Текст книги "На Стратилата"

Автор книги: Владимир Соколовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

12

Теперь Пашкин путь лежал к дому дяди Миши Норицына. Тот был первым из земляков, кого Пашка хотел увидеть. Если вспомнить: совсем маленьким, лет пятнадцать назад, Пашка катал по улице колесо – и вдруг оторопел, ослеп, увидав широко шагающего белозубого солдата в лихой фуражке, в золоте значков, с каким-то немыслимым шнуром на груди. И деревня завертелась, забродила, словно от веселой браги: дядя Миша пел песни, хохотал, незло куралесил – вокруг него всегда гуртовался народ. Он устроился трактористом на лесозаготовки, – но к непростому, очень разному леспромхозовскому люду так и не примкнул, жил среди своих, деревенской жизнью. Бабы роились вокруг него со своей мелкой жизнью: ревностями, записками, выкидышами, угрозами самоубийств… Все кипело! А Пашка, уже подросши, ловил дяди Мишин взгляд, и готов был бежать на край света, дабы исполнить любую его просьбу.

А потом случилось вот что: в леспромхозе была получка, дядя Миша выпил в бригаде, и отправился домой. Возле клуба лесозаготовителей он увидал драку, и тотчас ввязался в нее. Дрался-дрался, кого-то огрел штакетиной, отодранной от забора. Устав, бросил доску и двинулся своею дорогой. На беду, драку наблюдал оказавшийся случаем в поселке заведующий райфо; назавтра, выступая на совещании по вопросам наведения порядка в районе, он представил увиденное как невероятное кровавое побоище. Тут уж милиции деваться было некуда: в поселок наехали следователь, оперативники, закрутилась машина. Поначалу их встретили благодушно, даже насмешливо: подумаешь, драка, экая беда! Когда же увезли одного, другого – запаниковало и леспромхозовское начальство: что же это, берут кадровых рабочих, у них семьи, у них бабы и дети живут в поселке, кто будет их кормить-поить? Неизвестно, какие задействованы были силы и средства, но результат оказался таков: Норицына сдали, как основного зачинщика и организатора (он ведь был не свой, деревенский, притом холостой), а в отношении остальных – кроме тех, кто был уже арестован, дело прекратили. Напрасно на суде мужик пытался что-то доказать: что доказывать, когда люди видели, как выдирал штакетину, как дрался ею? Три года. Да он бы отмахал их по молодсти полушутя, если беда вновь не накрыла бы его, когда отбыл полсрока и готовился к досрочному освобождению: переломило ногу лесиной на эстакаде. Срастили плохо, ломали после еще раз, и другой, – и когда Норицын вернулся домой, люди не узнавали его: хромой, седоватый, морщинистый, с тоскою в глазах. Куда все девалось! Тут же сразу и женился на неврачной счетоводке Нинке Миковой, смастерил двух ребят; получал небольшую пенсию, да работал еще на ферме: чинил проводку, смотрел за оборудованием. К нему-то и отправился наш служивый.

Совсем уж стемнело, – но в домах горели окна, и они освещали дорогу. Толкнув незапертую дверь, Пашка вошел в сени. Повеяло теплым избяным духом, запахом двора, близкой скотины. Взлаял в ограде пес, разматывая цепь. Дверь в избе приоткрылась, и Норицын крикнул в темноту:

– Эй, кто тамо шуродит? Ну-ко, скажись!

– Это я, дя Миша! Сержант Шмаков по случаю полного дембеля.

Тот охнул, вывалился в сенки.

– Павлик… Паша… о! о!..

Нинка глядела на них, когда они, перевалив порог, снова предались объятиям и радостным вскрикам.

– Че, Паташонок, пришел? Отслужил? – визгливо шумела она. – Вот мамке-то радось! Ну, садитесь ино, дурачки!

– Вина нету у нас? – взволнованно трубил дядя Миша, утверждаясь на кухонной табуретке. – Бражки тогда давай, баба! Не знашь порядка-то? Солдат ведь домой вернулся.

– У меня есть, – сказал Пашка, доставая из сумки початую бутылку. – С бабушкиной могилы иду. Выпил там… и ей оставил маленько. Ну, и это допьем.

Нинка вынула из холодильника сало, банку кильки в томате. Помянули под них и дембель, и бабу Шуру.

– Мы ведь знали, что ты приехал, – говорил дядя Миша. – Мать-то набегала, звала. Да мы не насмелились: что же это, столь поздно!

– Да нет, сейчас пойдем, – сказал Пашка. – Я уж люблю так: отгулял сразу – и норма!

– Ой, даже и не знаю… – заволновалась Нинка. – Идти ли, нет ли… А ребята-то? Они ведь спят! Их одних не оставишь.

– К матери ступай! – рявкнул Норицын. – Пущай здесь ночует. Да скорее у меня… зазевала!

А когда жена убежала – сказал с тоскою:

– Вот… такая житуха…

– Чево?

– Да худо! Совхоз-от ведь ликвидировали. Не поймешь теперь, кто мы и есть. Говорят – акцонерно опшество. Ну, прекрасно.

– Вот я вернулся, допустим. И – куда теперь?

– Тебе хуже. Твоя мать в связи работает, ей земля не положена. Ее и так теперь не лишка: сколько народу объявилось, все избы заселили. Откуда только что берут! Больше-то, правда, сами остатки воруем да им продаем.

– Неужто так?

– А ты думал! Х-хэ! Помню, еще отец мой жив был, – собрались как-то решать дело с названиями. Приехал придурок из района, выступает: так и так, натворил Никита Сергеич делов, снят партией, и поступило такое предложение: сменить название у колхоза имени Хрущева! Здесь тогда еще колхоз был. Ну, и давай предлагать: «Путь к коммунизму», «Красный пахарь», «Серп и молот», «Ленинское знамя»… и так далее, короче. Вдруг отец-от мой встает и говорит: «А мое мнение – назвать: колхоз имени Воровского». Начальник глазами захлопал: «Почему так считаете». «По крайности, все ясно будет.» Он ведь был у меня мужик непростой. Вот так, Паша.

– Может, тебе самому попробовать? Вон говорят, пишут – фермеры, фермеры…

– Да пойми: нет у нас ни у кого сил на велико-то хозяйство! Кто остался-то? Старики, инвалиды да нероботь. Никола Кочков, Юрка Габов. Никола как нас держал, так в кулаке и держит, не трепыхнешься, он хозяин, и всегда хозяином будет, при земле и капитале. Юрка… Юрка в фермеры подался, допустим. Работник он, конешно, добрый, но – больно уж, глядим, ноша тяжка! У него от натуги-то аж лик чернотой пошел, и к матушке твоей, поди-ко, дорогу забыл… Увидишь, он на встречу-то все равно набежит.

– Вы ведь раньше, кажись, не больно друг друга признавали.

– Да, чепуха. Признавали, не признавали – все равно в одном месте живем. И бабку твою вместе хоронили, больше некому было.

– А Корчага-то?

– Только округ нас пьяный шатался, мутил белым светом да вино клянчил. Вдвоем доски доставали, гроб колотили, обивали… Могилу копали. А мороз был! Вот на копку-то да на вынос двоих приезжих пришлось звать, по литре каждому дали. Ха… что творилось! – невесело закончил он.

Пришла Нинка с матерью, толстой тетей Катей Миковой.

– Как торговля, тетя Катя? Я, как с автобуса-то шел, хотел в магазин забежать, оглядел – закрыто…

– Кака теперь торговля! Что ребята из города привезут, тем и торгуем. Больно дорого только все. Дачники покупают, а у наших… худоват карман!

– Ты не пропадешь… – заворчал на тещу Михаил. – Вон, Толя Гунявый округ тебя крутится – дак совсем скоро запьется!

– Тебе како дело! – огрызнулась тетя Катя. – Сиди и не блажи!

«Ребята – это, конечно, Фуня, – сообразил Пашка. – Это они тут шуродят. И то ладно. Без магазина-то – хоть совсем помирай…»

Продавщица махнула между тем стопку за возвращение служивого, и сказала среди разговора:

– От Таньки привет тебе.

– А-атлично! Она будет?

– Убежала уже.

– Она, тетя Катя, мне три письма в армию послала.

– Ну и женись на ней, не тяни резину. Вас всего двое и осталось-то, молодых, на всю деревню.

– Как двое? – подал голос хозяин. – А Толька-то?

– Ну, нашел кого считать!

– Он здесь теперь? – тихо спросил Пашка.

– Леш-шак его знат! С утра не было, и днем не появлялся. Он ведь еще в Малинино магазин пасет – поди-ко, туда и смотался.

– Как – пасет? Деньги собирает, что ли?

– Ну, это ему не доверяют. Так, шнырит: как бы кто чужой с товаром не наехал, цены не сбил. Дашь ему бутылку… а, че говорить! За тебя, Паташонок!

13

Мать встретила их на кухне. На столе – тарелки с салатом, холодцом, банки с консервами, полбатона вареной колбасы.

– Ты где ходишь? – заворчала она. – Народ-от ждет! Виталик уж и домой собрался.

Дурачок Виталик, стоящий тут же, посунулся к Пашке, ткнулся в щеку мокрыми губами.

– Пойту, пойту, – сказал он. – Томой нато. Постно уже. Страствуй, Паша. Ты в армии служил, ага? Все блестит. Красивый солтат, ха, ха! Мне мамка рубаху купила, у ней пуговки тоже блестят. Мотная рубаха. Я теперь мотный.

– Ты у нас молодец! – Пашка обнял его. А из горницы лез уже здоровый, хмельной, крепкорукий мамкин дружок Юрка Габов, и гремел:

– Здор-рово, т-ты! Мл-ладший сержант! Дай-ко гляну на свою молодость!

Он так стиснул служивого, что Пашке стало больно. Едкий дух водки, крепких сигарет…

– Ну дак идем! – мамкин гулеван тянул его в комнату. – Явись, явись народу, дембелек!

– Обожди, дя Юра! – упирался Пашка. – Ты ступай! Дай Виталика проводить.

– А… ну ладно! – он махнул широкой ладонью, и утянулся на гул голосов.

– Слышь, Виталик! – Пашка повернулся вновь к дурачку. – Ты посиди еще. Как хоть с бабой-то Шурой простился, скажи?

– А баба Шура умерла. Она болела. Я ей говорил: «Баба Шура, ты не болей. Не болей, баба Шура!» А она все равно болела. Потом умерла. Я пришел, а она уже умерла. Я спросил: «Баба Шура, ты пошто умерла?» Плакал, целовал ее. Ночь не спал, плакал: «Баба Шура, ты пошто умерла?»

– Ну, спасибо! – Шмаков хлопнул Виталика по плечу. – Спасибо тебе, брат. Как теперь-то живешь?

– Плохо! – ответил тот. – Мне поп вчера причастие не тал. Я в церковь езтил. Не ел, постился, а он не причастил. Отвернулся и сказал: «Пошел прочь, турак!» За что? Я не ел! А он… Он молотой, нетавно приехал. Я к отцу настоятелю, к батюшке пойту, пускай он его убирает.

– Ну ничего, ничего, – успокаивал его Павел. – Ма, он до дому-то доберется? Темно ведь уже.

– Так он с собакой пришел. Ты ихнего Шарика-то помнишь? Вон, на улице летает. Вдвоем доберутся! А ты к гостям ступай, верно что запозднились.

– Ты не болей, Паша, не болей, – бормотал дурачок, двигаясь к порогу. – И ты, Степановна, тоже не болей…

– Заходи, брат! – крикнул вслед ему Пашка. – Я тебе погоны, эмблемки дам!

Ну что же, пора вступать. Явление отставного солдата народу.

Он нахлобучил фуражку, шагнул через порог, и, выпятив грудь, гамкнул:

– Здр-рай жлай!!..

– Го-о!.. – сорало общество.

Ну что же, все свои. Пашка протиснулся на лавку рядом с Танькой Миковой.

– Здорово, Танюха! – сказал он. – Ну и деушка ты стала! Что писем-то мне мало написала?

– А, все некогда было.

– Жить торопилась, что ли?

– Что ли! Сам ведь знаешь, как бывает.

На них взглядывали одобрительно: парень пришел из армии, пора думать о семье! А девка чем плоха?.. Хоть Таньку и нельзя было назвать особенно симпатичной: невысокий лобик, светлые, чуть срыжа, волосы, серые глаза, вздернутый нос, круглые тугие щеки, – но в ней была свежесть, повадка, угадывалась будущая работница, мать, хозяйка – что всегда ценилось сельскими жителями.

– Ну, хар-рош! – дядя Юра поднял руку, встал. – Все успокоились, прошу внимания.

Котенок прыгнул на стол; побрел, покачиваясь, к еде. Рябов смахнул его.

– Мы все знаем Павлика. И мать его Полю. И знали бабушку Шуру. Она была большая труженица. И Поля большая труженица. Она работает в связи. Это огромная ответственность. Но справляется, скажем прямо, с честью. Не останавливается на достигнутом, а ищет пути повышения производительности. И вот она вырастила хорошего сына. Его босоногое детство прошло на наших глазах. Потом он уехал в училище, и стал там дипломированным специалистом. Был призван в славные ряды Советской, а теперь уже Российской армии. Сегодня мы встречаем его. Младшего сержанта ракетных стратегических войск. Он достойно отслужил положенный срок, и вернулся в родное село. Спасибо ему за службу, за то, что он нас всех защищал, имея военные тяготы и лишения. За встречу! Предлагаю всем выпить.

– Ура-а! – заревели дядя Миша с Корчагой.

Мать часто мигала, утиралась платком.

Полезли целоваться. Танька жамкнулась ближе, легонько чмокнула в губы. Пашка пытался было пригрести ее потеснее, но она вывернулась, улыбаясь в сторону. Пашку возбудила эта короткая близость, мышцы стало потягивать, глаза прищурились. Это ведь совсем не то, что шалашовки с лагерного питомника, или профуры, с которыми пил водку. У нее все на месте, все чистенькое. А то вспомнишь хриплые голоса, морщинистые беззубые рожи, страх заразиться…

– А теперь предлагаю тост за мать, вырастившую такого прекрасного представителя передовой молодежи. Ведь кто он был, если вспомнить. Просто обыкновенный пацан. А вернулся сержантом, отличником боевой и политицской подготовки. Ему были доверены люди и техника…

Фермера, что называется, несло: как-никак, глава компании, собравшейся по серьезному случаю. Норицын кивнул в его сторону, подмигнул Пашке: «Повело кота на мясо…»

Сыграло, конечно, роль, что мужики к началу застолья были уже поддатые, – потому после третьей рюмки (за покойницу бабу Шуру) все как-то скомкалось, сломалось, и каждый стал толковать и куралесить по-своему. Пашка хотел подобраться к Таньке – но она ловко уходила, пересаживалась, не давалась взглядом, улыбалась в сторону. И приходилось сидеть, слушать гугню Ваньки Корчаги о том, как ему удалось в свое время демобилизоваться.

– Меня ротный не любил. Ну, не любил. Не знаю. И вот составляют списки на целину. Узнаю – меня нет. А ребятам сказали: в часть не вернетесь. Сразу на дембель. Бат-тюшки! А мне здесь до Нового года!.. Сижу в курилке, думаю, – и заходит комбат. Как дела, то-се… Всеж-ки уже старики. И вот я говорю: «Товарищ майор, как так получилось: товарищи уезжают на трудовой подвиг, а я остаюсь. Я комсомолец, а мне не дают внести вклад в закрома Родины. Так обидно!» У него бас густой был, командирский: «Что еще такое? В чем дело?!» «Так нет меня в списках. Может, писарь пропустил, может, машинистка…» «Ну вот что: завтра утром скажешь ротному, что я приказал внести тебя в список. Захочет объясниться – пусть подойдет, я ему шею намылю…» О, как получилось! – ликующе закончил Ванька.

Пашка выдернулся из-за стола и побрел на кухню; тотчас явилась мать, села на табуретку.

– Дай-ко с тобой побуду. К бабушке сходил, помянул?

– Ага. И рюмочку оставил.

– Вот и ладно. Она возрадуется. Сегодня вообще день хороший. Она любила.

– Какой день?

– Как же! Великомученик Стратилат.[1]1
  21 июня.


[Закрыть] Он хороший был святой, змея убил. Тебе бабка не рассказывала?

– А, помню! – сказал Пашка. – Стратилат – грозами богат. Разве это правда? Даже не громыхнуло.

– Может, будет еще… Ты о чем с Юркой-то толковал?

– Так, болтали. Он все к тебе бегает?

– Ага! – мать тихонько засмеялась. – То он ко мне, то я к нему. Как получится. Как сладимся.

– Унеси вас лешак… Аборт-от без меня делала?

– Делала один… Хотела уж оставить: что, думаю, ты после армии вернешься ли, а я тут – кукуй остатнюю жизнь одна… Не решилась. Теперь уж, наверно, больше не получится, годы ведь… Надо внуков ждать. А, Паш?

– С Файкой-то, бабой его, больше не скандалите?

– Че скандалить, когда старые обе стали! Он ведь от нее все равно не уйдет: как же, семья! И ко мне не придет – от своего-то хозяйства в экую халупу! Пускай, как уж есть.

– Чего-то он на вид не больно веселый.

– Прибедняется маленько. Юрка не пропадет, он цопкий. Я потолкую, чтобы он тебя на работу взял.

– Да ну его, ма! Что я – батрак, что ли? Он же меня вылущит и высушит.

– Робить-то заставит, это придется. А куда больше пойдешь, Павлик? Здесь люди теперь только на свой прокорм работают, – да еще паи, землю делят. И без тебя есть кому мотней трясти. Юрка-то – он хоть при деле.

– Так толкуют – скоро таких, как он, снова к стенке становить начнут?

– Ну уж тогда, – помолчав, сказала мать, – лучше на всех нас атомную бомбу бросить. Чтобы всем один конец.

Они пошли в горницу. Там дядя Миша радостно кричал:

– Ка-эк я ево – э-раз! – и на калган! Поднимается, я – торц! Топтал ево, топтал… А через неделю оне с братаном, шофером вытрезвительским, меня хвать – и в ментовку. Давай метелить. Нет уж, шумлю, волки, давайте по закону, закон-от не для вас разве писан?

Окончательно пьяный Корчага все плел бодягу о своем дембеле.

– Нагнали срочников, на кажную дверь по посту с оуржием – не выпускают из вагонов, и все! Целый эшелон. Будто мы бандиты, а не дембеля. И вот стоим на станции, дышим в форточки. Подходит к вагону девчушка-цыганка, лет одиннадцать-двенадцать: «Солдат, хочешь посмотреть?» Трояк кинули – она подол задрала, а под ним ничего нет. Подержала сколько-то, опустила. «Давай еще!» Стояли-то всего ничего, а она полный подол денег утащила – ни за что, считай. А они тогда дороги-ие были!..

– Ну, тих-ха! – Габов стукнул вилкой по стакану. – Давайте-ко нальем, други мои, и выпьем за дорогих наших женьшын…

14

Вдруг на крыльце кто-то затопал; скрипнула дверь, человек прошел по сеням. Открылся темный проем, и новый гость вступил в избу.

– Привет честной компанье! – воскликнул он. – Что, не ждали? Картина Репина, ха-ха. Здорово, ракетчик! Или ты артиллерист? Да не, ракетчик, нынче все ракетчики!

– Проспался, шпынь! – буркнул дядя Юра. – Только тебя, знать-то, и не хватало!

– Кому-то, может, и шпынь, – блеснул глазами одутловатый парень с короткой прической, – а тебе Анатолий Сергеич, друг-земеля, хороший человек. Ну и сиди, и не вякай. А то – сам знаешь!

Стало тихо.

– Злорово, говорю, ракетчик! – Толька Пигалев сунул Пашке ладонь. – Чего насупился? Не узнал, что ли?

– Да узнал…

– Тогда налей, и выпьем за встречу. Должок-от помнишь?

– Какой еще должок?

– Ну-ну! Я ведь что… Было, прошло, хрен с ним… – он придвинул табуретку, подсел к Пашке. – Давай-ко… с приездом!

Пашка сидел ни жив, ни мертв.

– Нно… и как жизнь, как проходит служба в наших ракетных стратегических войсках? – важно спрашивал Гунявый, подмигивая.

– Хорошо… нормально служба! – сквозь зубы цедил Пашка.

– Нор-рмалек? Это окей. Спасибо за службу. Я ведь тоже патриот, вррот малина! Значит – на сержантской доложности? Нно… – и, притиснув демобилизованного, Гунявый жарко дышал ему в ухо: – Я… ты не думай! Глухо! Как в танке! М-малчу. Я не фуфло, ты понял? Все! М-малчу. Ты понял?

Вдруг вскочил и завихлялся по горнице, оттопывая по скрипучему полу:

– Эх, дав-вай! Р-рви, в натури-и!..

Взвыл, стукнув себя по груди:

– Гитару-у! Душа гор-рит, в рот мене хавать! Пр-редо мной, как ико-она, все пр-раклятая зона… Ну! Гитару, я сказал!

– Кто тебе ее припас, в экую-то пору? – сказал Юрка Габов.

– Ну, у вас же просит человек, не фраер. Достаньте! А, не вижу здесь людей…

– Куда они девались, интересно? – зло крикнула Нинка.

– Они… они там, – Гунявый потыкал пальцем куда-то вдаль. – Они страдают. Крики конвоя. Лай собак. Сапоги надзирателей. Знаете ли вы, что такое неволя?

– Дак ведь их туда никто не звал, – скрипнул Габов. – Они сами… я так понимаю… Это ж – такое дело: хошь – в тюрьме сиди, хошь – у себя дома. Однозначно. Бывают, конешно, ошибки – вон Мишка свое ни за что, считай, получил. Но это – иное дело, мы о преступниках теперь толкуем. Где же им место, как не в тюрьме да не в лагере? Другого пока не придумали.

– Ну т-ты, фермер! Гляди, сожгу!

– Я тебя вперед пристрелю, собака! Куражишься! Явился тут! Видно, большую вам дали потачку!

– Ну-ко прекратите! – Пашкина мать застучала по столу. – Это еще что такое?! Вот ведь беда: раньше мужики как сойдутся – так о работе, о хозяйстве, о семье, – а теперь что? Застрелю, порежу, сожгу… Ты, Толька, перестань тут командовать, а то своими руками в шею вытолкаю. У меня сын пришел, отслужил… дай посидеть спокойно, порадоваться. Гляди, я ведь ни твоего ножа, ни спичек не побоюсь.

– Вот спасибо тебе, тетя Поля! – Гунявый картинно поклонился, налил себе водки, чокнулся с нею. – Все… все ты правильно сказала. Слышь, ракетчик! – он толкнул Пашку. – Понял, нет? Мать у тебя – человек!

– Ну, она ладно. А остальные-то кто? – снова возник Нинкин голос.

– Разбираться надо… Дядя Миша разве что – он жизнь знает, тоже в неволе был. Вон тот, – он показал на валяющегося в углу Ваньку Корчагу, – безусловно шлак, ему не надо жить на свете. Насчет прочих тоже серьезные сомнения.

– Хоть бы ты, Толик, солдата не обижал, – тихо сказала Танька Микова. – Он со службы домой вернулся, а ты его так…

– Со службы! – ощерился Толька. – Да ты хоть знаешь, где он служил-то? Сидят, развесили уши: раке-етчик, сержа-ант!.. Ведь он же чекист! Он погоны-то перед домом переменил. Ментяра, дубак!

Дядя Миша даже руками замахал:

– Ну, это ты врешь!

– Да, вру! А спроси-ка ты у него, где мы в последний раз виделись! Не на ракетной ли площадке?

Пашка стиснул зубы, зажмурился. Скаж-жи, какая непруха! Чего боялся больше всего – то и случилось.