Текст книги "Наследие"
Автор книги: Владимир Сорокин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Она всхлипнула и посмотрела на мир окружающий сквозь слёзы. Над ней в полутьме серел потолок купе. Поезд шёл медленно. Покачивало слегка. Аля вытерла слёзы. И увидела свой покалеченный палец. И слёзы снова пришли. Она плакала в полумраке, плакала, чуть всхлипывая. На соседней кровати заворочалась Тьян. Аля вытерла слёзы. И глубоко вздохнула. Повернула голову и глянула на полузашторенное окно. За окном купе брезжил рассвет.
Часть II
Партизанский отряд “УЁ”
К солнца восходу в долину съехали.
И, несмотря на ещё срединный морозный февраль, с восточных сопок проплешеватых – весной потянуло: задул ветер бора с океана, пришёл на смену северной сарме.
Свежий ветер.
Влажный.
И сразу:
– Стой!! Сле-зай!! Рас-пределись!!
Голос комотряда всегда до каждого доходит. До всех ста двадцати девяти. Пронзительный. Свербящий. Сверлит воздух морозный над твёрдым белым настом красным сверлом.
– Тройки!! Нож!! Мётлы!! Зарядный!!
Зашевелились все, с саней сваливаясь. Ко-мотр и комиссар, как всегда, на своих санях, гнедой широкогрудой парой запряжённых. Комиссар спешился, комотр встал на санях в небольшой рост свой, от крика выгибаясь привычно:
– Лопаты!! Нож!! Плетухи!! Розенберг, головой отвечаешь!!
– Есть, товарищ комотр!
– Молотилин, Рябчик – нож!!
– Есть, нож!
И сильней изогнувшись, на ручные часы глянув:
– Время пошло!!!
И, словно в напоминанье, – первый луч солнца сверкнул на рельсах.
Полотно железной дороги вытянулось в долине между западными и восточными сопками. Западные густы лесом, восточные – лысоваты, редколесны: забористый ветер с океана достаёт.
Отряд сыпанул по насту к железке. Лопаты в снег врезались, плетухи наполнялись, нож молотилинская тройка потянула, снег им загребая.
Пыль снежная на солнце золотом вспыхнула.
Стали полотно засыпать.
– Ровней!! Без комков!! Глаже!! Родней!!
Комотр командовал.
Комиссар, тучный, рослый, кадило запалённое из ящика вытянул, захрустел унтами к полотну железки.
Солнечные рельсы стали снегом заваливать. Ровняли лопатами, оглаживали метлами, чтобы родней лежало. Как бы – ветром нанесло.
Комиссар вдоль полотна пошёл, кадилом отмахивая:
– Одоление супостатов, супротивных правде, силе и воле Божьей, победу над врагами пошли нам всем, Господи!
За ним следы мётлами заметали, чтобы чисто было.
А солнышко февральское поднималось, сопки плешивые золотя.
С железкой покончив, развернули-поставили танковые сани, посрубали ёлочки, замаскировали. На мощных санях, шестёркой лошадей тащимых, – китайского танка белая башня. Ёлочки скрыли быстро, только дуло ротово высунулось. 150 мм.
– Заряд!!
Подвёз на маленьких саночках старик Басанец ящик с шестью снарядами – всё, что осталось.
Танкисты – Моняй и Паниток – пушку синим бронебойным зарядили.
Наводчики – Шуха и Прьпун – к приборам приникли.
– Маскировка!!!
Отряд в снег зарылся. Опыт есть. Лошадей с санями – в ельник.
– Тишина!!!
Всё смолкло в долине. Зимние птицы перекликнулись робко.
Прошло время.
Ещё прошло время.
И ещё прошло время.
И запыхтел чёрным дымом паровоз. Слева.
С востока. По солнечным лучам:
пых!пых!пых!
И тормозить стал сразу: занос.
– С нами Бог! – Комиссар перекрестился, под снегом ворочаясь.
Поезд встал.
– Пли!!!
Выстрел. Точно! Опытные Шуха с Прыгуном – на высоте. Разнесло боевой второй этаж поезда. Башня с пушками прочь отлетела. И сразу —
Второй выстрел: в казарму.
Взрыв.
Точно!
Комотр подосиновиком из снега полез:
– Вперёд, герои УЁ!!!
Комиссар с телом грузным – боровиком:
– С нами Бог, братья!!
Отряд восстал из белого, воздух пылью снежной золотя. И с рёвом – к поезду.
Долго добивать охрану покалеченную не пришлось. Этих и в плен не берут.
И вскоре —
комотр с комиссаром шли делово вдоль цепи партизанской, поезд на мушках держащей.
Партизанский отряд “Уссурийские ёбари” лейтенант-морпех ДР Иван Налимов слепил ещё во время войны из дезертиров, на газе сидящих. Комиссар Богдан Оглоблин, расстриженный за “злостное и рецидивное мужеложество” настоятель церкви Николая Чудотворца в селе Чугуевке, прибился к отряду сразу после Иссык-Кульского мирного договора, положившего Трёхлетней войне конец. Налимов невысокий, худосочный, с редкой бородкой. Оглоблин – человек-гора, широкий, пузатый, борода густая на груди караваем лежит.
Отряд по сопкам обретался, грабя и ебя всех встречных и поперечных. Некоторые из них прибивались к отряду. Проводились также налёты на деревни и поезда, вылазки ночные в города за газом.
Пассажиров всех из вагонов повывели. Ставили – лицом к поезду, руки на вагон.
Подлетели с визгом Полозовым командирские розвальни. Комотр взошёл на них, руки вдоль лядащего тела вытянув:
– Товарищи партизаны!!
Замерли все сто двадцать девять с оружием в руках.
– С победой вас!!! Ура!!!
– Ура-а-а-а-а!!!
Понеслось по долине, от сопок отражаясь. Комиссар богатырский, тучный рядом с санями, да и так выше комотра:
– Братия во Христе, православные партизаны! Даровал Господь нам победу снова, ибо правильным путём следуем, на добро опираемся, мировому злу противостоим! С нами Бог!!
– С нами Бог!!!
Командир воздуха морозного в грудь тщедушную набрал:
– Мас-ки!!!
Зашевелилась цепь: оружие – за спину, маски – с пояса.
Надели маски партизаны.
– Засос!!!
Сокровенное, предвкусительное: звук всосанного газа.
Раз!
Два!
Три!
Только три.
За четвёртый всос – изгнание из отряда. Газ – главное УЁ-сокровище. Дорогое во всех смыслах.
– Разде-вай!!!
Сто двадцать девять пар рук в пассажиров вцепились: порты вниз, юбки кверху.
Кто запротивился – тах! тах! тах! – в упор, на месте.
Разговор крутой: три трупа – сразу в отвал.
Остальные – стоят, об поезд оперевшись.
Вскрики – возгласы:
– Ребяты, я беременна!
– Не помеха!
– Я граф Сугробов!
– Это хор-р-рошо!
– Она девочка!
– Детей не ебём! В обоз!
– Не надо, парни!
– Надо, дядя!
– Парни, а вы… в писю?
– Нет, красавица! Повыше!
– Я умру!!
– Хоронить не будем!
– Я денег дам!
– Не в деньгах счастье!
– У меня там рана!
– Затянется!
– Товарищи, я машинист!
– А я часовщик!
– Вы убийцы!!
– Мы, тётя, ёбари!
Адския-я-я-я-я-я!!! Уссурийския!!
Началось.
Сладкий миг, ради которого вся работа боевая, вся жизнь лесная, вся скрытность партизанская, ночные переходы, страдания, холод, мошка, вши, жертвы, раны да лишения.
Парторяд ебёт пассажиров.
Солнце уж всю долину затопило, снег плотный блестит рафинадом, небо голубое, высокое.
Стоны, вскрики, вопли.
И рычание победное.
Возле паровоза на снегу – гуртом сидят лишние, человек двадцать. Ждут очереди.
Командир с комиссаром – к ним.
Пальцами – ты! И ты!
На Жеку палец комотра показал, на Геру – комиссара. Жека со снега встал, быстро штаны приспустил:
– Командир, у меня в жопе алмазы.
– Чего?
– Алмазы якутские. Уд по ходу ободрать можно.
Повернулся Жека: на его ягодицах поджарых татуировки – два чёрта с лопатами совковыми в руках. А в лопатах – алмазы блестят. Наклонился кочегар, ягодицами задвигал, как при ходьбе. От движения черти стали алмазы ему в верзоху закидывать.
Командир усмехнулся:
– Шутника в обоз!
И на Геру:
– Встать!
Гера сидит спокойно:
– Не дамся. Стреляйте.
– Ты кто?
– Разжалованный штабс-капитан ВДВ ДР.
– Десантура? Штабной? В обоз его! Пригодится.
И на пленного солдата:
– Ну-ка, становись к паровозу, служивый!
Русоволос солдат, с простым лицом русским, нос картошкой рязанской. Встал, покорно штаны скинул.
Комиссар выбрал себе мужика попухлявей, из пассажиров. Похоже – купец. Перепуганный, крестясь и подвывая, порты спускает.
– К паровозу! Становись!! – Голос комотра воздух сверлит.
Двое со штанами спущенными к тендеру тёплому встали, оперлись. У солдата задница плоска, как доска, у купца – каравай пшеничный.
У комотра уд жилистый, кривой, недлинный. У комиссара – дубина мясная.
Вставили.
Купец завопил.
Солдат застонал.
Комотр и комиссар и ебут по-разному, как и говорят: один быстро, жадно-напористо; другой – протяжно-обстоятельно.
Сладка зимняя ебля под газом! Быстро не кончается. Крики, стоны, рычания.
Идёт дело горячее.
Уж и кровь на снег брызжет, и бесчувственные валятся, а новые из лишних к поезду встают. Уж и до смерти заёбанные с насыпи катятся, и кости трещат, и связки горловые от крика садятся, а партизанские тела всё раскачиваются жадно:
еть!еть!еть!еть!еть!
Ненасытны адские уссурийские ёбари.
Потому как – этим и живут.
Эту страсть в себе и носят, месяцами по сопкам перекатываясь.
Купчина комиссаров, навизжавшись, замертво валится. Елда мясная, окровавленная на солнце блестит.
– Следующий раб Божий!
Перст указующий комиссаров неумолим.
Следующего пассажира к тендеру ставят. Это есаул Гузь из Ши-Хо. Под дулами партизанскими вся СБ-спесь с него сошла. Глянув на кровавую дубину комиссара, сделал вид, что сознание теряет. Но Оглоблина не проведёшь:
– Девять грамм симулянту!
Выстрел.
– Следующий!
Женщина дородная, как и комиссар. Сибирячка. Встала покорно, юбку задрав. Крепкими руками о тендер оперлась.
– Матушка, одарил Вседержитель тебя охлупьем знатным! – одобряет комиссар, елду направляя.
Вошёл.
И – молча приняла в себя дубину Комиссарову, только тубу прокусила.
Кровь на рельс стылый капнула.
– Достойна ты, баба, проебстивой быть!
Но и она вскоре без чувств валится.
– Следующий!
Идёт дело сочное, упругое.
Комиссар уж четырех заёб. Повалился без чувств и солдат русский, терпеливый.
Четыре часа без малого ебля адская продолжалась. Солнце уж в зенит встало, тендер паровоза остыл. Большую часть пассажиров, как и всегда, насмерть заебли партизаны. Покалеченных – с насыпи в овраг.
Барахло из поезда – на сани.
Пленных полезных с десяток-другой – в обоз. Туда и Гера с Жекой попали, и девочка Аля, и Тьян, и старик безногий, доктором назвавшийся. Рабочие руки нужны отряду: еду готовить, исподнее стирать, раны перевязывать.
– По саня-я-я-я-ям!!!
Голос командира – хоть пронзительный, но удовлетворённый. Победа!
– С нами Бо-о-о-ог! – Комиссар раскрасневшийся всех крестным знамением осеняет.
Дёрнули вожжи мёрзлые, заскрипели полозья.
Домой! В лес!
Но девочка Аля – с саней и – тягу.
– Стоять! – Очередь автоматная перед ней по снегу фонтанчиками.
Встала Аля, руки подняла.
– Что за девка прыткая – третья попытка!
– Я братца иещу! – заплакала.
– Мы таперича твои братцы! Ходи назад!
Подошла. Партизан Ерохин её – живородящей верёвкой за ногу, как курицу.
– Садись, не гневи наши сердца!
Села Аля, делать нечего.
– Прыткая – это хорошо. – Комотр Налимов в медвежью полость кутается. – Будет у меня сегодня ночью дрочей!
– Дело почётное, Иван!
– И ответственное, Богдан!
Улыбаются друг другу, рядом сидючи, комотр с комиссаром. Победа! Не каждый день в жизни партизанской это слово говорят.
– Н-н-но, привередливыя!
Вожжи куржавые по крупам конским прошлись. Сани дёрнулись.
В стан добрались к закату, когда солнце уж за сопки упало. Логовище партизанское хитро обустроено: в обрыве береговом реки Сунгари вырыты пещеры обширные, достаточные. Туда с реки замёрзшей с ходу сани вползают. Там и конюшня, и кладовая, и оружейная, и нары спальные, и трапезная.
Встречают партизан их помощники – поварихи, кладовщики, оружейники, конюхи. Все они – пленными оказались, каждый в своё время, а потом в отряде остались.
Добычу – в кладовую да на кухню.
Есть партизанам хочется, оголодали после дела. Ну так на что повара-поварихи? Всё готово уж. В трапезной все рассаживаются рядами тесными. Комиссар молитву читает. И – чаши с кулешом – по рукам. Хорош кулеш партизанский! С пшеном, морошкой, мясом-салом кабаньим. Кабанов в лесу достаточно. Есть и олени, и косули, и медведи. Во время войны зверь расплодился – бить некому, стрелки на фронте! Волки по ночам воют. Так что обед адских ёбарей без мяса – редкость.
Отобедав, остатки еды пленным отдали.
Аля с инвалидом рядом, из одной чаши едят. Он ест спокойно, словно и не произошло ничего в его жизни нового. Она – по брату всё печалится, слёзы в кулеш роняет. У инвалида тоже слеза покатилась, опухолью выдавленная. Застонал.
– Болит, дедушк?
– Не болит, а ноет, словно зуб.
– Мама говорила, от зубной боли свиное сало помогай.
Усмехнулся:
– Попробуем!
Вытащил из кулеша кусочек кабаньего сала, к опухоли приложил. Аля рассмеялась, слёзы утирая.
После трапезы партизаны отдыхать пошли. А пленных распределили. Аля и Тьян на кухню попали. Там ещё пятеро женщин разных. Кухня большая, в пещере отдельной. Свод пещеры, как в шахте, деревянными столбами подопрён. Пол галькой да камнями речными выложен. Четыре печи больших, из валунов и глины сложенных. Трубы жестяные – в потолок. Котлы на печах большие, чугунные, банные. В них пищу партизанам варят, моют посуду, кипятят инструменты для доктора партизанского. А на одной печи отдельно – медный котёл. Огромный. В нём варится хлёбово. У котла старуха и баба молодая, Анфиса краснолицая. Старуха Марефа в лохмотьях, в ожерельях из черепов змеиных и ястребиных. Анфиса варево мешает, старуха сыпет туда сушёные грибы, жучиный порошок, кидает корень женьшеня, вяленую гадюку, травы болотные, бормочет заклятие:
– Варись, хлёбово-ёбово, варись, хлёбово-ёбово…
Алю и Тьян определили к другим посудомойкам. Стали чашки и ложки в тёплой воде с китайским гелем мыть.
Инвалида безногого к доктору направили. Доктор в отряде – монгол Сэнгюм Баасанжав, бывший фельдшер, крещённый в православие под именем Сергей. Но зовут его все по-прежнему – Сэнгюм. В отряде все – православные. Даже приставшие четверо китайцев в Православие комиссаром окрещены. Таков порядок для бойцов: православный отряд. Посудомойки, уборщицы, медсёстры – другое дело.
Но Сэнгюм сам захотел православным стать.
Спрашивает инвалида:
– Назвался доктором?
– Был.
Глянул на опухоль багровую в пол-лица:
– Тебе самому доктора надо.
– Уже не надо.
– Раны умеешь врачевать?
– Умею. И не только раны.
Зовёт Сэнгюм бойца Авдеенко, на казахской мине подорвавшегося.
– Сделай перевязку.
– Мытьё рук.
Обеспечили. Долго мыл с мылом инвалид свои руки большие. Затем занялся сложной раной бойца. Да так всё классно сделал, что Сэнгюм родной язык вспомнил:
– Сайн Хийлээ![17]
Зачислили инвалида в медчасть.
Комотр Налимов Геру допрашивал: кто, откуда, звание, биос, бои. Чётко отвечал Гера.
Последний вопрос:
– Как к Иссык-Кульскому мирному договору относишься?
– Считаю изменой и предательством.
– А к газу?
– Наркотических веществ не употребляю.
– Православный?
– Так точно.
– Готов служить в УЁ?
– Выбора нет.
– Будешь помогать нашему каптенармусу Морозевичу. Изменишь – пуля в затылок.
– Измена – не моё ремесло.
– Вот и хорошо.
Жеку хитрожопого Налимов допросил, тот ему всю свою цветистую биографию поведал.
– Истопником!
– Слушаюсь, начальник!
После трапезы бойцы спать завалились. Налимов, дозоры выставив, тоже прилёг. Толстяк Оглоблин давно уж храпел.
Аля на кухне работала: мыла с другими женщинами посуду, потом котлы, потом пол в трапезной. Проходя мимо двух печей, куда Жека с другим истопником дрова швыряли, заметила кучу хлама с поезда на растопку: картонки, обёртки, сумки пустые и… книжку. Ту самую – “Белые близнецы”.
Остановилась.
– Тебе чего? – Жека рот свой полуоткрытый на Алю наставил.
– Дядя, почитай мне кынижка, пжлст.
– Чего?
– Кынижка вот ета почитай.
Жека с истопником переглянулся. Рассмеялись.
– А мне что за это?
Аля вынула из кармана халата десять юаней, протянула.
Жека хмыкнул:
– Деловая, бля.
И к напарнику:
– Семёныч, побросай пока, трёха с меня.
Тот кивнул.
Жека книжку взял, к печи тёплой присел. Аля место в книжке показала.
Жека читать стал. Быстро и правильно. На зонах он книжки почитывал. Голос его, хрипловатый, жёсткий, Але понравился:
Ярмарочный народ посмеивался над частушками, но не мог глаз оторвать от рук детей. А те действительно творили чудеса с умным молоком: один ву сменял другой, и разнообразию форм их не было конца.
Дома Лена хохотала от счастья, подбрасывая в шапке мужа полученные деньги:
– Бизнес пошёл!
Вернувшись в дом, близнецы снова засели за умное молоком.
– Кушать, кушать! – захлопала в ладоши Лена.
– Не мешай им, они делом заняты, – мудро изрёк Ксиобо.
Кухарка поставила возле близнецов тарелки с едой. Те не обратили на еду внимания.
Зато опекуны устроили куанхуан по случаю первого и удачного выхода на ярмарку. За громадным грубым столом, уставленным деревянными бадьями с простой пищей Ксиобо и тарелками с затейливой едой Лены, супруги, как всегда, сидели рядом, жена – на своём высоком стульчике, муж – на огромной табуретке.
Лена подняла стаканчик с китайской водкой:
– Мой план невъебенный, потому что охуенный, что задумала – сбылось, обломашки не стряслось, потечёт рекой бабло, только открывай ебло!
Ксиобо поднял свой ведёрный стакан, подумал и произнёс с улыбкой:
– Мудрая ты.
– Родили глупой, а стала такой!
Они чокнулись и осушили свои стаканы. После третьего фантазия Лены разыгралась:
– Можем на ярмарке свой балаган построить. Твои братья придут, вы это всё за день захуячите. В балагане на входе посадим Сяолуна, он парень честный, будет билеты продавать, внутри красоту наведём, детей приоденем, блюдо им большое закажем, а может, три блюда сразу, они в них сразу три ву запиздячат, понял? Или даже – четыре, а? И начнётся у нас с тобой не жизнь, а вечный дзяци!
– Пушку купим. – Ксиобо неторопливо и мощно пережёвывал свинину с тушёными овощами.
– Да мы десять пушек купим., ебать мой пупок! – захохотала опьяневшая Лена. – Новый свинарник отгрохаем, солнечную теплицу, возьмём дальнее поле, распашем к ебеням, засеем гаоляном, будем свою водку гнать, на рынке продавать, а на этикетке буду я… вот так стоять!
Лена вскочила на стол, подняла юбку и показала Ксиобо свои маленькие упругие ягодицы с иероглифами “желание” и “покорность”.
Ксиобо громоподобно захохотал, брызгая едой, и одобрительно закивал громадной головищей.
Под утро, построив самый сложный ву, близнецы вынули руки свои из умного молока. Ву им так понравился, что они долго сидели, рассматривая его.
– Так это, – пробормотал Хррато.
– Большое. – Плабюх приблизила своё лицо к ву и вдруг рассмеялась.
– Ты сама там, как это… так?
– Я так!
Плабюх радостно смеялась, шевеля пальцами над изгибами ву
– Так вот, – кивнул, соглашаясь, Хррато и заметил еду. – Это?
– Ага.
Он взял тарелку и стал жадно есть, загребая с неё еду рукой. Плабюх взяла свою тарелку и тоже стала есть. Опекуны приучали детей есть палочками, но сейчас те забыли про них.
Они съели всю еду.
– Охота, – произнёс Хррато.
– Охота, – повторила Плабюх и радостно засмеялась.
Хррато встал, снял с гвоздя свой колчан с луком и стрелами:
– Охота!
– Охота! – встала Плабюх.
Сестра понимала его и без слов. Она так соскучилась по охоте!
Сбросив с себя одежду, они вышли из дома. В своём лесу, когда всё было зелёным, они любили охотиться голыми. Брезжил рассвет, горели редкие звёзды и висела бледная луна над полем озими. Близнецы пошли к лесу на голоса проснувшихся птиц.
И началась охота. Хррато крадучись двигался, с луком наготове. Плабюх длинными и мягкими прыжками забегала вперёд, подкрадывалась и пугала птиц криком. Они летели в сторону Хррато. А его лук не знал промаха.
Они вернулись домой, когда солнце взошло и хозяева встали и хватились детей. Найдя одежду, они подумали, что дети сбежали.
– Ну вот и пиздец нашему бизу! – верещала Лена, хлопая себя по бёдрам. – Дали тягу приблуды!
Ксиобо угрюмо обшаривал дом. Скотник Андрей был послан на поиски. Но едва он подошёл к лесу, как голые близнецы вышли ему навстречу. В руках они несли добычу – тетёрку, двух соек и белку. За спиной у Хррато висел его лук. Завидя детей, Лена хотела было разразиться бранной матерной тирадой, но вид этих необычных приблуд остановил её. Освещённые солнечными лучами, они шли к дому. Их стройные фигуры из-за белой шерсти были словно облиты золотом.
– Что ж это вы… – начала Лена, но затрясла головой от злобного восхищения, – за… за переуебаны такие?! Золотые? Шерстяные? Невъебенные?!
Близнецы подошли к ней со своей добычей. И молча встали, вперившись в Лену своими сапфировыми глазами. Она тоже уставилась на них, словно увидела впервые. Сзади к ней подошёл Ксиобо.
Дети бросили добычу на землю. И вдруг начали танцевать вокруг убитых ими животных. Движения их были то плавными, то резкими, порывистыми. Они кружили, извивались, наклоняясь над убитыми и распрямляясь. Танец был настолько необычен, что Лена, Ксиобо и стоящий рядом Андрей замерли, заворажённые им. Голые, золотистые от солнца детские фигуры совершали свой танец.
И вдруг резко прекратили. И молча пошли к дому, оставив на земле трофеи. Зрители стояли в оцепенении. Лена очнулась первой. Выдохнула задержанный в лёгких воздух и указала Андрею на дичь:
– Прибери.
Дома близнецы повесили лук на гвоздь, надели свою новую одежду и снова сели к блюду с умным молоком, погрузили в него руки. Опекуны вернулись и нашли детей в их комнате.
Лена хлопнула в ладоши. Близнецы уставились на неё.
– Вы… не должны уходить без спроса, – сказала им Лена по-китайски.
И повторила это же по-русски и по-алтайски.
Дети смотрели.
– Дорогой, скажи им громко, чтобы поняли!
Ксиобо думал. Лена думала быстрее:
– Вот что! Надо просто запирать их на ночь!
Ксиобо кивнул:
– Да
Лена присела, обняла Плабюх:
– Спасибо за дичь. А теперь – завтракать, мать вашу!
Плабюх перевела взгляд с ву на Лену.
– Завтракать! – повторила Лена на трёх языках и показала рукой, открыв рот.
– Я не хочу есть, – произнесла Плабюх на родном языке.
– И я не хочу, – сказал Хррато.
Хозяева завтракали в одиночестве.
– Нам их теперь беречь нужно, – бормотала Лена, запивая чаем пирожок с вареньем. – Второй бизнес! Понимаешь?
Ксиобо кивал многозначительно, поглощая свои пирожки размером с голову Лены.
Всю неделю Лена занималась с детьми разговорным китайским, алтайским и русским. Писать она не умела ни на каком языке, но обиходные иероглифы и слова знала и прочитывала. Лена водила близнецов по дому, указывая на разные предметы и называя их. Те быстро поняли, что от них хотят, и слушали Лену, повторяя за ней слова. К своему удивлению, Лена поняла, что дети быстро запоминают слова. Даже не просто быстро, а очень быстро. За обедом и ужином она учила их есть не руками, а палочками. И то же самое – близнецы быстро освоили палочки.
– Смотри, как они намастачилисъ, а? – Жуя, Лена кивала мужу на сидящих за столом детей. – Всё запоминают, как роботы!
– Умные, – довольно жевал Ксиобо.
– Наши добытчики! Послали лесные боги нам их, а? Ксиобо не верил в богов.
– Корми их лучше, – посоветовал он.
– Накормим! А на ночь будем запирать.
Но запоры не помогли: через пару дней дети под утро разбили окно и снова ушли в лес на охоту. Вернулись с лисой и сорокой. И снова совершили свой охотничий танец.
– Они возвращаются к нам, мать их жопой в болото, – заключила Лена, осматривая разбитое окно. – Не надо запирать.
Ксиобо подумал:
– Не будем их запирать.
А на ярмарке всё пошло прекрасно: по воскресеньям дети лепили ву, Лена верещала частушки, тряся бубном, гигант Ксиобо ходил с войлочной шапкой. В шапке этой раз от разу звенело всё больше монет: 47, 59, 68, 80. Народ заприметил необычных белых близнецов, и их номер стал популярным, потеснив китайских фокусников и жонглёров.
Лена сияла от счастья:
– Это я придумала!
Дети ей нравились всё больше. Несмотря на свою какую-то недетскую серьёзность, они делали всё, что от них хотела Лена: ели палочками, мочились и испражнялись не на дворе, как было в первые дни, а в уборной, мылись в бане, носили нормальную одежду и мыли руки перед едой. И довольно быстро стали понимать слова на трёх языках. И отвечать на вопросы. Это сильно поразило Ксиобо, который стал брать близнецов на руки, носил их по дому и тыкал в предметы своим гигантским пальцем:
– Же ши шенмэ?[18]
И дети отвечали. Правильно.
А ещё они были совсем не шумными, как другие дети. Играли сами с собой в свои непонятные игры, используя всё те же обломки игрушек. И манипулировали с умным молоком. Их ву становились всё изощрённей и причудливей. Таких ву Лена нигде не видела.
В общем, приблуды радовали хозяев.
И через пару месяцев Лена озадачила мужа:
– Пора ставить шатёр на ярмарке, расширять бизнес! Вы с братом вроете столбы, натянете полотно, а я его распишу так, что все изумрудами обосрутся. Ярко! Но надо название придумать, чтобы на шатре написать.
Ксиобо задумался:
– Близнецы лепят красивый ву.
– Это скучно и длинно!
– Красивый ву.
Лена поморщилась, презрительно защёлкала языком, подумала:
– Только у нас! Шерстяные близнецы-альбиносы! Супер-ву!
Ксиобо довольно заулыбался, закивал.
За взятку быстро оформив лицензию у ярмарочного начальства, поставили шатёр. Лена разрисовала его яркими красками, рыночный каллиграф написал название нового аттракциона на трёх языках. На открытие решили всех пускать за один юань. Детям купили красивую белую одежду.
В субботу, готовясь к скачке на фаллосе мужа, Лена не торопясь умащивала свои грудь и живот кокосовым маслом:
– Завтра начнём новый бизнес! Такой, что все рты пооткрывают, ебать их колбасой! А мы с тобой будем на небесах! Понял, какая у тебя жена?
Голый Ксиобо уже лежал на огромной кровати, пережёвывая грецкие орехи вместе со скорлупой и глядя на маленькое, блестящее от масла тело жены.
Жена радовала его всё больше.
“Нежная. А ещё и деловая”, – думал он.
В то же самое время голые близнецы сидели в своей комнате за блюдом сумным молоком. Они только что воздвигли ву – самый совершенный из всех, которые у них получались. Ву воздымался над блюдом сложностоставным шаром, переливающимся цветами и объёмами, которые причудливо струились по поверхности шара, проникали внутрь и плавно перестраивали его. Шар обновлялся, формы, составляющие его, трансформировались, обновляясь и ни разу не повторяясь.
Но вдруг пальцы Плабюх и Хррато, удерживающие шар, что-то поняли. В шаре открылись десять фиолетовых воронок. Дети вложили в эти воронки свои пальцы. Шар весь стал фиолетовым. Затем – идеально круглым, вытеснив пальцы из себя. Фиолетовый тон шара стал бледнеть и стал совсем белым. Но не молочным, а под цвет курчавых светлых волос на руках детей. И вдруг оброс такими же мелкими волосами. Волосяной шар завис над пустым блюдом. Только кончики детских пальцев удерживали его.
– Такое, – произнёс Хррато и рассмеялся.
– Наше! – засмеялась Плабюх.
Они осторожно привстали, удерживая шар.
И вдруг, не сговариваясь, подбросили его вверх. Шар ударился о потолок, рассыпался на молочные брызги, которые окатили детей.
– Наше! – смеялась Плабюх, обрызганная умным молоком.
– Наше! – повторил, радуясь, Хррато.
Их глаза встретились серьёзно. И они перестали смеяться.
– Наша охота, – произнёс Хррато.
– Наша охота, – повторила Плабюх.
Хррато снял с гвоздя лук, взял стрелу. Плабюх взяла копьё и каменный топор.
Когда они крадучись вошли в огромную, как и всё в этом доме, полуприкрытую дверь спальни хозяев, маленькая, блестящая от масла жена великана уже скакала на его фаллосе. Он же, раскинувшись на кровати, вперивши взор свой в потолок, глухо постанывал в такт её движениям. Эти движения стали учащаться, Лена сильнее обхватила фаллос. Ксиобо прикрыл веки свои. Из груди его вырвался мощный стон. А из фаллоса забил фонтан густой спермы, которая стала разлетаться мутными сгустками и увесисто падать на кровать.
Хррато вложил стрелу в лук, натянул тетиву, прицелился.
И пустил стрелу свою.
– Ромм! – пропела тетива.
Стрела пронзила намасленное тело Лены в середине спины между лопаток, вышла через солнечное сплетение и впилась в побагровевший фаллос великана. Ксиобо дёрнулся всем своим огромным телом, стон прервался, застряв у него в горле. Схватившись руками за кровать, великан рванулся назад, сокрушая спинку кровати, и с силой ударился затылком о грубо обтёсанные, толстенные брёвна стены.
Весь дом загудел от этого удара.
Великан потерял сознание, рот его бессильно открылся.
Хррато отбросил лук, выхватил из рук сестры копьё, вскочил на кровать и изо всех сил вонзил копьё в левый глаз великана.
– И ты! – крикнул он сестре.
Держа в руках каменный топор, она вскочила на кровать с другой стороны, размахнулась и вонзила топор в правый глаз Ксиобо.
Великан не пошевелился.
Но его жена, пригвождённая стрелой к фаллосу мужа своего, ещё была жива. Рот её, беззвучно открывался и закрывался, словно у рыбы, руки, обнимавшие фаллос, разжались, зашарили по толстой, оплетённой мощными венами коже фаллоса.
Хррато вытащил копьё из глаза великана. Плабюх вытянула свой топор. Они стояли на кровати, сжимая своё окровавленное оружие.
Вдруг тело великана зашевелилось. Хррато замахнулся копьём, Плабюх – топором. Но по рукам гиганта пошли смертельные судороги, ноги его задрожали. И он с тяжким нутряным стоном испустил дух свой.
Фаллос же его продолжал стоять, и Лена лежала на нём, шевелясь, открывая рот и бесцельно шаря маленькими руками.
– Ты, – сказал Хррато сестре.
Плабюх подошла к Лене и со всего маху всадила каменный топор ей в затылок. Лена издала ни на что не похожий звук. И перестала шевелиться и открывать рот. Вытягивая топор из головы Лены, Плабюх поскользнулась на сперме гиганта, упала на кровать и скатилась с неё на пол.
– Так? – усмехнулся Хррато, глянув на упавшую сестру, и стал вытягивать стрелу свою из тела Лены.
– Скользко! – засмеялась Плабюх, вскакивая с пола и обтирая ступни о простынь.
– Хорошая охота, – произнёс брат.
– Хорошая охота, – повторила сестра.
И, положив своё оружие, они закружились в танце по грубому полу спальни.
Затем вернулись в свою комнату, облачились в новые белые одежды, что были куплены хозяевами для ярмарки, взяли своё оружие и вышли из дома.
Июльское солнце клонилось к закату. Свинопас Андрюшка загонял стадо свиней в хлев. Завидя близнецов, он приветливо помахал им рукой. Они же, не ответив на приветствие, двинулись к лесу.
Войдя в лес, они направились в сторону заходящего солнца. Дождавшись, когда оно село, близнецы забрались на дерево и заснули. Когда стало светать, спустились, помочились и начали охоту. Хррато удалось подстрелить сойку, а Плабюх убила топором ежа. Разрубив дичь на куски, они присели на траву возле старого дуба и насытились парным мясом. После чего дождались появления солнца и пошли на восход…
– Это чё такое? – недовольный голос дневального раздался.
Жека глаза от книжки оторвал:
– Да вот тут…
– А ну за работу, лысый!
Дневальный – книжку из рук Жеки. И в печь.
В полночь ровно в жарко натопленной трапезной начинается действо барабанное. Все партизаны, голые, по лавкам расселись. Каждый ремешком или верёвкой подпоясан, на которой сбоку маленький тамтам болтается. Кожа на тамтамах – кабанья, толстая, посему всегда глухо, но грозно звучат они. С кухни принесли и поставили на табурет медный котёл с хлёбовом готовым. Марефа запела заклятие, три круга у котла протанцевала. На котле два серебряных ковшика висят. Голые комотр и комиссар подошли и у котла встали. Худощавый Налимов подпоясан верёвкой с тамтамом сбоку. Объёмистый живот Оглоблина двойной ремень подтягивает с тамтамом достаточного размера.
