Текст книги "Нет жалости во мне"

Автор книги: Владимир Колычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11

Клонящееся к закату солнце слепило, но Алик не прятал глаза, лишь слегка щурил их. Ему нравился этот привет с воли.

Окно в помещении для допросов значительно отличалось от того безобразия, к которому он привык в камере. Здесь окно закрывали железные прутья, толстые, но редкие, а там чего только не было – и кирпичная кладка на две трети проема, решетки в несколько слоев, одна затейливее другой; «реснички», чтобы света белого не видеть. Воздух сквозь такое нагромождение еле поступал, и редкие солнечные лучи могли пробиться до середины камеры.

Сегодня утром с ним общался следователь, а после обеда его снова привели в этот кабинет, но сейчас здесь был адвокат. Не общественный защитник из тех, которого предоставили ему безвозмездно, не тощий пожилой очкарик с лицом вечного ребенка, а очень даже представительный мужчина. Он тоже был в очках, но с дорогой оправой, холеный, упитанный, в приличном двубортном костюме при галстуке. На столе, словно красуясь, стоял новенький кожаный портфель с каким-то фирменным логотипом на бронзовой застежке.

– Здравствуйте, Алексей Петрович! – На губах адвоката теплилась приветливая улыбка, а в глазах стоял крючок вопроса, от напряжений стремящийся вытянуться в знак восклицания.

– Можно просто Алик. И даже на «ты».

– Что Алик, что Алексей Петрович, в любом случае я буду представлять ваши интересы. Зовут меня Павел Андреевич, я твой новый адвокат.

– А старый куда делся?

– Не было у тебя старого адвоката. Была только видимость...

Павел Андреевич пробежал взглядом по раскрытой странице в папке с материалами уголовного дела.

– Юрий Александрович должен был тебя защищать, но, увы, ничего подобного я не наблюдаю. Вы оба – и ты, и он, – вы шли в поводу у следователя. Ты полностью признаешь свою вину. Полностью! А Юрий Александрович должен был тебя от этого отговорить...

– Ну а какой смысл отрицать свою вину? – удивленно повел бровью Алик. – Ясно же, что это я убил и Клименцова, и Юрыгина, и Планидкина. А чистосердечное признание может смягчить наказание...

– Это верно, нет смысла отрицать очевидное. Но я не вижу оправдательных мотивов, смягчающих твою вину... Вот, достал пистолет, выстрелил в Клименцова, затем был Юрыгин, потом под руку попал Планидкин... Достал пистолет... А кто первым достал пистолет?.. Вот, на месте происшествия обнаружен пистолет системы «беретта», судя по отпечаткам пальцев, принадлежал он гражданину Клименцову... Может, он первым достал пистолет?

– Ну, вообще-то первым пистолет достал я. Но Клименцов тоже достал оружие. И мне пришлось в него выстрелить!

– Вот!.. Ты собирался отомстить гражданину Веткину за убийство своего друга Лепехина. Этот факт отражен в деле, это очень хорошо. А вот последовательность, в которой происходили события, увы, не в твою пользу... Ты собирался убить Веткина, для этого и пришел к нему домой. Только Веткина. Когда он увидел пистолет и побежал от тебя, ты собирался броситься за ним, но Клименцов попытался преградить тебе путь, достал пистолет, чтобы выстрелить в тебя. Разве не так?

– Так.

– Выходит, ты стрелял в него в порядке самообороны.

– Ну, может быть.

– Не может быть, а так и было!.. Ты стрелял в Клименцова, а попал еще и в Юрыгина и Планидкина. Ты не просто стрелял, ты защищался, а это уже совсем другая фабула. Тем более что Веткина ты не убил... Да, покушение на его жизнь было, но это уже совсем другая степень вины... И еще, в материалах следствия я не нашел, кем с моральной точки зрения были Клименцов и Юрыгин. А ведь они были крупными криминальными авторитетами, вели преступный, антиобщественный образ жизни. Доказательств их вины перед законом нет, но есть оперативная информация, и она должна быть приобщена к делу. Судья должен знать, против кого ты применил оружие... В общем, напахано здесь много, – Павел Андреевич закрыл папку и хлопнул по ней ладонью. – А нам с тобой придется все это перепахать... Завтра с утра я буду здесь, и мы подробно обо всем с тобой переговорим, выработаем, так сказать, тактику общения со следователем... Не бойся, парень, от расстрела я тебя спасу. Может, еще годков пять или даже десять от максимального срока скину... А пока с тобой пообщается мой помощник... Да, он официально зарегистрирован в качестве моего помощника, – загадочно улыбнулся адвокат. – Юридической силы это, увы, не имеет, но тем не менее я смог провести его к тебе... Удачи!

Павел Андреевич ушел, и тут же в кабинете появился его помощник. Вернее, помощница. Алик даже протер глаза, думая, что Катька ему померещилась. Но нет, с улыбкой до ушей она шла к нему. Может, и не очень красивая, но модная, ухоженная и, главное, эротично соблазнительная. Летний жакет на ней, бежевый, в нежную клеточку, короткая юбка в тон на широких и аппетитных бедрах... Всего три пуговицы на жакетке, и расстегиваются они легким движением руки. Катька справилась с ними еще по пути к не-му – раз, два, три. На счет «четыре-пять» она вообще осталась без верхней одежды. Бюст у нее не самый высокий и упругий, но это женская грудь. Женская!..

Не успел Алик опомниться, как сам остался без футболки. Оголенной грудью Катька прижалась к его обнаженному торсу, губами потянулась к уху, распаленно прошептала: «Хочу!» А уж он-то как хотел. Две недели в тюрьме – все равно что год на воле. Выходит, у него целый год не было женщины...

Он подхватил Катьку на руки, усадил на стол, задрал ее ноги к своим подмышкам, полез к ней под юбку, а там горячая и свободная дорожка.

Катька соскучилась по нему так же сильно, как он – по сексу. Ее эмоции били через край, стонами выплескивались наружу. Алику приходилось закрывать ей рот – то рукой, то губами: он боялся, что конвоир услышит ее и обломает все на самом интересном месте. Но никто их не потревожил. К тому же все закончилось очень быстро...

– Ты не переживай, я еще к тебе приду, – смущенно улыбнулась Катька, правой рукой застегивая пуговицы на блузке.

– Как ты вообще смогла сюда пробраться?

Он хотел, чтобы она перебралась на место адвоката, но она так и продолжала сидеть на столе, удерживая его за шею левой рукой.

– У Павла Андреевича связи, он все может. Только плати.

– А кто платит?

– Отец... Он меня чуть не убил, когда узнал, куда пропал его «наган». Под домашним арестом держал. Потом успокоился. Ты же не сказал, откуда у тебя оружие.

– И не скажу.

– Он будет платить, пока ты будешь молчать.

– Я и без того ничего не скажу.

– Я знаю, ты хороший... Хотя и дурак...

– Давай без этого, – поморщился он.

– Дурак, дурак... Понесло же тебя на этих сволочей... И не говори, что так надо было.

– Я вообще молчу.

– Эх, Алик, Алик...

– И ты молчи. Не доставай.

– Буду доставать. В хорошем смысле. Я от тебя не отступлюсь. Все для тебя сделаю. Вот, с адвокатом помогла, передачи носить буду. Я с одной бабкой договорилась, она тут рядом живет. Она с утра очередь на передачи занимает, а потом за деньги продает. И мне продавать будет, чтобы у тебя всегда все было... Ты мне скажи, что тебе нужно. Может, носки шерстяные, а?

– Летом? Носки шерстяные? – поморщился Алик.

С одной стороны, он был рад, что Катька взяла над ним шефство, но с другой – ему не улыбалась мысль, что девушка набивается к нему чуть ли не в жены. Отсюда и раздражение.

– Ну а что, в камере у вас, наверное, сыро.

– Ага, и сама камера на пять метров под землей. И холодина как в холодильнике, – саркастически усмехнулся он. – Нормально все у нас. И носки шерстяные не нужны... Пока не нужны...

– Вот я и говорю, сейчас не нужны, а потом осень будет, зима...

– Потом снова лето... Второе, третье,… вечность... Попал я, Катька, конкретно попал, – угнетенно уронил он голову на грудь.

– Ничего, ничего, я всегда рядом... Я же не какая-то там Сашка...

– А что Сашка? – встрепенулся он.

– Ну, она ж у тебя не была, – ехидно усмехнулась она.

– Не была... Потому что она сейчас в Москве.

– Кто тебе такое сказал?

– Ну, она говорила, что после выпускного уедет.

– Не знаю, что там она тебе говорила, но я твою Сашку вчера видела. К маме твоей шла, а она навстречу – вся из себя, никого вокруг не замечает. Черный «Мерседес», какой-то мужик, дверцу открыл, за руку ее взял и в машину... Чем она там с ним занялась, я уже не знаю...

– Что за мужик?.. Хотя мне все равно... – занервничал Алик. – И совсем она не моя...

– Ревнуешь? – пристально посмотрела на него Катька.

– Еще чего!

– А если меня на «Мерседесе» возить будут?

Алик едва не ляпнул, что ему все равно, с кем она будет крутить романы. Но глупо было прогонять курицу, которая несла для него золотые яйца.

– Убью, если узнаю.

– Меня убьешь? – Ей бы испугаться, а у нее улыбка до ушей.

Все правильно, собирается убить – значит, любит.

– И тебя, и с кем ты там...

Ему пришлось отвернуть от нее голову, чтобы она не увидела фальшь в его глазах.

Катька порывисто прижалась к нему и жарко прошептала на ухо:

– Не надо никого убивать. Ни с кем я не буду. Тебя дождусь...

– А если мне двадцать лет впаяют? – растроганно спросил он.

Как бы ни относился он к Катьке, он хотел, чтобы она ждала его. Ему нужна была поддержка не только материальная, но и моральная. Ему нужен был человек, на которого он мог бы рассчитывать, как на самого себя.

– Ничего, и двадцать лет ждать буду, – не моргнув глазом, заверила она.

– Эрика всего на два года забрили, – вспомнил он.

Лучше бы он вместе с ним в армию пошел. Что такое два года по сравнению с вечностью?

– Ну, и кто его ждать будет?.. Ирка парня себе нашла, там у них все серьезно, замуж за него собирается...

– А ты, значит, будешь меня ждать?

– Да, и замуж за тебя пойду, – как о чем-то само собой разумеющемся сказала она.

– Когда дождешься? – с невольным чувством облегчения спросил он.

Вечность никогда не закончится, значит, Катька его не дождется – и не поженятся они.

– Зачем ждать? В самое ближайшее время все оформим.

– Шутишь?

– Нет... Я уже узнавала, без жены в зоне пропадешь. А когда жена есть, то и длительное свидание можно с ней получить. Буду приезжать к тебе, будем любить друг друга...

Даже если бы Алик и захотел сказать, что не любит он Катьку, язык бы у него точно не повернулся. Как ни крути, а она готова была пожертвовать своей судьбой ради него...

На следующий день Павел Андреевич заставил Алика изменить свои показания, после чего сопроводил его на допрос к следователю, проследить, чтобы он по неопытности не дал маху.

Оказалось, что Алик вовсе не собирался никого убивать. Игоря Веткина он хотел всего лишь на-пугать, но так вышло, что на лестничной площадке перед его квартирой столкнулся с его криминальными шефами, которые попытались применить против него свое оружие. Пришлось защищаться... Ну а потом он, зная, что в револьвере закончились патроны, догнал Веткина и произвел имитацию выстрела...

Оперативную информацию на покойных Клименцова и Юрыгина предоставил адвокат, и в этом ему здорово помогла Катька, а если точней, то ее влиятельный родственник из органов.

В декабре девяносто второго начался судебный процесс, а в январе девяносто третьего Алику за-читали приговор – лишение свободы сроком на десять лет в колонии строгого режима. Всего лишь десять лет, и всего лишь строгий режим, а ведь могли дать все двадцать особого. Или даже намазать лоб зеленкой.

В тот же день его перевели в блок для осужденных, а еще через неделю он сочетался законным браком с Катькой. Свадьбы как таковой не было, да он в ней и не нуждался. Главное, чтобы в тылу оставался надежный человек...

О Сашке в тот день он даже не думал. Она устраивала свою судьбу, а о нем давно уже забыла. Зачем она ему такая?

Часть вторая

Глава 12

Раз – лег, два – отжался... Раз-два... Раз-два... Никто не заставлял его напрягать мышцы, сгонять с себя по семь потов за день. Никто и ничто, кроме собственной воли... Раз-два, раз-два... Сто отжиманий за один раз. И это на пустой желудок. В карцере не забалуешь, здесь из мясного только крысы, а так – хлеб и вода... Раз-два... Все, на сегодня хватит.

Алик оторвался от пола, голый по пояс, подошел к ржавому умывальнику. Вода теплая, рыжая от растворенного в ней железа, но лучше что-то, чем ничего. Намочил голову, ополоснулся.

Он еще молод, ему всего двадцать восемь. Впереди целая жизнь. И не зря он работал над собой – набивал удары, наращивал мышцы. Вот-вот прозвенит звонок, и он выйдет на свободу не каким-то там уголовником с чахоточной грудью и коричневыми от чифиря зубами, а человеком с благообразным лицом и атлетической фигурой. Глядя на него, никто не скажет: вот, смотрите, зэк после отсидки...

– На, браток, вытрись!

Широкоплечий здоровяк с драконами на плечах протянул ему чистое казенное полотенце. Если бы не скрытая в глазах ухмылка, его дружеский жест можно было принять за чистую монету.

– Да нет, оно тебе самому пригодится! – косо глянул на него Алик.

Четырнадцать суток в камере штрафного изолятора он провел в полном одиночестве, но вчера вечером судьба в лице лопоухого надзирателя принесла ему соседа – отмороженного амбала из третьего отряда. Алик хорошо знал эту породу безмозглых бакланов, живущих по принципу «сила есть – ума не надо». Таким баранам в принципе все равно, кто ты – уважаемый вор или честный мужик, они готовы опустить ближнего одной только забавы ради – насмеяться, растоптать. А то, что рано или поздно сами могут угодить под пресс, им все равно, потому что они привыкли жить сегодняшним днем.

Алик не был вором, но к блатной прослойке принадлежал, жил чисто по понятиям, отмороженностью мозгов не страдал. К злостным отрицалам себя не причислял, но и работать страх как не любил. И в карцер попал по этой причине: набил морду бригадиру, посмевшему наехать на него за то, что не был выполнен дневной план. Явление, в общем-то, для него привычное, но зачем его этим попрекать? Ведь лишили его права отовариваться в ларьке, длительные свидания не разрешают – неужели этого мало, чтобы наказать нерадивого? Зачем было на него варежку разевать, ведь известно же, что Алик Наган не выносит, когда на него кричат...

– Ну, могло бы и пригодиться, – кивнул амбал. – Но тебе нужней, ты вон мокрый какой. Силу качаешь, да?

Алик не ответил. Повернувшись к амбалу спиной, на какое-то мгновение он застыл, а потом вдруг, разжавшись словно пружина, привел в движение правую ударную ногу. Пятка со всего маху врезалась амбалу в подбородок, тараном прошла дальше... Отморозок сначала ударился затылком о стену, затем бесчувственно сполз на пол.

Казалось бы, человек предложил ему полотенце, что в том плохого? А плохо то, что казенное полотенце для того и годится, чтобы им пользовались лагерные петухи после сеанса. Такие полотенца называют вафельными вовсе не потому, что оно шероховатое и в клеточку... Вытрись Алик этим дерьмом, и его самого можно причислять к разряду опущенных, делать с ним всякие мерзости. Видно, девочку захотел баклан, да не понял, на кого нарвался.

Алик поднатужился, подтащил тяжелое бесчувственное тело к дальняку, сунул голову в обсервационную чашу, в таком положении его и оставил. Мало ли, вдруг опомоенному чмырю пить захотелось. А на то их и зовут помойками, потому что пить и есть они привыкли с унитаза... Завтра же об этом случае узнает весь лагерь, и баклан автоматически перейдет в касту обиженных. Опустят его до конца или нет, это уже от него зависит. До полного контакта дело может и не дойти, но, по-любому, жизнь для этого барана превратится в ад...

Алик подошел к дощатому полоку, пристегнутому к стене на замок, снял с гвоздика свое полотенце – мягкое, пушистое, легко впитывающее влагу... Пусть он и лишен отоварки в ларьках, но у него есть Катька, которая шлет ему посылки с завидной регулярностью. И на свидания к нему ездит стабильно – раз в полгода, как по расписанию. Да, его лишают возможности видеться с женой, но Катька на редкость пробивная баба, и деньги у нее всегда есть – свой бизнес, приличный доход; кто бы в этом сомневался. В общем, она к самому хозяину подход нашла, так что со свиданиями без проблем...

Он вытерся, натянул футболку, сел на железный столбик, на который в час отбоя опускались нары. Хреново в ШИЗО, но сегодня его должны выпустить. А через три недели ему вообще должны дать зеленый свет на волю. Катька приедет за ним на машине, увезет домой. У нее квартира своя в Петрополе, говорит, шикарная, он приедет и убедится в том своими глазами. Там у нее все есть – и телевизор плазменный в полстены, и домашний кинотеатр с каким-то заморским долби-звуком. Будет Алик лежать на кожаном диване, и пусть его долбит звук, а не кум со своим проклятым режимом...

Дверь открылась, и придавленный жизнью прапорщик показал Алику на выход.

– Давай, Перелес, на склад за вещами... А этот чего так? – увидев обиженного, спросил он.

Отмороженный баклан уже очнулся, но так еще и не пришел в себя. Сидит у дальняка, качает отбитой головой, тихонько поскуливает.

– Обед у него, начальник, не видишь, что ли?

– А-а, ну-ну... Сегодня ты без обеда, но там на складе две дачки..

В словах прапорщика содержался намек – дескать, неплохо было бы поделиться, но Алик сделал вид, что не заметил этого. Ментов подогревать – себя не уважать. Пусть лучше посылки к черту сгниют, чем он хоть кроху им отдаст.

Впрочем, посылочные ящики были пусты наполовину и без того. Кладовщик из обслуги глаза отвел, но молчать не стал.

– Это, приходили тут, рылись...

Кто приходил, кто рылся – этого он не сказал, но и так было ясно, что без ментов здесь не обошлось.

– Смотри, узнаю, что твоя работа, убью, – тихо, но внушительно сказал Алик.

В отличие от недавнего соседа по карцеру, кладовщик знал, с кем имеет дело. И невольно съежился под его суровым взглядом.

Алик мог не только дать в морду, но и убить. Приходилось ему сводить счеты с обидчиками. Одного придушил, второму заточку под сердце загнал. Закон волчьей стаи – не ты, так тебя. В таких делах – главное не засветиться, чтобы срок не добавили. Но Алик делал все аккуратно, поэтому скоро выходит на свободу. И черт с ними, с этими посылками, скоро, по-любому, наестся от пуза.

Отряд был на работах, и в огромной камере людей было немного. Угловой, он же смотрящий – на своей шконке, отдыхал после сытного обеда. Он был единственным из отрицал, кому разрешалось находиться здесь. С остальными хозяин церемонился гораздо меньше – пришел в промозону, а там уже решай, работать или нет. Если ты отрицала в авторитете, может, начальство еще и закроет глаза на твои принципы, а значит, не сразу закроет в ШИЗО. А если ты начинающий, то готовься страдать за свои понятия...

В камере стояла тишина. Смотрящий почивал, и никто не смел потревожить его сон, тем более новички, которых, видимо, совсем недавно привели сюда из карантина.

Алик тоже старался не шуметь. Может, он и не самый большой авторитет в камере, но Соленый определенно его уважал. Что, впрочем, не давало ему права будить его.

Он молча прошел мимо новичков, мирно сидящих на корточках возле своих коек, взглядом случайно остановился на одном. Знакомое, кажется, лицо.

Все содержимое двух посылок уместилось в одну коробку. Самое ценное исчезло, но сигареты, сало, конфеты и орехи тоже неплохо, и на общак будет что отдать, и на обмен выставить или даже на карточный кон бросить. Алик поставил коробку на свою койку, вернулся к новичку, сел напротив него.

– Я тебя знаю?

– Откуда ты можешь меня знать? – с достоинством в голосе ответил парень.

Он был примерно одного с Аликом возраста. Бритая налысо голова, хлипкие выцветшие брови, маленькие глаза с желтоватыми белками, огромный нос в форме баклажана. Широкие от природы плечи, крепкие волосатые руки. Взгляд плотный, стойкий – как у человека, уверенного в себе, но ясно понимающего, что силы его далеко не безграничны.

– Вот я и думаю откуда... Из каких мест?

– Из Петрополя.

– Ну, так и я из Петрополя, земляк, значит.

– Да ладно... А с какой улицы?

– С Грибоедова я.

– А я на Веселовского жил.

– Ну да, это рядом, в новом микрорайоне... Ну, раньше он был новым. А наш квартал так и остался старым, – с ностальгической интонацией в голосе сказал Алик.

Выяснилось, что парня звали Тимохой и что когда-то он ходил на ту же дискотеку, что и Алик. Знакомы они не были, но друг друга видели, потому и запомнилось Алику его лицо.

– А сюда за что командировали? – скорее для приличия, нежели из любопытства спросил Алик.

– Да козла одного чуть не замочил, – неопределенно махнул рукой парень. – Покушение на убийство повесили.

В подробности он вдаваться не хотел, а настаивать Алик не собирался – не по понятиям это, лезть в душу к арестанту.

– Сколько навесили?

– Семерочку. Полгода уже отмотал, шесть с половиной осталось, – уныло вздохнул Тимоха.

– Ничего, у меня тоже шесть с половиной когда-то было, вернее, оставалось, а сейчас и вовсе ничего не осталось. В этом уже месяце на волю. Будет и у тебя праздник... Если доживешь...

– Что значит если доживешь? – насторожился парень.

– Ну, это типа присказка такая... Хотя реально можешь не дожить. Народ у нас тут суровый, если вдруг что не так, могут и на перо поставить...

– Да это я знаю... И понимаю... – успокоился Тимоха.

– А что же тебя тогда напрягает? – пристально посмотрел на него Алик.

– Да нет, ничего... – поспешно мотнул головой парень.

– Может, косяки там за тобой какие-то? Ну, с воли.

– Да нет, нет, какие косяки?

– Ну, нет так нет...

Алик потерял интерес к земляку. И вовсе не потому, что у того была какая-то тайна от него. Просто не хотел он сближаться с кем-то. Привык уже к тому, что в зоне каждый за себя. Да и спокойнее так, а то вдруг сдружится с тем же Тимохой, а завтра его придется убить, потому что он гад – и по жизни, и по решению воровского схода. Он, конечно, не торпеда и никогда ни на кого не ишачил, но мало ли как карта ляжет.

Чем меньше времени оставалось до заветного звонка, тем дольше тянулись дни. Прошла одна неделя после карцера, потянулась вторая, и на ее исходе Алика вдруг вызвал к себе смотрящий зоны.

Это был старый, прожженный зоновскими суховеями вор, крепкий снаружи, но гнилой изнутри. Алик слышал о его болячках – туберкулез, цирроз печени, трофическая язва на ноге. И это при всем при том, что Седой конкретно сидел на игле; поговаривали, будто у него ВИЧ-инфекция. Как бы то ни было, зону он держал крепко, и сам хозяин всерьез считался с ним.

Седой был под кайфом – остановившийся взгляд, суженные зрачки, блуждающая улыбка. На плечах стеганая телогрейка, на ногах валенки, а ведь лето на дворе. На столе дымился стакан чифиря смоляной черноты. Вор подал знак, и его торпеды очистили котельную, которой он заведовал согласно штатному расписанию и в которой не только дневал, но и ночевал.

– Присаживайся, Наган, – пригласил он, показав на свободный стул за столом. – Разговор у меня к тебе. Касатон тебе привет с воли шлет.

– Э-э, это, конечно, делает мне честь, – напрягся Алик.

– Касатон – большой человек, – кивнул вор. – А ведь я знал его, когда он еще совсем молодой был. С малолетки к нам в дом пришел, злой, ершистый, я ведь воспитанием его занялся... А сейчас он уважаемый вор... И твой крестный, да?

– Ну да, он меня крестил...

– Сам Касатон тебя крестил, Наган, – нахмурился Седой. – А ты ничего так и не понял. Мог бы уважаемым жуликом стать, а нет, не по душе тебе воровская дорога. Вроде бы и наш, но все же сам по себе... Ну да ладно, у каждого свой путь. Не хочешь в люди выбиваться, не надо... А вот Касатона ты уважить должен. Все-таки крестный твой, обязан ты ему многим...

– Чем конкретно?

Касатон действительно в свое время отписал маляву по его душу. Поэтому в лагере Алика встретили хорошо. Но ведь он и сам с усам, и косяков за ним не было, чтобы его могла ждать здесь плохая встреча. Может, и не плотно прибился он к воровскому берегу, но в зоне его уважали. И не Касатона это заслуга, а его собственная. Потому что сам он себя правильно ставил и держал...

Ладно, если бы вор защитил его от черняховских торпед, которые могли прийти за ним, чтобы отомстить за Вячика и Мироныча. Но никто и не пытался ему за них отомстить, так что и по этой части помощь Касатона была чисто символической.

– А это тебе самому лучше знать, – скрестив на груди руки, нахмурился вор.

– Ну да, знаю...

В принципе, он обязан был Касатону. Именно это и настораживало. Неспроста Седой разогнал разговор с такого бугра.

– Что я должен сделать? – спросил Алик, исподлобья глянув на смотрящего.

– Сделать, – кивнул вор. – Человечка одного. Наглухо... Это не моя воля, это просьба Касатона. Так что, если откажешься, слова тебе не скажу. Сам потом с Касатоном разбирайся. А тебе на волю скоро или я что-то путаю?

– Да нет, скоро уже совсем... А что за человек?

Катька говорила, что Касатон в Петрополе большой человек. Бизнесом он конкретно не владеет, нигде его не видно, но все о нем только и говорят. Катька утверждала, что сам городской мэр – его ставленник. И во всех властных структурах сидят его люди... Словом, ни одно золотое яйцо в городе не снесется без его личного участия или хотя бы благословения. И если Касатон заточит на Алика зуб, жизни ему не будет.

А он должен был думать о себе. Только о себе самом и ни о ком больше. Потому что никому он и ничем не обязан в этой жизни. Ну, родители, Катька, опять же Касатон с его символической помощью – все, больше никто ни в чем ему не помогал. Никто – ни государственные чины, которые упекли его в зону, ни просто люди, ни тот са-мый человек, которого он теперь должен был приглушить. На весь мир он злой, и никого ему не жаль.

– Ты его должен знать, он из твоего отряда. Этапом недавно пришел. Земляк твой, из Петрополя. Тимоха его зовут...

– Знаю такого, – ни одна черточка не дрогнула на лице Алика.

Как чувствовал он, что лихо какое-то за Тимохой и что именно ему решать с ним вопрос.

– Срок у тебя месяц, – сказал вор.

– Гораздо меньше, чуть больше недели, – поправил его Алик.

Совсем немного оставалось ему до звонка, но что, если он зажмурит Тимоху, а кум прижмет его за это. Тогда суд и новый срок... Но как быть, если плакат над воротами контрольно-пропускного пункта требует от зэка выходить на свободу с чистой совестью? А как может совесть быть чистой, если Алик не исполнит заказ своего благодетеля? Как он будет в глаза ему смотреть?.. А ведь еще придется испить из колодца, в который он мог послать плевок непослушания.

О том, что натворил Тимоха, он спрашивать не стал. Не его это дело. Заказ принят, и он должен его исполнить... Если бы он сразу отказался от дела, Седой, может быть, и отпустил бы его с миром. Но вор назвал имя человека, которого приговорил Касатон. Это значило, что путь на свободу для Алика лежал только через труп Тимохи. Что ж, он готов. Жизнь такая – каждый за себя, и всем на всех наплевать. Что здесь, в зоне, что там, на воле...

Четыре дня он готовился к тому, чтобы исполнить Тимоху. Нашел укромное место в промзоне, где можно было сделать это без помех. Открытое небо, только железная балка над головой, с одной стороны серая бетонная стена с колючей проволокой поверху, с другой – штабеля обрезной доски, сырье для производства. Сюда он и позвал Тимоху.

– Я на этой неделе на волю выхожу, – предложив ему сигарету, сказал он.

– Да я слышал, – кивнул парень.

От предложения сигареты он отказался, сунул в рот свою.

– Ну, если слышал, чего не подходишь?

Алик присел на один ящик, ему показал на другой. Тимоха сел к нему боком, как будто для того, чтобы не смотреть собеседнику в глаза.

– Или тебе весточку некому передать?

– Ну почему же, есть. Только она сама должна подъехать.

– Кто она, весточка?

– Да нет, ласточка, – себе самому улыбнулся Тимоха. – Анжела ее зовут, невеста моя... На этой неделе сюда жду.

– Тебе ж еще рано на свиданку, полгода не прошло.

– Ничего, я с отрядным договорился. Он мужик неплохой, отпустит на часок. Если полтора плана гнать буду... Мне уже идти надо, работа стоит...

– Да ладно тебе, посиди еще чуток... Может, я твою Анжелу потом домой провожу, а? Чего она одна обратно будет ехать? Лихих людей нынче много...

– А вот этого не надо! – нахохлился парень.

– Чего? Боишься, что пригну ее ненароком? – ухмыльнулся Алик. – Типа с голодухи, да?

– У тебя ничего не выйдет... А если силой попробуешь взять, выйду, найду тебя и как бешеного пса пристрелю! – сжав кулаки, прошипел Тимоха.

– Да остынь ты, утюг! Ничего с твоей Анжелой не будет. Я не такой. Да не дадут мне. За мной жена приедет. Место в машине будет свободное, вот я и подумал, может, подругу твою подвезти...

– Она и сама на машине будет, – успокаиваясь, сказал парень.

– Круто!

– Бизнес у меня был... И еще пока есть... Она за ним смотрит... Мы пожениться собирались, не успели... Тут это сволочье позорное...

– Что, бизнес отобрать хотели?

– С чего ты взял? – насторожился Тимоха.

– Ну, на кого-то ж ты покушался. Или это уже другая тема?

– Да нет, тема та... И бизнес отобрать хотели, и Анжелу опустить... В общем, темная история...

– А Касатон здесь каким боком? – как бы невзначай спросил Алик.

– При чем здесь Касатон? – Тимоха дернулся так, как будто увидел гадюку под ногами.

Он резко повернулся к Алику, в упор уставился на него.

– Думаешь, если я здесь, то ничего не знаю, что там, в Петрополе делается? У меня жена в бизнесе, она тоже Касатона боится. А почему? Потому что он может этот бизнес отобрать...

– Он может, – снова стал успокаиваться парень. – Он все может... У него везде щупальца. Если вдруг что не так, жди беды... Ко мне беда пришла, но я себя отстоял...

– Так ты что, самого Касатона замочить хотел?

– Нет, кента его... И не покушался я на Полторанина. В смысле, не заказывал. Само собой получилось. Разговор на повышенных тонах, слово за слово, а у меня пистолет под рукой. В общем, было дело... Еще тот козел! Такой же весь гладкий, как и Касатон, зализанный, слова по фене не скажет. В театр, ля, ходит, – Тимоха зло сплюнул себе под ноги.

– В театр?

– Ну да, у нас в Петрополе театр есть. А ты не знал?

– Да что-то слышал, – пожал плечами Алик.

– В нашу молодость о нем никто и не знал, – с обличительной ухмылкой глянул на него Тимоха. – В наше время Мельпомена отдыхала. А сейчас она в Петрополе на взлете. Касатон наш городской театр конкретно поднял. Можно сказать, из руин, а если точней, то из долгостроя. Еще при совке строить начали, да похерили все, а Касатон и деньги нашел, и все такое...

– Типа меценат?

– Ну, типа того. У него там своя Мельпомена, он ее откуда-то из Москвы выписал. Она у него там в театре прима, все вокруг нее вертится. Не станет ее, не будет и театра... Но дело не в том.

– А в чем?

– Да в том, что Касатон – сволочь редкостная.