому делу, Ил.

Состоялся Совет Космоцентра, на нем к твоему мнению обо мне присовокупились и другие, тоже нелестные. И… словом, через три дня я улетаю на Трассу, контролером роботов-гонщиков.

ИЛО. Что ж… надеюсь, ты не воспринял это как жизненное поражение? В конце концов, мы ищем себя всю жизнь. Если на Трассе ты поймешь то, что не понял в Солнечной…

АСТР. Да-да. Я тоже старый, Ило, не надо философских прописей. Тем более, что если в отношении меня ты оказался во многом прав, то в деле о пришельце Але – нет. Наш спор не окончен!

ИЛО. Спор?

АСТР. М-м… да, я опять не так сказал, извини. Не спор, не в твоей или моей правоте здесь дело. Но ты понимаешь: проблема Берна-Дана не решена. И пока она не решена, я себя отстраненным от нее не считаю. Сейчас мы дальше от решения, чем были раньше. Я в курсе того, как повел себя Аль в критической ситуации. Не буду высказывать чувства, они понятны. Но ты не можешь оспорить теперь, что не пробудили вы в нем своими преобразованиями высокое человеческое сознание, не пробудили! Ни для жизни, ни для осознания в себе памяти Дана. А раз так, то и ты, Ил, отстраниться от этого не вправе. Ты от всего отходишь, я знаю. Но это из долгов, которые не погашаются даже смертью.

ИЛО. Что ты предлагаешь?

АСТР. Сейчас он блуждает, может попасть в опасную ситуацию, погибнуть. Или – пусть тебя не шокирует такое предположение – одичать. Надо бы его найти, ненавязчиво держать под контролем. Не пора ли пробуждать память в нужном направлении? На месте тебе видней. Но… делай же что-нибудь, делай! Если не ты, так кто?

ИЛО. Что ж, пожалуй, ты прав.

АСТР. Со своей стороны обещаю до отлета все, что смогу, чтобы Космоцентр и далее держал эту проблему под контролем. Раз уж на тебя, как выясняется, надежда слабовата. Уж не обессудь! Прощай.

2. КОСМОЦЕНТР ВЫЗЫВАЕТ АРНО

ИРЦ. Соединяю Линкастра 69/124 и Арнолита 54/88. Земля, Таймыр, испытательный отряд завода автоматического транспорта.

АСТР. Привет, Ари! О, парень, ты хорошо выглядишь, что значит работа на свежем воздухе! Рыжий-красный, человек опасный, хе!

АРНО. Здравствуй.

АСТР. Ну, как вы там, как Ксена? Все лихачите?..

АРНО. ИРЦ, передавать только существенное!

ИРЦ. Принято.

АСТР. ИРЦ, как старший отменяю приказ Арнолита! Тысячу чертей и сто пробоин в корпусе, я лучше знаю, что существенно, а что нет! Если я начал разговор в маразматическом ключе, значит, так и надо, этим я преследую определенную цель!.. Ну, народ, ну, люди: то им не скажи, так не сделай! К черту, в космос, в тартарары, на Трассу – звезды все примут, роботы все простят!

АРНО. Теперь покатайся по полу для успокоения.

АСТР. Что – помогает? Покажи как.

АРНО. Обойдешься. Так какую цель ты преследовал речью в маразматическом ключе?

АСТР, А ту, что старых надо жалеть. И так мне достается со всех сторон.

Думал, может, Арно, мой выученик, меня пощадит.

АРНО. Ты много меня щадил?

АСТР. А ты не в порядке сделки – бескорыстно, от благородства души. Знакомо тебе такое понятие: благородство – или передать по звукам? Буря… Лес…

Аргон…

АРНО. Ух, Астр, ну… замечательное у тебя умение находить общий язык, просто потрясающее! А разговаривать так со мной – куда как благородно, да?

АСТР. Да… да-да… Ну, прости. Я ведь потому, что не знаю, как подступиться. А попытаться должен. И видимся в последний раз… Улетаю на Трассу, знаешь?

АРНО. Нет. Не интересуюсь. Не переходи на жалостливый ключ, подступайся, к чему наметил.

АСТР. Понимаешь, мы тут прикидывали, спорили… Все ваши в разгоне – из Девятнадцатой. Трое канули в космос навсегда. Другие вернутся через годы. А дело не терпит.

АРНО. Какое?

АСТР. Да с этим Альдобианом. Пришельцем. Берном с примесью Дана. Он дурит и дуреет, информация может пропасть. Кстати, Ар, как Ксена отнеслась к этой истории?

АРНО. Почему бы тебе не спросить это у нее самой?

АСТР. А… уже можно?

АРНО. И это узнай у нее самой.

АСТР. Хм, да… значит, вы до сих пор этих тем не касаетесь. Но как. по-твоему, она знает?

АРНО. Кто в Солнечной об этом не знает!

АСТР. Понимаешь, она бы лучше всего… лучше всех вас смогла бы пробудить в Але Дана. Ну, хоть на время считывания по новой методике Биоцентра. А?

АРНО. И сама вернется в прежнее состояние?! Ну, знаешь… Ты видел, какой мы ее привезли? Но ты не видел, какой мы ее сняли с Одиннадцатой. Вот что, Ас: улетай. Улетай на Трассу, выкинь это дело из головы. Ты напрасно раздул проблему Дана, проблему Одиннадцатой. Никакой особой загадки там не было, чрезвычайной информации в мозгу Дана нет. Комиссия все правильно установила и решила. Улетай. Того, чего ты хочешь не будет.

АСТР. Я хочу – а ты?! Ведь это же твоя экспедиция, твоя! Выходит, и о тебе все правильно?

АРНО. Выходит, да. Прощай!

3. ПОРА ПРИЛЕТА ПТИЦ

Человек, из-за действий или решений которого погиб другой человек, если доказано, что было возможно избежать этого, лишается права самостоятельной работы навсегда.

КОДЕКС XXII века

«Космоцентр вызывает Арнолита!» «Арно, Ари, это тебя, скорей!» – окликали товарищи. Это его, его!.. Какая буря надежд и разочарований прошумела в душе за минуты! Надежд – потому что он, бывший командир Девятнадцатой звездной, осужденный на пожизненную несамостоятельность, вычеркнутый из списков, «сосланный» на Землю, – оказался вдруг нужен космосу. И разочарований – когда понял, для чего нужен: в качестве подсадной утки. Даже нет, это Ксена должна проявить себя в таком качестве, а он – лишь воздействовать на нее.

Арно шагал по кромке берега, по гальке и песку, перемешавшимся с низкой травой. Холодный полярный ветер гнал крупную волну с барашками пены. Высоко в белесом небе тянулся в Сторону Новой Земли клин гусей. Порывы ветра нарушали их строй; они подравнивались, негромко деловито гоготали – будто обменивались впечатлениями. Он проводил клин глазами, подумал: как живая природа корректирует наши представления о вечном. Были здесь, в Северном океане, «вечные» льды – и нет. Была «вечная мерзлота», тундра – тоже нету, хвойные и лиственные леса выросли на согретой, богатой влагой почве. А весенний прилет птиц как был, так и остался.

Подумал об этом с усилием, хотел отвлечься. Не получилось, мысли вернулись к диалогу с Астром. «Мой выученик»… уж прямо! Техника полетов и манипуляций в невесомости в ранцевых скафандрах – азы, самая малость, любой космосстроевец ныне сдает два таких зачета. А что, может, в том и дело, что азы – все равно как учиться ходить? Ведь только после этого возникает чувство принадлежности Вселенной, а не Земле. «Эх, лучше бы мне это не чувствовать!»

…Именно Астр задал на следственной комиссии вопрос, решивший его судьбу:

– Почему ты не разделил их? Зачем отправил на одну планету?

Это и была та самая доказанная возможность избежать – подлая штуковина, которая всплывает, когда ничего уже не избежишь и не поправишь.

В скудных фактах, собранных на Одиннадцатой с немалым опозданием («Альтаир» как раз находился за Альтаиром и пока вышли из зоны радионеслышимости, пока поняли, что сигналов нет потому, что их не посылают, пока он долетел…), получалось, будто Дан разбился из-за того, что на максимальной высоте вышли из повиновения биокрылья. А из повиновения они вышли в богатой кислородом и углекислородом атмосфере планеты от неоптимального сгорания в них АТМы, возникающего при этом «кислородного опьянения» искусственных биомышц, их дрожания и судорог; это потом подтвердили лабораторно.

Но главное было то, что Дан, получалось, погиб в результате собственной неосторожности, легкомыслия, непростительного для астронавта-исследователя.

Объяснить это можно было, в свою очередь, только его ненормальным психическим состоянием, которое проистекало от их с Ксеной взаимной влюбленности друг в друга, из-за чего их пребывание на этой красивой планете было скорее праздником любви и уединенности, чем работой. Такое мелькнуло в первой и единственной их передаче с Одиннадцатой, а когда Арно опустился туда, увидел закат и восход Альтаира – симфонии огней и красок, то понял (у Ксены ничего узнать уже было невозможно), что Дан, несомненно, фигурял, залетал бог весть куда ради эффекта наслаждения видами. Такой вывод подкрепляла и скудость собранного этими двоими материала о планете.

После этих показаний Арно комиссии и возник вопрос.

– Это… это было бы неправильно понято, – ответил он.

– Как? Кем?

– Всеми. И ими. Как использование командиром власти для удовлетворения личных чувств.

– Каких именно?

– В подробности вдаваться не хочу.

– Иначе сказать, и ты был неравнодушен к Ксене?

– Можно сказать и так.

В решении было записано: проявил слабость, непредусмотрительность, допустил ошибку, которая привела… все как полагается. И теперь ему закрыт путь даже на Космосстрой. Даже рядовым монтажником. Даже сцепщиком контейнеров. Потому что в космосе любая работа самостоятельна и ответственна.

Что ж, все правильно. Он и сам ставил бы такие вопросы, сам проголосовал бы за такое решение. Люди могут не заметить чью-то ошибку, могут не придать ей значения, могут простить – космос все заметит и ничего не простит.

И все-таки… все было так, да не так. Здесь, дома, в залах и коридорах лунного Космоцентра, все выглядело как-то проще, ординарней. Происшествие было одним из многих, да и сама экспедиция тоже: заурядная (в той мере, в какой могут быть заурядны звездные перелеты) Девятнадцатая в так называемом тысячелетнем плане исследования ближне-звездного пространства, сферы вокруг Солнца радиусом пять парсеков. Шестьдесят звездных объектов, расписанные – с учетом сдвоенных и строенных – на 44 радиальные экспедиции. Теперь, после открытия Трассы, подумал Арно, с этим планом закруглятся до конца столетия.

И звезда Альтаир в созвездии Орла была среди всех объектов далеко не самым интересным; не сравнить ее с давшими богатый материал для понимания природы тяготения двойниками Сириус А и Сириус В, Крюгер-60 А и Б, с изменившей представления о метрике Вселенной быстролетящей звездой Барнарда или с тем же Тризвездием Омега-Эридана, породившим антивещество. Непеременная, со сплошным спектром – яркий ориентир, к которому надо долететь и поглядеть, что там. Только и есть двенадцатитысячеградусный накал, светит ярче десятка солнц. Даже о существовании планет около нее знали давно, с первых наблюдений во внеземные телескопы.

Что и говорить, было достаточно причин, чтобы в ретроспективном взгляде с Земли все стушевалось, смазалось в дымке ординарности, казалось сводимым к проверенным жизнью силлогизмам простым следствиям из простых причин. Даже то, что Дан и Ксена были самыми молодыми, а следовательно, и самыми эмоционально нестойкими членами экспедиции, работало на версию. И то, что он, командир экспедиции, был неравнодушен к биологу-математику-связисту Алимоксене… Неравнодушен-влюблен! А было не так просто.

…Все мужчины и женщины «Альтаира» были неравнодушны к этим двоим. Может быть, мужчины более к Ксене, женщины – к Дану, но в целом именно к ним двоим, к раскрывающемуся на глазах прекрасному цветку их любви. Было в этом неравнодушии куда более благодарности, чем влюбленности. И… человеческого самоутверждения.

Все дело было в космосе. В Великой Щели, темном овраге, разделяющем две обильные звездами ветви Млечного Пути по ту сторону галактического ядра; она была почти по курсу, в созвездии Стрельца – прекрасное зрелище, от которого стыла душа. Расстояние в 6 световых лет до звезды они одолели за 18 календарных лет, за три релятивистских (внутренних) года, за год биологического (личного) времени; пробуждались для работы после долгих анабиотических пауз. За это время Альтаир превратился из белой точки в ярчайший диск, изменились Орел и Стрелец, все рисунки из ярких звезд, а Великая Щель и ее звездные берега-хребты были все такие же! Букашка ползла в сторону горы, одолела «агромаднейшее» в букашкиных масштабах расстояние от кочки до кочки, а гора на горизонте какой была, такой и осталась.

«Мир – театр, люди – актеры». Не слишком просторна была сцена – дальний космос, слишком хорошо просматриваема и освещена, чтобы и на ней ломать привычную человеческую комедию. Да, дело было в космосе: в холодной беспощадности пустоты на парсеки вокруг, в огненной беспощадности Альтаира, к которому защищенный нейтридной броней звездолет приблизился только на 80 миллионов километров, в неощутимой губительности потоков космических лучей. И здесь, в условиях спокойно отрицающих все земное и человеческое, затерялся, летел, жил их мирок – частица земного и человеческого. Они работали, наблюдали, общались, отдыхали, даже веселились – но в душе каждого неслышно звенела туго натянутая струна.

И вот здесь… нет, это невозможно объяснить. Это нужно пережить: видеть, например, как бегали в оранжерею глядеть на всходы огуречных семян – и потрясающей новостью было, что на первом ростке разделились семядольки. И любовь Ксены и Дана была таким человеческим ростком: в ней – в отличие от рациональных, продуманно-сдержанных отношений всех прочих между собой – было что-то иррационально простое, первичное. И вырвать росток, потеснить различными «мерами» их любовь значило – даже при полном успехе экспедиции – отступить перед космосом в чем-то важном, может быть, в самом главном. «Ведь в конечном счете, – додумал сейчас Арно, – в космос летят не только для измерения параллаксов, параметров орбит, плотностей корпускулярных потоков.

Летят для познания жизни во всей ее полноте».

«А почему ты не сказал все это на комиссии?» – спросил он себя. Потому что странно было бы объяснять товарищам-астронавтам про Великую Щель и беспощадность космоса. Все они переживали подобное; в иных экспедициях возникали и ситуации типа «любовь А к Б», а возможно, и лирические треугольники или иные фигуры – только что дело не дошло до трагедии и не стало предметом расследования… И еще потому, что раньше лишь чувствовал то, что теперь ясно понял. Впрочем, он и сейчас еще не все додумал, слишком трудный предмет «Любовь и космос», к нему не готовили в Академии астронавтики, по нему не делились опытом звездные ветераны.

Любовь и космос… Отправлялись в полеты мужчины и женщины, отобранные среди сотен тысяч по принципу предельной гармоничности развития (малой частью ее было владение многими специальностями) ума, духа и тела, с исключительным зарядом жизненной энергии. Естественным следствием этого была повышенная привлекательность.

Любовь и космос… Неспроста полет гусей навеял Арно мысль о вечном. Что мы знаем о мощи живого, о значении явлений в живом во времени, в истории Вселенной? Может быть, любовь существовала, когда еще не было звезд?

Любовь и космос… Правил для взаимоотношений не было, кроме одного: исключается все, что ослабляет душевно или телесно.

Может, этим была ущербна любовь Дана и Ксены? Это он просмотрел? Нет, не просмотрел: не было ослабления. Не манкировали они делами, обязанностями, товарищами, все исполняли на высшем астронавтическом уровне; отношения со всеми были корректно-теплые. Правда, был налет. Привкус… И скафандр Дан надевал будто не для выхода в космос, а для нее (а Ксена – для него) и проводил часы в рубке или в обсерватории как бы не для расчета орбит, не для точных измерений, а во имя любимой. И она проверяла действия корпускулярного излучения Альтаира на грибки, бактерии, вирусы, просиживала вечера за пультом вычислительного автомата тоже как бы не для познания, а для Дана, от избытка любви к нему. Товарищей по экипажу, да и Арно, это развлекало, иногда – очень редко – раздражало; но их самих он не мог упрекнуть ни в чем.

«Ненормальное психическое состояние», – вспомнил он фразу из вердикта комиссии, усмехнулся. При виде Дана, там, у Альтаира, ему не раз приходило в голову: не есть ли наиболее нормальным состояние именно его – глубоко и уверенно любящего человека, – а не прочих, благоразумно сдерживающихся? Эти двое жили будто в более обширном мире: он включал в себя реальность как часть.

И эта Одиннадцатая планета, самая благополучная из всех… Кто знает, где тебя ждет смерть! Разве сравнишь ее с тремя ближними – расплавленными каплями, окутанными тысячеградусной галогенной атмосферой. Или с двумя следующими – мирами мрачного хаоса, извержений, сотрясений хлипкой коры. Или с Шестой, юпитероподобной, с затягивающими газовыми воронками; в одной бесследно пропал Обри, планетолог – ив его смерти никто не упрекнул командира по возвращении. Строго говоря, и Дана следовало направить на первую шестерку планет, а Ксену, биолога, на Одиннадцатую с ее кислородной атмосферой. Но не одну, разумеется. А с кем? Вот то-то: с кем?.. Арно долго размышлял, прежде чем объявил состав групп и график работ. И не было в этом решении слабости, не было! Поступить иначе – значило больше создать проблем, чем разрешить.

«Стоп!» Арно остановился, огляделся. По-прежнему низкий берег, волны, ветер.

Белые скаты ангаров-цехов еле виднелись за лесом. Отмахал по кромке километров пять, думая успокоиться. А вышло наоборот, растравил душу, вспоминая, доказывая себе, что прав.

Был бы прав – если бы не погиб Дан, не тронулась рассудком Ксена, если бы Одиннадцатая не осталась «белым пятном». Ведь что-то там все же стряслось – вопреки его прогнозам. Не получается ли, что он теперь подбирает доводы для самооправдания?

– Настолько ли ты уверен в своей правоте, что – доводись снова решать – решил бы так же?

– Нет, не настолько. Слишком велика потеря. И слишком жестоко наказание.

Он повернул обратно.