Текст книги "Наследие"
Автор книги: Владимир Сорокин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Вообще в этом доме было просторно и весело.
Детям отвели комнату. Их помыли в бане. Переодели в нормальную одежду. Приучили к человеческой пище. Стали походя учить трём языкам – китайскому, русскому и алтайскому. Единственное, чего не смогли понять опекуны, – языка, на котором общались дети. Попытки идентифицировать их речь ничего не дали: никто в мире не знал языка чернышей.
Плабюх и Хррато приняли произошедшую перемену как данность. Они просто вошли в этот дом, как в другой лес, где обитали эти двое. В новой жизни их удивляло одно: отсутствие охоты для добывания пищи. Эта пища появлялась у этих людей как бы сама собой. В этом была загадка, которую близнецы не могли разгадать. Но вскоре они привыкли, забыв и про эту загадку.
Не прошло и недели, как Ксиобо посадил детей и Лену в заплечную корзину и зашагал на ярмарку. Вид ярмарочной толпы потряс близнецов. Они никогда не видели такого множества и разнообразия людей. Там были обычные люди, маленькие и парочка больших, по-своему приветствующих Ксиобо: двумя поднятыми указательными пальцами. Обычные и живые игрушки, фокусники и жонглёры, маленькие лошади, квадратные поросята– это всё было такое громкое, разноцветное и подвижное, что заставило их оцепенеть с открытым ртом.
Но, когда оцепенение прошло, пришло новое потрясение: дети увидели, что на ярмарке продаётся множество железного инструмента: пил, лопат, кувалд, ломов, ножей и… топоров! Они помнили рассказ матери, как она сбила камнем железный топор с топорища и закопала его в землю. А тут лежали десятки топоров! И никто их не боялся. На языке чернышей было одно слово, обозначающее железный инструмент людей, – грбо. Это страшное слово. Грбо надо было закапывать в землю или топить в болоте. Всё оружие, все инструменты должны быть только каменными или деревянными.
Как зачарованные, близнецы подошли к столу с инструментами. Топоры лежали отдельным рядом – разные по размеру и форме. Хррато протянул руку и коснулся топора.
– Грбо, – произнёс он.
Плабюх тоже было протянула руку, но опустила её.
– Чё, малой, топорик приглянулся? – подмигнул ему бородатый русский продавец. – Бери за полтинник!
– Твой топор больно остёр, – заверещала Лена. – Детке ума не вставит, а страдать заставит: палец отлетит, кровь заблестит.
– Так не будь дурак, не руби пальца! – усмехнулся продавец.
– Борода твоя густа, да башка пуста – вышел топорами торговать, да стал мозги в бинхъянге забывать, вернись за мозгом, не будь мудаком!
– Да пошла ты на хер, язва! – рассмеялся продавец.
– Яна хер пойду, тебя там не найду, ты ж ступай во пизду, лови морскую звезду, повесь над столом да щёлкай еблом!
Продавец не нашёлся, что ответить острой на язык Лене.
На ярмарке близнецам накупили разных игрушек – скачущих, говорящих, ползающих и стреляющих. Плабюх и Хррато непрерывно занимались этими игрушками двое суток (Лена заметила, что эти беленькие вообще мало спят и укладывать их в постель насильно бесполезно), а потом игрушки им наскучили и они их просто разломали, достав то, что было внутри, – батарейки, микросхемы и механику. Внутренность игрушек заинтересовала детей больше самих игрушек: они раскладывали всё это на полу в виде узоров и пирамидок, пытаясь соединить, потом меняли конструкции, снова собирали и снова меняли.
Понаблюдав, Лена отправила Ксиобо на рынок. Он вернулся с бутылью умного молока. Лена налила молоко в широкое блюдо и показала детям, что может это молоко. Дети довольно быстро освоились и занялись молоком. Миры, порождаемые умным молоком заворожили близнецов дней на десять. Они сидели над блюдами с молоком, манипулируя с ним. Молоко отвечало близнецам. Оторвать их от умного молока было невозможно. Лена только подносила им еду, которую они заглатывали, не отвлекаясь от молочных пространств. Когда они спят, Лена не понимала. В своё время она тоже любила заниматься умным молоком, и даже создала свой ву. Но время tis-романтики прошло, войны и жестоковыйностъ жизни заставили Лену повзрослеть и привели её в бордель.
Обычно они с Ксиобо проводили акт по продуцированию частиц ци после первого, лёгкого ужина. Это время давало оптимальные проценты от процесса. В перерывах между скачками на фаллосе мужа Лена лежала у него на руке, грызя глазурованные орешки.
– Умное молоко им интересней игрушек, – сказала она.
– Умное молоко, – повторил немногословный Ксиобо. – У меня с ним никогда не получалось.
– Ну, с твоими-то ручищами да пальчищами! – рассмеялась Лена, кусая мужа за толстую кожу.
– Я наливал его и в большую посудину. В поддон заводской.
– Ну и?
– Ничего не вышло.
– Что, ни разу не поднялось?
– Ни разу.
– Хрен с молоком, дорогой. Мы с тобой такое можем – другие вяленой пиздой поперхнутся от зависти.
– И то верно. Пусть молоком детки забавляются.
– Они смешные, правда?
– Ага.
– Надо их к работе приучать. Пельмени лепить, углы ставить, куропчить по тао.
– Ну, чего…
– Да ничего! Ребёнок должен дело знать. Меня в приюте с детства к делу приучали. Дело!
– Дело, – повторил Ксиобо и вдруг оглушительно выпустил газы.
– Ёб твою китайскую мать! – Зажав нос, Лена спряталась у мужа под мышкой.
Хррато и Плабюх не просто посидели эти дни на умном молоке. Им удалось, к изумлению Лены, создать свой ву. И такого ву Лена раньше видела. Во всяком случае, ни у неё, ни у подруг и друзей по молочному отрочеству такие интересные ву не выходили. Она позвала Ксиобо, и супруги уставились на ву, сотворённые руками белых приблуд.
– Откуда вы узнали, как вязать струи и воронки? – спросила детей Лена, но тут же вспомнила, что те не понимают.
– Они знают плетёнку струй умного молока! – сообщила она мужу и расхохоталась. – Ну не пиздец же, а?! Кто вас научил молочке? А? Кто сподобил сбивать сметану?
Близнецы молчали. Лена подсела к ним, вошла в их молоко, сплела свою марлю, накрыла ей сферу детского ву, взбила и воздвигла сметанную площадку, показала свободным мизинцем детям:
– Повторите здесь! Здесь! Ну, делай вот тут! Близнецы не понимали её.
– Повторите это тут! По-малому, мать вашу! Ну?! Дети поняли. Их покрытые белым волосом руки вошли в площадку, вызвали десять струй, связали их, вызвали десять воронок, спеленали их, сделали мягкую форму и воздвигли малый ву.
– Ебать-колотить берёзовым поленом! – ахнула Лена.
Мудрый Ксиобо стоял с идиотской улыбкой. Он был рад, что к ним приблудились такие гениальные детки.
– Слушай, дорогой, их же можно на ярмарке показывать! – сказала Лена мужу по-китайски.
– Ну… – Тот пожал плечом.
– Не “ну”, а хороший бизнес!
В этот день в перерыве между производством частиц ци Лена предложила расслабленному мужу план: по воскресеньям на ярмарке дети садятся за низенький стол, перед ними блюдо сумным молоком, они лепят ву, народ смотрит, Лена поёт свои матерные частушки, Ксиобо с шапкой обходит толпу.
– У нас денег на жизнь хватает, – ответил муж после раздумья.
– Это пока у тебя стоит, дорогой! А если перестанет стоять?
Он снова подумал, шевеля губищами:
– Не перестанет.
– Все мужики так думают! А потом – раз, и всё! И на что мы дом содержать будем? У нас до сих пор – никаких сбережений, всё тратим на жратву да на прислугу. Надо что-то отложить на твой нестояк.
– Ты думаешь, дети на рынке заработают много денег?
Сидя у него под мышкой, Лена стала загибать свои миниатюрные пальчики:
– Ярмарка по воскресеньям, четыре раза в месяц. По полтиннику зараз точно соберём. Заодно с народом повеселимся. Можем даже пару своих карт толкануть. Не всё же оптовикам по дешёвке впаривать! Сечёшь, а? Веселуха, ебать меня кочергой! Итого – двести в месяц. Их будем откладывать. Строго! За год… это… две четыреста, дорогой! Это если по полтине заработаем, а если больше? Можно в Иньхан засунуть под проценты.
– Или на умную пушку накопить, – задумчиво произнёс Ксиобо.
Последнее время, по мере роста их семейного благосостояния, его всё более одолевали мысли о безопасности. Из оружия у них были только шесть одноразовых гранатомётов. Хотя в АР уже стоял мир, образ умной пушки, охраняющей дом, часто всплывал в мозгу Ксиобо. Иногда он засыпал, сладко думая об умной пушке.
– Ну? – Лена стукнула его кулачком в щёку
– Согласен, – произнёс Ксиобо.
Первое воскресенье на ярмарке прошло успешно: в войлочную шапку Ксиобо накидали сорок три юаня.
Хррато и Плабюх сидели на земле за низеньким круглым столом напротив друг друга, между ними стояло широкое блюдо с умным молоком. Они лепили ву, не обращая внимания на толпящихся вокруг них людей.
Лена била в бубен, приплясывая и распевая частушки на актуальные темы:
Мир с казахами подписан,
Хуй с войны сбежал, как вор!
Но китайцами обдристан
Иссык-Кульский договор!
У жены премьер-министра
Из пизды торчит канистра —
Запасайся, Фёдор Джал,
Наш бензин подорожал!
Графиня рассмеялась:
– Обожаю народный юмор!
Поезд сильно дёрнуло, пустые стаканы звякнули в подстаканниках. Поезд встал. Граф закрыл книгу, глянул в окно. Там, в темноте, стеной стоял еловый лес.
– Вероятно, занос… – пробормотал граф, зевая.
– Милый, я бы тоже поспала.
Граф коснулся куска умного пластилина, прилепленного к столику сбоку. Возникла голограмма с часами.
– Десятый час.
– Милый, мы измождены. Надо выспаться.
– Ты права. А она?
– Её положим у Тьян. Там есть место. Оденься и ступай к Тьян, – приказала графиня.
Аля встала, надела свой серебристый халат и вышла из купе.
В это время кочегары Жека и Гера, задвинув в огнедышащий печной зев пять “аллигаторов” с человеческими обрубками и нефтью, решили сыграть в scullscull-8. Жека достал из кармана base, отстегнул от стены узкую лавку. Активировал base и положил на середину лавки. Кочегары присели на концы лавки. Base ожил, раскрылся красным раструбом, который пришёл в круговое движение; вповерх раструба вспыхнули два batter – зелёный и синий. Кочегары быстро разыграли на пальцах, кому каким играть. Жека подцепил синий batter, Гера – зелёный. Жека дунул в раструб. Тот выбросил семь пылающих черепов. Гера быстро загасил их. Жека снова дунул. Выскочило двенадцать черепов. Гера загасил их тоже. Жека дунул в третий раз. Выскочили двадцать черепов. Гера успел загасить восемнадцать, но два черепа, просияв, скатились в basket. Гера дунул в раструб. Выскочили сразу двенадцать черепов.
– Ёб твою! – пробормотал Жека и загасил все черепа.
Гера дунул опять: восемнадцать черепов. Жека успел загасить все. Гера дунул в третий раз: всего три черепа.
– Хуяк Иваныч! – С довольной усмешкой Жека загасил их.
Жека дунул в раструб. Выскочило пять пылающих черепов. Гера загасил их. Жека дунул снова: десять черепов. Гера загасил их. Жека снова дунул: два черепа.
– Ах ты, сука! – с обидой сплюнул Жека.
Гера загасил черепа и дунул в раструб: девять черепов. Жека загасил. Гера дунул в раструб: шестнадцать черепов.
– Ах ты, падло! – Жека успел загасить только четырнадцать, два черепа скатились в basket.
Гера дунул в раструб: пять черепов.
– Так-то лучше… – Жека быстро загасил их и дунул в раструб: восемь черепов.
Гера загасил. Жека дунул: тринадцать черепов. Гера загасил. Жека дунул: один череп.
– Ёба-а-аный стос! – потряс бритой головой Жека.
– Voila! – Гера загасил череп и дунул в раструб: семь черепов. Жека загасил.
Гера дунул в раструб: снова семь черепов.
– Пиздарики, бля! – Жека загасил черепа.
Гера дунул в третий раз: девятнадцать черепов.
– Ну ты и жангуо! – Жека успел загасить только семнадцать, два черепа скатились в basket.
– Контровую?
– Контровую!
Жека дунул в раструб: девять черепов. Гера загасил. Жека дунул: семь черепов. Гера загасил. Жека дунул: девятнадцать черепов.
– Вот так, штабс-капитан!
Гера загасил все девятнадцать.
– Ну это просто… ёб твою мать! – Жека, не веря, замотал головой.
– Смерть дезертирам! – победно выкрикнул Гера и дунул в раструб: десять черепов.
Жека загасил. Гера дунул – десять черепов. Жека загасил:
– А вот так-то, бля!
Гера дунул: двадцать черепов.
– Ну, что ж ты делаешь, вредитель?! – возопил Жека, спеша гасить черепа, но два скатились в basket.
Раструб прозвенел и выдавил счёт – 4:2 в пользу Геры.
– Ну не ёб твою, а? – Жека хлопнул в тёмные от нефти ладоши. – Третий раз, бля!
– Смелого пуля боится, смелого штык не берёт, – победоносно разгладил усики Гера.
– Сегодня, по ходу, твой день, а? – Жека погасил и убрал base.
Вздохнул и запел хриплым голосом:
Братан, хорош понты корявые кидать!
Нам всё равно теперь век воли не видать!
И вдруг оттянул себе пальцами нижние веки, закатив глаза, раскрыл рот и издал крик кикиморы. Гера смотрел невозмутимо.
– Страшно? – спросил его Жека.
– Я не из пугливых, – спокойно ответил Гера.
В коридоре кроме ковровой дорожки цвета спелых абрикосов, белых занавесок и одинаковых дверей никого не было. Аля подошла к соседнему купе № 7, протянула руку, чтобы постучать, но передумала. Ей захотелось в туалет. Она пошла по коридору, ступая босыми ногами по ковру, нашла дверь туалета, открыла, вошла. Внутри было чисто и уютно. Аля села на унитаз и помочилась. Встала, посмотрела на себя в зеркало.
– Оле, – произнесла она и коснулась зеркала двумя пальцами. – Оле, не умирае! Не умирае, моё Оле!
Она перекрестилась и трижды поцеловала зеркало.
Вдруг дверь туалета открыли. Возник подпоручик Кривошеин.
– Пардон, мадам! – почти вскрикнул он своим высоким голосом и захлопнул дверь.
Аля вспомнила, что не заперла ту за собой. Она вышла из туалета. Повернулась было налево, где тянулся коридор с дверями купе, но передумав, глянула вправо. Там за стеклом тамбура стоял и закуривал подпоручик. Несмотря на то, что на втором, военном этаже поезда были свои два туалета, он любил “ходить посрать в первый класс”. Аля шагнула к тамбуру, и стекло отъехало в сторону. Краснолицый подпоручик навёл на Алю свои маленькие, чёрные, всегда припухшие глазки.
Её серебристый халат ниспадал на пол.
– Я страшно извиняюсь! – Подпоручик щёлкнул каблуками и кивнул коротко подстриженной головой.
Он был в форме серо-жёлтого цвета.
– Даиете закурит, – произнесла Аля.
– Извольте!
Подпоручик достал пачку китайских сигарет “Хайшэньвэй”, протянул. Аля взяла сигарету, он дал прикурить газовой японской зажигалкой.
– Спсб.
– Госпожа далеко едет? – спросил он по-китайски, приняв её за китаянку, плохо говорящую по-русски.
– Мне нужно в Красноярск, – ответила Аля по-японски.
– Субарасий дес нэ![14] – произнёс подпоручик с грубым акцентом.
Она добавила по-русски:
– Я рускоя.
– Русская? – улыбнулся подпоручик, моргая чёрными глазками.
От него пахнуло водкой.
– Да.
Аля жадно затянулась.
– Всем семейством едете?
– Я одона.
– А родители в Красноярске?
Аля помолчала, затягиваясь и выпуская дым. Потом спросила:
– Второй этаже?
– Да, второй, – усмехнулся подпоручик. – Охраняем вас.
– Пушки, плимёт?
– Пушка, пулемёты. Как положено.
– Скажте, пжлст, у вас голова есть?
– Есть.
– Мой братец, рядовй СВ ВС АР, пропалойд.
– Во время войны?
– Да. Не найдено. Я четыр раза запросы делал.
Нет ответ. Нет ответ.
– Без вести пропал?
– Нет. И не убит. И не ранено. Пропалойд! Вы могл бы, пжлст, спросите у ваш голова?
Подпоручик качнул крутыми плечами:
– Ну… это будет стоить денег.
– Я плаче.
Он кинул окурок на пол, наступил сапогом.
– Подождите тут.
И быстро поднялся на второй этаж по винтовой лестнице, гремя сияющими сапогами. Аля подошла к тамбурной двери выхода и курила, глядя в окно на ползущий в темноте лес.
Подпоручик быстро вернулся:
– Двадцать юаней.
– Я плаче.
– Дайжобу![15] Гасите окурок, и поднимемся. У нас наверху не курят.
Аля бросила окурок на пол, он наступил сапогом.
– И деньги вперёд, конечно.
– Вперёдо?
– Вперёд.
Она задумалась на секунду.
– Вы дайёте мне двадцати йюань.
– Я? С какой стати? – усмехнулся он.
Она шагнула к нему, взяла за руку:
– Я вас отсасо.
Его небольшие брови вздёрнулись над маленькими глазками.
– За двадцати юйань. Пойдёмете.
Она потянула его за руку. Они вошли в туалет, она заперла дверь, опустила крышку унитаза, присела и стала расстёгивать ширинку на галифе подпоручика. Тот стоял столбом, слегка разведя здоровенные ручищи. Из расстёгнутой ширинки вырвался кривой член. Аля обхватила его губами.
Всё произошло быстро. Подпоручик пробормотал что-то, всхрапнул и задышал, как конь.
Аля вытянула салфетку, обтёрла свои губы. Подняла на подпоручика красивые глаза:
– Двадцати юань.
Он вытер слюну со своего маленького детского рта. Перевёл дух, потянул носом и пробормотал:
– Ещё.
Аля откинулась назад, скрестила руки на халате между коленями.
– Это будьт тридцать юань.
– Хао.
– И денге вперёдо.
Он сунул руку в карман, достал бумажку в пятьдесят юаней и протянул Але. Она нашла в халате карман, сунула туда деньги.
Второй сеанс подзатянулся. Подпоручик топал сапогами, раскачивался, стонал, мычал, ругался, стучал кулачищами в пластиковые стены. Едва он кончил, как дверную ручку дёрнули.
Подпоручик одеревенел.
Аля снова воспользовалась салфеткой, отерев раскрасневшиеся губы. Встала, протиснулась между раковиной и одеревеневшим подпоручиком, открыла дверь и вышла. По коридору в другой конец вагона уходил мужчина. Аля вышла в тамбур. Подпоручик, застёгиваясь на ходу, поспешил за ней. Обогнал, схватив ручищами за плечи, приостанавливая, и затопал по винтовой наверх:
– Следуйте за мной!
Аля поднялась по лестнице.
Второй, милитари-этаж транссибирского экспресса № 4 занимал пространство над двумя вагонами первого и второго классов. В пространстве над первым классом располагались башня с двумя двадцатимиллиметровыми пушками и два пулемёта. Башней в данный момент управлял сержант Тлытин, пулемётами – ефрейтор Пак, однофамилец начальника поезда. Они сидели в своих кабинах, оборудованных необходимыми приборами наблюдения, ведения огня, и несли вахту. Над вторым классом располагалась казарма охраны поезда и сменщиков Глытина и Пака. Офицерский отсек был обустроен между боевой частью и казарменной. Подпоручик провёл Алю сюда. В отсеке на двух диванах сидели капитан Пак и старшина Миллер. Между ними на столе лежал лист умной бумаги, с висящей над ней голограммой четвёртой версии “Robbers”, в которую на деньги играли Пак, Миллер и подпоручик. Здесь же на столе стояли три пустые четвертинки водки “Ушкуйникъ” и полбутылки японской шо-джу, рисовая посуда с закусками и нарезанными фруктами. Приглушённо звучал русскоязычный шансон. На краю стола лежала ЖЖ[16]. ЖЖ была белая, гладкая, размером чуть больше среднего. Её устало сёк прутом рядовой Авдеенко. ЖЖ периодически смешно выпускала газы, пахнущие розовым маслом. Видно было, что Авдеенко делает это уже давно и порядком устал. Свою правую руку он поддерживал левой.
Пак был пьян, Миллер – выпивши. Из их расстёгнутых кителей выглядывало телесного цвета исподнее.
– Господин капитан, вот эта леди! – отрапортовал подпоручик, подводя Алю к столу. – Брат у неё запропал.
Пак сфокусировал на Але осовелый взгляд бесцветных глаз:
– А!
Аля кивнула ему.
– Без тебя, Иван, у меня попёрло, ёпт! – рассмеялся старшина, привычно дёргая себя за обвислый, замаслившийся от еды ус. – Семнадцать юаней хапнул.
– Умным везёт или дуракам? – проговорил Пак, глядя на Алю. – Как вы думаете?
– Добырым, – ответила Аля.
– Добрым? – пьяно усмехнулся Пак. – А я думал – злым! А, Иван?
– Злым, господин капитан, на войне больше везёт, это точно, – ответил подпоручик, усаживаясь на диван рядом со старшиной. – У нас в батальоне был один прапор, раненых казахов своим катана добивал всегда. В шею косым ударом. А каждому пленному харкал в левый глаз. Говорил: чтоб всегда мазал. Говорят, и ещё двух пленных зарезал. И ни одной царапины, вернулся в свою деревню.
– А комбат как на это смотрел… конвенция… закон… а? – Пак повернул к нему бледное, неподвижное, блестящее от испарины лицо.
– Смотрел сквозь пальцы, господин капитан, – чётко ответил подпоручик, залезая рукой в голограмму.
– Ну… это… преступление… – недовольно покачал головой Пак.
– Они тоже преступали, – вставил старшина. – Я ж про племяша вам рассказывал.
– Да, – вспомнил Пак. – Рассказывал. Племяш. Но это… совсем не… это… а вот раненых добивать… это как-то… не по-христиански…
Он потряс головой и уставился на Алю:
– Ты… то есть вы чего хотите?
– Голва, – произнесла Аля.
– Да, с головой леди хочет потолковать, – кивнул подпоручик, набирая голографические фишки. – Брат пропал.
– Двадцать юаней, – пробормотал Пак.
И со вздохом взял свой стаканчик с шоджу. Аля вынула из кармана бумажку в пятьдесят юаней и положила на стол. ЖЖ три раза подряд выпустила газы. Авдеенко перестал её сечь, морщась и поддерживая правую руку.
– Секи! – приказал Пак.
– Господин капитан, рука отваливается.
– Левой секи! Или на гауптвахту. Альтернатива, да? Провинность серьёзная у тебя, рядовой.
Авдеенко взял прут в левую руку и принялся неловко сечь ЖЖ.
– Господин капитан, разрешите отлучиться в туалет! – высунулся из кабины пушки сержант Тлытин. – Сменщик – ефрейтор Карась.
– Разрешаю!
Пак глянул под стол, пошарил и достал красный плоский кейс. Поставил на стол.
– Авдеенко, отставить, – приказал он. – Ушёл с жопой.
Облегчённо вздохнув, Авдеенко подхватил ЖЖ и удалился в солдатский отсек.
Капитан Пак открыл кейс. Внутри была плоская чёрная поверхность. Он приложил свою правую ладонь к ней. Прозвучал сигнал. Пак убрал ладонь. Над поверхностью возникла голограмма человеческой головы.
– Заткните ушки, мадмуазель, – приказал Пак Але.
Она заткнула уши пальцами. Пак произнёс код допуска.
– Код принят, – ответила голова.
– Спрашивай! – Пак кивнул в сторону головы.
Аля вынула пальцы из ушей и, не задумываясь, быстро и старательно проговорила по буквам:
– Пехтерев Олег Платонович, GCI 397255» DONNO 130.
– Поиск пошёл, – бесстрастно ответила голова.
Прошло полминуты. Над головой возникла карта. На карте – красная пульсирующая точка. И координаты её. Голова озвучила координаты.
– Оле! – закричала Аля так, что подпоручик вздрогнул, а Пак рассмеялся.
Голова проложила путь по карте до красной точки.
– До вашего брата сейчас сто двадцать два километра, – прищурился Пак. – Жив! А?
– Оле! Оле! Оле! – повторяла Аля, прыгая на месте.
– Нашёлся! – усмехнулся старшина. – Радость, ёпт…
– По ходу поезда, а?! Вообще! – рассмеялся подпоручик. – Вы в Бога верите?
– Оле! Оле!
– Повезло девушке, ёпт. На правильный поезд села!
– Да, справа, по ходу. Но он… это… – Пак раздвинул карту движением двух пальцев. – Не в населённом пункте… это лес. Чего он ночью зимой в лесу торчит?
– Оле, Оле! – повторяла Аля, не отрываясь от пульсирующей точки и зажимая себе рот.
– Охотится? – спросил подпоручик.
– Ночью?
– А чё, с тепловизором, на оленей…
– Или по кабану.
– Браконьер, ёпт. Может, в бегах?
– Сейчас народ деревенский голодает.
– Мясо, ёпт…
– Оле! Оле!
– В общем, вам надо доехать до Хора, сойти и вооот сюда переть. Восемнадцать километров лесом, северо-восток.
– А когыда Хор?
Подпоручик глянул на расписание:
– Утром, в 9:27.
– Оле! – Она качала головой.
– Информация закрытая, скинуть нельзя, ебёныть… – Пак взял салфетку, написал на ней координаты, название станции и стрелкой – направление. – Вот.
Он отдал салфетку Але.
И закрыл кейс. Голова пропала.
– Хор, Хор, Хор, – повторила Аля, приложила салфетку к губам и поцеловала.
– И это… сдачу возьмите. – Пак отсчитал ей тридцать юаней.
– Сыпасб!
– Обращайтесь! – рассмеялся Пак, слизывая языком пот с верхней губы.
И глянул в другую голограмму:
– Так, играем.
Спустившись вниз, Аля спрятала салфетку в карман халата, прошла по коридору и постучала в дверь купе № 7. Ей открыла Тьян. В купе горел синий ночник.
– Мне надо сыпать до девять нол-нол, – сообщила ей Аля.
Тьян молча указала ей на постель и легла на другую. Не снимая халата, Аля легла, накрылась одеялом.
Тьян выключила ночник.
– Оле… – прошептала Аля, нащупывая салфетку в кармане.
Экспресс быстро шёл.
Стучали колеса: ту-дум, ту-дум, ту-дум.
Аля закрыла глаза и тут же заснула.
Ей приснилось, что она проехала Хор. И вышла в каком-то китайском неизвестном городе, где совсем нет людей. Аля идёт по главной улице города, она пуста, двух– и трёхэтажные дома стоят с пустыми тёмными окнами. Она понимает, что это город, покинутый людьми. И с каждым шагом начинает догадываться, почему люди покинули город. Они испугались. И Аля понимает, что люди испугались её матери. А мама здесь, в этом пустом городе, из которого сбежали эти глупые, пугливые люди! Глупые люди испугались большую маму. Просто они никогда не видали больших людей. А мама ведь такая добрая, как можно её бояться?! От радости, что она сейчас увидит маму, которая – жива, жива, – сердце Али начинает сильно биться, она бежит по пустой улице дальше, дальше, дальше – туда, где мама. Мама там, где их огромный, деревянный, резной, бесконечно родной дом с петушком на крыше. Деревянный петушок, вечный дружок! Аля бежит. Дома не кончаются, мамин терем не виднеется среди них, не торчит, но почему?! Он же выше их всех, он такой большой, необъятный, с десятками резных башенок, светёлок, окошек, наличников, а эти дома – убожество по сравнению с ним, родным красавцем. Аля бежит, бежит. И вдруг – проём справа, как бы нет одного дома в улице, а вместо дома этого… совсем маленький терем. Мамин терем! Наш терем! Родной! Высотой с Алю. Подбежала. Терем! Башенки, светёлки, наличники – всё, всё на месте. И петушок, петушок на крыше! Аля трогает петушка. Он – как ёлочная игрушка. А теремок сам – как ёлочка рождественская. Вдруг петушок больно клюёт её в палец. Аля вскрикивает. Петушок косится насмешливо. Он живой, настоящий. И произносит голосом петушиным: “Мама дома!” Мама дома! Сердце Али готово из груди выпрыгнуть. Мама дома! Она не умерла от ран! Она жива! Аля приседает, чтобы открыть дверь входную и войти в дом. Но как войти?! Он же такой маленький. Надо как-то протиснуться, влезть. Как-то изловчиться! Она ложится на тротуар, стучит в дверь согнутым пальцем. О, эта дверь! Она всегда казалась воротами из сказок, была такой огромной, с коваными накладками в виде листьев виноградных и гроздьев. Аля стучит, стучит. Неужели терем пуст? Нет!! Внутри знакомый голос: “Иду, иду!” Егорушка!
Слуга наш! Помощник! Аля дрожит от нетерпения: “Егорушк, отвор!” Дверь отворяется. Со знакомым, знакомым скрипом, знакомым!! На пороге стоит крошечный Егорушка, тот самый, в красном кафтане. Он – с ладонь Али, маленький, со своим вечно чем-то озабоченным и слегка улыбающимся лицом. “Егорушк! Где мамо?” – “Дома Матрёна Саввишна, дома”. Он отступает, освобождая проход и чуть наклоняя свою крошечную, гладко подстриженную голову: “Прошу, барышня”. Аля должна войти. Но как?! Она прижимает лицо к дверному проёму. Из него так знакомо и остро пахнет их прихожей! Прихожая! Аля втискивает, втискивает лицо своё в проём, втискивает до боли. И жадно видит: прихожая! Ковёр на полу каменном, деревянные колонны, мишка, мишка! Медведь у вешалки, чучело медведя с серебряным подносом! Мишка зубастый, когтистый, которому Аля маленькая была по колено, потом – по пояс, потом – по грудь. Мишка! Рядом – скамья широкая, на которую Аля садилась зимой и Егорушка ей надевал и зашнуровывал белые ботинки с коньками, а потом за руку выводил из дома к Оби замёрзшей, огромной, бесконечной, и Аля ехала по льду и смотрела под лёд, чтобы увидеть рыбу. Над лавкой под потолком – люстра деревянная, с лампочками-свечами. Она тоже крошечная, тоже как игрушка на ёлку. Справа – два кресла кожаных и диван, протёртый, старый диван, летом, в жару всегда такой прохладный, на него так было приятно кинуться после прогулки по полям, броситься с букетиком цветов полевых и просто посидеть на прохладной коже, пахнущей аптекой, посидеть, посидеть, цветы в полумраке перебирая и ногами болтая, чтобы через минуту вскочить и побежать наверх по громадной лестнице, наверх, к маме, чтобы показать ей букетик, а мама – где? – мама в гостиной, в столовой или у себя в спальне? Бежать, бежать по комнатам громадным с букетиком в руке, бежать, искать маму, искать, её нет в гостиной, нет в столовой, где стоит её стул гигантский и два стульчика высоких, но маленьких – стульчик Али и стульчик Оле, который сейчас на дальнем газоне играет в лапту с Сёмкой, Родькой, Фомкой, Романом, Серёжкой Ли и Витькой Горбачёвым, но мамы нет в столовой, надо дальше бежать, бежать, вот её спальня, надо налечь на дверь-ворота, чтобы она поехала в сторону без скрипа, на петлях хорошо смазанных, лёгких, чтобы Аля и Оле всегда могли отворять, дверь огромная, высоченная, по маминому росту – отходит вправо плавно, плавно, и спальня, спальня мамина открывается, её кровать, кровать как скирда сена, на ней так приятно попрыгать, подушки огромные, белые, расшитые, и мама сидит в ночной рубашке у трюмо перед зеркалом тройным и чешет свои волосы роскошные, волосы как река Обь, мама чешет эту реку волос костяным гребнем, который как грабли крестьянские из деревни, и надо теперь тихо подкрасться к маме, которая делает вид, что не заметила, как Аля в спальню вошла, подкрасться, подкрасться и, дотянувшись до маминой руки, пощекотать букетом её круглый розовый локоть. “Ой!” – мама вскрикивает пугливо-притворно. И – сразу же надо юркнуть под мамино кресло. И лечь на спину. А мама наверху – станет оглядываться по сторонам: “Кто же это?!” И надо, чуть полежав на паркете прохладном, вылезти спереди кресла. И мама снова вскрикнет: “Ой! Это что за мышка ко мне прибежала?” И мамины руки большие, сильные берут, поднимают, сажают на колено прохладное. “Где была мышка-полёвка?” – “В поля!” – “Что собрала мышка?” – “Букето!” – “Что в этом букете?” – “Колокольчико, иван-чае, ромашк, душиц, василько, клевере, одуванчи, аистника!” Мама улыбается. Лицо её приближается, доброе лицо, оно такое огромное. Мама целует Алю в щёку своими большими губами, которые всегда пахнут мамой. “Егорушк! Егорушк!! Егорушк!!!” – “Я тут, барышня”. – “Дай мене войти!” – “Да входите, ведь отворено”. – “Как мене войти? Дай мене войти!!” – “Да входите, барышня, входите”. – “Я говорю: дай войти!!!” – “Да что вы, барышня, входите, входите, я ж отворил”. – “Ну, пожалуйст, дай мене войти!” – “Входите, барышня”. – “Егора! Объясни, как я мога войти в дом, помогай мене!” – “Барышня, входите, вот сюда ступайте”. – “Помогай мене войти, я хоч войти, ты понимай?!” – “Да вот же, входите, Господи Боже мой…” – “Дай мене войти! Я платить, у меня есть тридцать юане!” – “Да что вы, барышня, о чём вы? Это ж ваш дом! Вот же дверь открыта”. – “Я больш тебе платить, я работаю, я тебе вещь отдам, катер наш отдам тебе, твой буде катер навсегдо!” – “Барышня, зачем вы меня унижаете? Дверь же открыта, ну что вы?” – “Егоро, дай войти! Дай войти, мудак!!!” – “Господи, да входите уж, барышня, я ж говорю – входите, входите, входите!” – “Дай войти, сволоче проклята!!!” – “Входите, входите, барышня”. – “Дай мене войти!!!!” Аля открыла глаза. Они были полны слёз.
