Текст книги "Брестский квартет"

Автор книги: Владимир Порутчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

6

Очнулся Крутицын с уже связанными за спиной руками и кляпом во рту. Два бугая-немца легко, как пушинку, тащили Сергея Евграфовича по снежной целине. Впереди маячила спина еще одного. Двое других, как он понял чуть позже, прикрывали группу сзади. Передвигались достаточно быстро, в основном ползком. Лишь раз остановились перевести дух да пустить красную ракету, после которой над головой с воем понеслись мины, ставя огненный заслон возможной погоне, и снова вперед, к своим. Крутицын не считал себя обязанным помогать своим похитителям, поэтому полностью обмякнув, безвольно волочил ногами по земле. В конце концов немцы даже всполошились. Один из тащивших вдруг спросил встревоженно: – Пауль, ты часом не переборщил с ударом? Что-то он какой-то дохлый у нас с тобой. А то, может быть, зря тащим? Дай-ка проверю… Крутицына тут же положили на снег, перевернули лицом вверх. Немец склонился над пленным, пощупал пульс: – Да нет, вроде, жив. А ну-ка… – Поручика несколько раз хлопнули по щекам и ему пришлось открыть глаза.

– Жив, – удовлетворенно сказал тот, кто хлопал, и Крутицына снова подхватили под мышки и поволокли дальше. «Вот ведь нелепость – разведчики взяли разведчика. Никогда не думал, что сам когда-нибудь стану „языком“. Четко сработали германцы. Надо признать, четко. Ребят только жалко. Посыльного, Брестского… Лежат сейчас с перерезанными горлами на дне окопа и исходят кровью. Эх, Дима, Дима, и зачем ты тогда отправился со мной?.. Судьба, одно слово».

«Внимание!» – вдруг громко прошептал один из замыкающих, и вся группа мгновенно залегла, вслушиваясь в ночь. Пленного, особо не церемонясь, швырнули лицом в снег, и Крутицын чуть было не задохнулся от неожиданности. Закашлялся, дернулся и тут же получил чувствительный тычок под ребра. Его снова окунули лицом в снег: – Лежат. Ти-хо, – на ломанном русском прошипели над ухом. Некоторое время пленный слышал только биение собственного сердца.

– Показалось, – сказал наконец замыкающий, и группа, облегченно вздохнув, продолжила свой путь.

Минут через десять немцы были уже около своих окопов. Разведчиков ждали. Послышались веселые возгласы встречающих.

– Принимайте, подарок! – крикнул им Пауль. Крутицына тут же подхватили, стащили вниз (при этом он больно стукнулся скулой о чью-то ременную бляху), помогли встать на ноги. Вокруг него толпились гогочущие солдаты. Они трогали его, хлопали по плечам: – Ну что, Иван, в штаны-то не наделал? Го-го-го! Хо-хо-хо!.. Русс капут! – Пока вдруг кто-то из разведчиков не сказал: – Ну все, хватит. В штаб его: там уже ждут…

Только перед самым домом, где, судя по уткнувшейся в сугроб легковой машине и возвышающемуся рядом фургону передвижной радиостанции, располагался штаб, Крутицыну вытащили изо рта кляп. Сергей Евграфович смог наконец сплюнуть густую, перемешанную с кровью слюну и немного отдышаться.

За столом в показавшейся восхитительно жаркой с мороза комнате сидел капитан. Верхняя часть лица его была срезана тенью. И хотя в комнате были еще люди, Крутицын отметил их чисто механически, мельком. Что-то быстро печатал на машинке молодой прыщавый офицерик, а двое других стояли подле разостланной на грубом деревянном столе карты. Ох и дорого бы заплатил сейчас Сергей Евграфович, чтобы глянуть на нее! Лицо же сидящего за столом капитана мгновенно растревожило сознание поручика. Щурясь от света и боли в несколько туманной голове, Крутицын совершенно неприличным образом (хотя уместно ли говорить о приличиях в положении пленного) уставился на офицера, тщетно пытаясь вспомнить, где и когда мог видеть этого человека. Но последний сам пришел ему на помощь. Глянув на вошедших, он вдруг резко, с криком: «Ба! Не может быть! Сережа?!», вскочил и бросился к пленному. С грохотом полетел на пол опрокинутый стул, у присутствующих удивленно вытянулись лица. Но офицер, не обращая внимания на произведенный эффект, уже тряс смятенного поручика за плечи и восхищенно повторял:

– Черт бы меня побрал! Сережа?! Вот так встреча! Немедленно развяжите ему руки! Костоломы!.. Хотя, молодцы – быстро сработали. Ведь верно? И… – смеясь добавил он, – надо признать, что если бы не мои разведчики, мы с тобой, Сережа, точно бы не встретились…

В тот момент, когда немец выскочил из тени, Крутицын мгновенно узнал его и не поверил глазам: Питер Вальтер! Петя – белый офицер из обрусевших немцев, верный армейский товарищ, с которым они вместе служили в армии Врангеля.

Через минуту развязанный, с красными пятнами на щеках Крутицын уже сидел за столом рядом с Вальтером и его желудок приятно обжигала огненная водочная жидкость, только что поднятая и опрокинутая за встречу двух старых друзей. В комнате, кроме них, никого уже не было. Капитан попросил на некоторое время оставить его наедине со старинным приятелем, офицером. Он так и сказал: «старинным приятелем, офицером», и присутствующие в комнате с брезгливым удивлением посмотрели на пленного русского со старшинскими лычками вместо офицерских погон или, как там у Советов: кубиков, ромбиков, шпал.

На какое-то время они оба забыли о всей двусмысленности создавшегося положения: офицер немецкой армии пьет с пленным русским.

– Сейчас принесут бутерброды, а ты, если хочешь, кури пока. – Вальтер достал из кармана серебрянный портсигар, щелкнув крышкой, протянул Крутицыну.

– Спасибо, Петя, я не курю, если помнишь…

– А я, с твоего позволения…

Повисла длинная пауза. Поручик понимал, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно Вальтер будет вынужден приступить к исполнению своих прямых обязанностей, но тот все чего-то ждал, оттягивал этот неприятный момент.

– Как жена? Маша, кажется, если мне не изменяет память?

– Да-да… Она сейчас в оккупации, под Брестом. У меня нет никаких вестей от нее.

Вальтер сочувственно кивнул головой, выпустил изо рта клуб белого дыма.

– Понимаю. Но это несложно выяснить. Я вполне смогу это устроить. Потом…

Он сделал неопределенный жест рукой. Принесли намазанные чем-то серым бутерброды и стакан чая. «Ему, ему», – показал Вальтер на Крутицына, и солдат, испуганно глянув на русского, поставил поднос перед ним.

Коньячного цвета чай в железном подстаканнике исходил тонким, ароматным дымком, несколько кусочков сахара на блюдце, весело поблескивали колотыми краями – милые атрибуты мирной жизни, приятной вечерней беседы. Поручик уже забыл, когда в последний раз сидел и пил вот так чай. Ну что ж, чаепитие с другом… или врагом? Он отломил кусочек бутерброда и положил в рот. Прожевал. Какой-то то ли жир, то ли паштет, но вкусно. Странно, но есть почему-то совсем не хотелось.

– Ты ешь, ешь, – подбодрил его Вальтер. – Выглядит, может быть, не очень, но зато питательно. Специально разработанная для вермахта высококалорийная смесь.

Вальтер вдруг закашлялся и посмотрел на дверь. Видно было, что он нервничает. Поручик решительно отодвинул в сторону поднос и первым начал разговор:

– Петя, я все понимаю. Не тяни. Я ничего не могу вам сказать. Как «язык» я вам бесполезен. Ты меня знаешь.

– Знаю, потому и не спрашиваю.

– Лучше уж сразу пусти в расход. По старой дружбе, так сказать…

Вальтер встал и нервно прошелся по комнате. Подошел к двери, закрыл поплотнее. Взял стул и сел напротив Крутицына.

– Ты что, с ума сошел, воюешь за большевиков?! Неужели забыл, как они нашего брата расстреливали, вешали, погоны на плечах резали? И ты теперь с ними? Опомнись, Сережа, пока не поздно, опомнись! А то давай к нам…

– Петя, я не за большевиков воюю, я за землю свою воюю…

– И я за землю, Сережа, и я! Я, быть может, все эти годы только о Родине и думал. Да, по крови я немец, но но духу-то – русский. И здесь был рожден! – Вальтер указал пальцем на пол под ногами. – Вот вы ругаете Гитлера, а он Германию с колен поднял, немцев заставил себя самих снова уважать. Да что самих – весь мир теперь уважает немцев! Мы теперь – сила. Здоровая, очищенная от всякой большевистко-жидовской ереси, сила. Глядишь, и России поможем с колен-то подняться.

– Гитлер и Великая Россия – смешно! – сказал Крутицын и васильковые глаза его стазу стали жесткими, недобрыми. – Ты сам-то в это веришь? Большевики хотя бы сохранили и восстановили империю. А что бы было, если бы пришли тогда мы? Растащили бы Россию-матушку на куски наши друзья из Антанты. Ведь они за доли свои воевали, за куски пирога, а не за нас с тобой, Петя, не за Россию! Ты вспомни, как дрались красные на Перекопе, как жертвовали собой, на колючую проволоку ложились, лишь бы до нас дотянуться, лишь бы в море скинуть… Что это было, Петя? Откуда такая жертвенность, откуда такая ненависть к нам? Ведь мы тоже русские, ведь мы тоже были за Россию, часть ее, плоть от плоти. А они нас…

– Фанатики… – глухо отозвался Вальтер и посмотрел на дверь.

Фанатики.

Крутицыну вдруг вспомнилась та кошмарная ночь на Перекопе. Близкие цепи красных, перекошенная пулеметная лента и испуганный крик раненного в ноги осколками гранаты Вальтера: «Да это же фанатики, Сережа! Фанатики!..» Как они тогда ушли – одному Богу известно…

Вспомнилось, как с наганом в руке пробивал дорогу на один из последних отплывающих в Константинополь пароходов для раненого Вальтера. Двое солдатиков несли его, желтовато-бледного, на носилках вслед за Крутицыным. Кому-то пришлось дать в зубы, кого-то столкнуть с трапа в грязную ледяную воду. Но прорвались. На верхней палубе нашлось место. Тут же быстро простились. «Не дури, Сережа, поплыли со мной, – горячо шептал, ворочая воспаленными белками, Вальтер. – Под Берлином у меня имение, куча родственников… Не пропадем, дружище!» – «Нет, Петр, еще раз повторяю, не могу! У меня в Москве Маша осталась… И вообще, что я там буду делать, Петя?» – «Эх, ты! С тобой бесполезно спорить… Дундук ты, Сережа, дундук…» – улыбнулся сквозь слезы Вальтер. Тогда казалось, что прощаются навсегда. Теперь розовощекий, по-немецки сухопарый и почти совсем не изменившийся Петр Вальтер сидел перед ним собственной персоной и нервно курил сигарету за сигаретой.

– Фанатики… – повторил он и нервно дернул шеей.

– Фанатики, говоришь? Пусть… Но придет Гитлер, – продолжал все более распаляясь Крутицын, мешая русские и немецкие слова, – и, поверь мне, не будет России. Все иссушит арийский дух. Гитлер – националист, ему не нужна Великая Россия, ему лишь нужна Великая Германия. А Сталин… Он хотя бы государственник. Он, как Петр, Россию на дыбы вздернул. Индустриализацию провел. Страну худо-бедно к войне подготовил. И вообще, Сталин – это проходящее…

– Бред, Сережа, какой бред ты сейчас говоришь! Все вы тут большевистской пропагандой оболванены. И вообще, ты даже не представляешь, какая мощь направлена против Советов. Уж поверь мне, что будущее лето будет пожарче прошлого.

– Это ты, Петя, не понимаешь! Вы не с Советами, не со Сталиным воюете. Вы с Россией воюете. И война эта – уже вовсю народная! Надорветесь вы, как многие в этой стране, на этих просторах, уже надорвались!

Вальтер промолчал, затянулся папироской. Тихо спросил:

– Что ж вы так бездарно-то воюете, Сережа? Людишек не жалеете, на пулеметы, как скот, гоните?

Крутицын зло сощурился, поморщился, как от зубной боли, ответил резко:

– Кадров грамотных не хватает, кадров.

– Не мудрено, когда русские боевые офицеры служат у Советов простыми старшинами, а недоучки ведут в бой полки. Отчего ж так невысоко у красных поднялся-то? Плохо служишь? – ядовитая усмешка на миг обезобразила лицо Вальтера.

– Служу, как могу! Да и ты, смотрю, тоже дальше капитана не пошел, – парировал заметно помрачневший Крутицын.

Вальтер как-то странно глянул и вдруг хохотнул весело:

– Да съездил тут по морде одному из штабных, вот и отправили на Восточный фронт с понижением. Ты чай-то пей! Не нарушай пищеварение, так сказать, а то вон как глазами-то засверкал – чисто мавр.

Вальтер снова замолчал. Встал, подошел к окну и нервно забарабанил пальцами по стеклу.

– Ну ладно… – сказал он наконец, словно подводя какую-то черту в своих раздумьях и, резко обернувшись, снял со спинки стула шинель. Быстро надел, опоясался ремнями с тяжелой кожаной кобурой, нахлобучил фуражку с черными наушами. Зачем-то сгреб со стола документы Крутицына и спрятал их во внутренний карман шинели. – Хорошо. Пошли, – бросил он с наслаждением допивающему чай поручику.

– Вылитый фриц, а ведь был когда-то русским офицером, – грустно усмехнулся тот, поднимаясь.

– Хорошо, – повторил Вальтер, вынимая из кобуры пистолет. И затем громко, видимо для сидящих в другой комнате, добавил: – Я сам это сделаю! По дружбе, так сказать. Иди вперед, Сережа…

Вышли в соседнюю, ведущую в сени комнату. Увидев капитана, тут же вскочили, вытянулись во фрунт офицеры.

– Не надо. Я сам, – бросил Вальтер одному из подчиненных, когда тот двинулся было вслед за ними по скользким, обледенелым ступеням. – Клаус, почему не очищены ступени?

Вышли во двор, на улицу. Сильно мело. «Значит, минут через тридцать, максимум час меня полностью занесет… И по всему выходит лежать мне непогребенным до самой весны, когда обнажится земля с молодой травкой и на ней мои косточки с кусками истлевшей формы. Хотя Вальтер по старой-то дружбе, мог бы и распорядиться…» – подумал Крутицын, ловя ртом крупные снежинки и мгновенно вспоминая, что так же, каких-то два часа назад, делал зарезанный немцами Брестский.

Они не торопясь проследовали мимо приткнувшихся у плетней бронетранспортеров, полностью залепленных снегом грузовиков, пока не оказались за околицей. Метрах в ста от деревни стучал на ветру заледенелыми ветвями лес – черный, неприветливый, загадочный.

– Стой! – скомандовал Вальтер и снял пистолет с предохранителя.

«Вот и все, – подумал Крутицын. – Надо бы обернуться. Нельзя спиной к смерти, нельзя. Маша, прости родная!..»

– Беги! – вдруг торопливо заговорил Вальтер. – Слышишь? Бе-ги! Это все, что я могу для тебя сделать. Если только свои же тебя не пристрелят. Погоди… – Крутицын еще не веря в свое чудесное спасение, быстро обернулся.

Вальтер стоял как-то сгорбившись, опустив пистолет. В другой руке он держал документы Крутицына.

– На вот, возьми… Еще пригодятся. Будешь переходить линию фронта, меть на сломанную березу, что на вашем правом фланге. Ну, ты знаешь. Там – проход в наших минных полях. Только смотри – без глупостей! Сегодня же его закроют наши саперы. Но у тебя часа два-три будет. Всё! Прощай… И помни – мы с тобой в расчете. В следующий раз попадешься – выполню свой офицерский долг.

Он вдруг выругался по-немецки.

– Спасибо, Петя.

Вальтер сделал протестующий жест и быстро выстрелил два раза в сторону леса.

«Господи, как странно распорядилась жизнь: старинный боевой товарищ – теперь офицер вражеской армии. Мой враг…» – думал бывший поручик, продираясь сквозь снежную целину к лесу. У самой опушки он еще раз обернулся. Вальтера уже не было. Ветер зло рвал с низких, нависающих над плетнем крыш снег.

– Се… афович… – донеслось вдруг из-за ближайших к лесу кустов.

Крутицын вздрогнул и от неожиданности едва не упал в сугроб.

– Сергей Евграфович, – повторил уже погромче, посмелее голос. – Это я, Брестский.

– Дима?! Ты как здесь? – у Крутицына чуть было не отвисла челюсть, но он вовремя совладал с собой. Из-за куста тем временем появился живой и невредимый, только сильно замерзший Брестский. Крутицын, все еще не веря своим глазам, вгляделся и выдохнул радостно: – Фу ты, черт! И действительно ты.

Быстро обнялись.

– Сергей Евграфович, ведь как все хорошо получается, – чуть не плакал от радости Брестский. Глаза его светились неподдельным счастьем.

– Ну, брат, ты даешь! – качал головой поручик, увлекая товарища к лесу. Оставаться рядом с деревней было опасно. – Я-то грешным делом думал, что тебя немцы… того… Кхм!

– Да портсигар мой трофейный, помните?.. Спас меня, удар ножа принял. А как же вас фрицы-то отпустили? Или опять ваши немецкие штучки?

– Да, какие там штучки… Друг у меня там оказался. Старинный армейский друг, еще с империалистической войны.

Дима вдруг потупился и еще сильнее затрясся то ли от холода, то ли от волнения:

– Простите меня, Сергей Евграфович!

– Да, за что Дима? Только спокойно, без истерик!

– Струсил я… Уж лучше бы они меня грохнули. Вас не уберег, оружие забрали, да еще живой, непокалеченный… Сами знаете, за такое по головке не погладят. Разговор короткий: к стенке и – точка.

Дима рассказал Крутицыну все, что с ним произошло.

– Ну и правильно, что притворился мертвым. Правильно, что выждал. А то убили б они тебя, и все дела. Уж поверь – германские разведчики в этом деле профессионалы. Один двоих стоит. И приемам борьбы без оружия обучены. Так что лежал бы сейчас холодный и бесполезный. В общем, отставить сопли и слюни, а то нос с губами смерзнется, и давай думать, что делать дальше, пока еще ночь на дворе. С одной стороны, мы с тобой спаслись, а с другой… еще как посмотреть. Как ты понимаешь, нас вызывали в штаб не просто так. Командиру срочно нужен «язык». Поэтому, чтобы снять большинство вопросов, которые справедливо появятся у него, да и не только у него… – Крутицыну вдруг на миг представился тот подвал под Гомелем. – Нам, на мой взгляд, остается лишь одно: захватить и привести «языка». То есть выполнить, так сказать, поставленную перед полковой разведкой задачу. Вот так-то, брат. Эх, Петя, ты еще пожалеешь, что не расстрелял меня…

– Что? – не понял Брестский.

– Это я так, не обращай внимания. Ты мне лучше скажи, что у нас с оружием?

– Плохо. У меня только нож да лимонка. Особо не повоюешь…

– А голова то, Дима, нам на что? Хотя вот эту штуковину я у тебя, пожалуй, возьму.

Крутицын подул на замерзшие пальцы и забрал у Брестского лимонку.

– У меня надежней будет, – пояснил он, пряча ее в карман шинели. – А то лимонка – вещь дурная, опыта требует. Глядишь, сам ненароком пострадаешь.

– В общем, план будет таков… – начал было он и задумался, так как плана-то никакого у поручика и не было. Но Крутицын специально заговорил нарочито бодрым голосом, чтобы не дать Диме совсем пасть духом. – Выдвигаемся как можно ближе к переднему краю и наблюдаем.

7

Хруст-хруст, – ходит взад-вперед по траншее часовой, – хруст-хруст. Поворот головы, долгий взгляд сощуренных глаз в сторону русских позиций – не ползет ли кто, под прикрытием темноты и метели, не проспали ли в боевом охранении, – и снова тридцать шагов вперед до окопного поворота, мимо стынущего без дела ручного машиненгевера и обратно к блиндажу, где в этот час тепло, сонно. Часовой знает, что минут через пять выйдет оттуда заспанный, кутающийся в шинель пулеметчик и торопливо прохрустит к своему пулемету. Так заведено, раз в полчаса – очередь. Чуть подпрыгнет и грозно прогрохочет пулемет, быстро пожирая желто-патронную ленту, и прошьют пространство над заснеженным полем невидимые в ночи пули. Метнется черным пятном во мраке испуганная птица, и разбуженная даль впереди отзовется долго затухающим эхом. Пулеметчик, удовлетворенно зевнув, пойдет спать дальше, а под кованным сапогом часового снова захрустит стоптанный грязный снег. Тридцать шагов вперед, тридцать шагов назад. От землянки и до окопного поворота, за которым тоже ходит такой же часовой: хруст-хруст-хруст… И это вселяет уверенность, что все в порядке, что все под контролем и ты не один среди этих немыслимых просторов варварской непонятной страны.

Внезапно за поворотом слышится какой-то неясный шум, возня. Встревоженный часовой тянет с плеча винтовку, в любой момент готовый прокричать слова тревоги, как вдруг из-за поворота выныривает солдат. В руке у него термос с едой. Лица в темноте не разобрать, но, судя по термосу, кто-то из своих, около часа назад посланных на кухню: Вилли или новобранец Зиг – невысокий плотный крепыш из Пруссии; его чаще других посылают за едой. Судя по комплекции, перед ним сейчас именно он.

– Что сегодня, Зиг? – не выдерживает, первым спрашивает часовой. – Чечевица или картофельный с мясом?

Но тот не отвечает, молча пыхтит, тащит тяжелый термос. Часовой забрасывает на плечо ружье, делает шаг навстречу и…

О, ужас! Это не Зиг, а совершенно незнакомый субъект. Глаза незнакомца в темноте кажутся бездонными, страшными, безжалостными. Свободная рука его стремительно выбрасывает нож и точно рассчитанный искусный удар, глушит крик часового…

8

«…Меть прямо на сломанную березу…» – вспомнились поручику слова Вальтера. Крутицын хорошо знал это место. Сломанная береза – одиночное дерево, наполовину срезанное осколком и расположенное аккурат между немецкими и нашими позициями, была хорошим ориентиром для наводчиков с обеих сторон. Но поскольку товарищи находились сейчас на правом фланге противника, а нужная им береза находилась на левом, то Крутицын принял решение обогнуть деревню лесом и под его прикрытием выйти к нужному участку фронта. Там же, решил он, надо высматривать и «языка».

Торопясь, то и дело проваливаясь по пояс в глубокий снег, взмыленные и злые оттого, что стремительно уходит время, они почти уже обошли деревню кругом, когда порыв ветра вдруг донес до них запах съестного.

– Э-х, аж желудок сводит… – сразу же затосковал Брестский. – Не поедим, Сергей Евграфович, так хоть понюхаем.

Но Крутицын, увы, не разделил Диминой печали. В желудке у него было сыто и тепло – спасибо вальтеровскому чаю и эрзац-паштету. Ему даже стало как-то совестно за эту свою сытость. Пошарив в карманах шинели, он нашел чудом сохранившийся кусок сухаря и протянул его Брестскому:

– На погрызи пока, а то «языка» брать будем, а у тебя и сил-то нет.

Когда подобрались поближе, увидели наконец источник запаха. У крайнего дома темнели несколько полевых кухонь. Около них толпилось с десяток солдат с саночками и термосами. Слышалось звяканье половников.

– Ага, за хавчиком пришли, гады! Своим на передовую… – с ненавистью прошептал Брестский и с мрачным видом захрустел остатками каменного сухаря.

Повара работали споро, и «саночники», как мысленно окрестил их Крутицын, по двое – один впрягался впереди, другой придерживал сзади термоса, – отчаливали от кухонь и скрывались в деревне.

«Ловить тут нечего, только зря время теряем», – сразу понял поручик и уже кивнул Брестскому, что пора, мол, следовать дальше, как вдруг двое последних солдат, решив, видимо, сократить путь, покатили свой груз не через деревню, а в обход, прямиком к левому флангу.

– А ну-ка, последуем-ка за ними, – шепнул Крутицын товарищу, предчувствуя удачу.

Протоптанная около деревни дорожка бежала мимо леса и дальше через поле к переднему краю. И хотя была она сильно заметена снегом, «саночники» шли достаточно быстро, так что разведчикам пришлось изрядно попотеть, чтобы не отстать. Пройдя метров двести, немцы вдруг остановились, сняли с плеч винтовки, прислонили их к санкам и, убедившись, что никого вокруг нет, быстро открыли термоса. Вкусный дух мигом достиг затаившихся рядом с тропой товарищей.

– Вот, суки, своих же объедают! Западло… – засипел, раздувая гневно ноздри, Брестский. – Ну что, Сергей Евграфович, пощекотим б…ей?

В его руке блеснул нож. Крутицын тоже понял, что настала пора действовать – другого такого шанса может и не быть. Быстро зыркнул по сторонам. Никого вроде. Метель, в случае чего, скроет, ненужный шум.

– Только резать пока никого не будем. Вначале допросим. Я пойду один, а ты уже в случае чего действуй по обстоятельствам. Все. Это приказ! – увидев возмущенные Димины глаза, добавил Крутицын.

Немцы тем временем усердно работали ложками, совсем позабыв про осторожность.

В два прыжка Крутицын достиг дороги.

– Эт-то что еще такое? – гаркнул он по-немецки, внезапно вырастая во мраке перед опешившими немцами. – Быстро на землю! Лежать. И без глупостей. У меня в руке граната, в случае чего подорву всех. Я русский разведчик и мне терять нечего!

Подняв над головой лимонку, он ногой отбросил в сторону ближайшую к себе винтовку и крикнул, поворотившись к лесу:

– Хохлатов, ко мне!

Один из «саночников» дернулся было в сторону поручика, но тот был начеку. Немец тут же получил сапогом по физиономии и, повалившись в снег, закрыл лицо руками. Второй испуганно вскрикнул и встал на четвереньки. Но на тропинку уже выскочил Брестский. Схватив прислоненную к термосу винтовку, он мигом передернул затвор и направил ее на лежащих.

– Я же сказал, без глупостей! – повторил Крутицын, наклоняясь за второй. – Встали, руки вверх и бегом к лесу. Живо!

Немцы, испуганно косясь на наставленные на них стволы, поспешили исполнить приказание. Концы шинелек, как увядшие крылья, волочились за ними по снегу.

Поручик остановил пленных на небольшом, скрытом от посторонних глаз, пятачке в нескольких метрах от тропинки. Скомандовал:

– Шинели и каски снять! Положить перед собой. Быстрее!

Немцы, заворожено глядя на него, начали послушно расстегивать негнущимися пальцами пуговицы.

– Кому предназначался обед?

Крутицын кивнул в сторону тропинки, где стыли на морозе раскрытые термоса. Ответил невысокий и плотный солдат. Он уже снял с себя шинель и каску, обнажив при этом замотанную шарфом голову, и теперь стоял перед поручиком навытяжку, обезоруживающе нелепый в этом своем шарфе. Почему-то немец решил, что Крутицын офицер:

– Солдатам, герр офицер. На весь взвод везли…

– Как фамилия командира? Где он сейчас?

– Лейтенант Гюнтер, герр офицер. На позиции, в блиндаже. Отдыхает.

– Кто еще с ним?

– Еще пятеро, герр офицер: фельдфебель, два связиста…

– А остальные солдаты? – нетерпеливо перебил его Крутицын

– У нас другой блиндаж. Недалеко.

Шальная, безумная мысль в тот же миг мелькнула в голове Крутицына. Вернуться к своим с офицером или простым солдатом? Разные ведь вещи, господа-товарищи, разная ценность, масштаб сведений, так сказать.

Второй немец несколько замешкался с переодеванием: все никак не мог расстегнуть ремешок на каске. Он беспрестанно шмыгал разбитым носом и сплевывал в снег кровавую слюну.

– И чего он, блин, придуряется. Снял бы свой тазик и все! Зачем ремешок-то расстегивать… – не выдержал тут Дима и хотел было двинуть пленного прикладом, как немец вдруг двумя руками сорвал с головы каску и, хрипло выдохнув, впечатал ее в лицо Брестского. В следующее мгновение, он вцепился в Димину винтовку и что есть силы рванул ее на себя. Дима взвыл, мотнул затуманенной головой, но оружия не выпустил и на ногах устоял. Немец тут же отпрыгнул в сторону и, затравленно зыркнув по сторонам, бросился к тропинке, взывая о помощи.

– Стой, гад! – завопил обезумевший от боли и ярости Брестский, нацеливая на него винтовку.

– Не стрелять! Хохлатов, не стрелять! – крикнул Крутицын, а у самого в голове тем временем металось: «Что делать? Что же, собственно, делать? Если не стрелять, то фриц, пожалуй, уйдет и поднимет на ноги всю деревню. Выстрелить?.. Тоже не лучше. Выстрел в тылу почище крика всполошит немцев…» От волнения Крутицын, сам того не замечая, попытался закусить несуществующий ус. «А второй фриц!? Я же совсем забыл о втором… Растяпа!» Но другой немец стоял, на удивление, смирно, лишь испуганно косился то на поручика, то в сторону удирающего товарища.

Положение, спас Брестский. Грязно выругавшись и отшвырнув ружье, он бросился вдогонку. В руке его, заметил Крутицын, блеснул нож.

Дима догнал немца у самой тропы и, повалив в снег, со словами: «Это тебе за наших ребят, падла!», полоснул ножом по горлу.

Когда тяжело дышащий Брестский за ноги приволок убитого обратно и, постанывая от боли, стал прикладывать к носу снег, поручик уже продолжал допрос: времени на лирические отступления не было. Теперь Крутицын хотел знать, как добраться до лейтенантского блиндажа.

Потрясенный смертью товарища немец послушно и очень толково рассказал дорогу. Рассказал, где расставлены часовые и где нужно свернуть, чтобы не заплутать в ходах сообщения. Пленный был даже готов сам провести их к блиндажу, заверяя, что «герр офицер» может ему доверять. Увидев, как переглянулись русские, как недобро ухмыльнулся тот страшный, с окровавленным лицом, он рухнул перед ними на колени, твердя что-то о больной маме, о ненависти к Гитлеру, о том, что он – простой рабочий из Пруссии. Он очень хотел жить – этот нелепый в своем шарфе и еще совсем молодой, забритый в солдаты человек. Он много раз думал о смерти. Она виделась ему в образе чего-то обезличенного: шальной пули, осколка или столба взрыва, в котором исчезаешь сразу и без остатка, но смерть вдруг пришла к нему в лице этих двоих, один из которых к тому же говорил на одном с ним языке. И они сейчас решали: жить ему или умереть. Голос немца дрожал, в глазах заблестели слезы и жалость шевельнулась было в душе Крутицына, но… риск был слишком велик.

Убитых слегка присыпали снегом. Переоделись. У Брестского сильно распух нос и верхняя губа.

– Да-аа, знатно он тебе съездил! Но ничего – в темноте сойдет, – сказал Крутицын, критическим взглядом осмотрев товарища и поправляя на нем каску. – Теперь быстрей к саням и вперед.

Около открытого термоса Дима не выдержал, достал из-за голенища ложку и зачерпнул густую наваристую жижу.

– Ф-вы-у – еще теп-ый… Вкуу-но! – восторженно забормотал он, едва ворочая разбитой губой, и тут же застонал от боли. – Он мне падла зубы еще, оказывается, выбил!..

Но еще одну ложку – голод оказался сильнее боли, – Дима мужественно отправил в рот. Он съел бы и больше, но тут Крутицын в гневе захлопнул крышку:

– Отставить! Ты в своем уме?! У нас с тобой времени уже в обрез, а ты о брюхе думаешь.

– А если убьют? Так хоть поем напоследок, – беззлобно огрызнулся тот.

По счастью, до самой траншеи им никто не встретился. Береза тоже была на месте: призывно чернела на нейтралке изуродованным стволом. В каких-то трехстах метрах от нее лежали скрытые мраком позиции родного полка, но попробуй-ка еще доберись до них. Крутицын оглянулся назад. Небо над лесом уже чуть побледнело, ночь доживала последние часы, и надо было торопиться. Перед тем как взять с саночек термос и спуститься вниз, Крутицын быстро проинструктировал Брестского:

– Я опять иду первым, а ты за мной. Винтовку держи в руках, но так, чтобы со стороны казалось, что ты ее просто несешь. И будь на стороже. На вопросы, если вдруг кто встретится, не отвечай. Предоставь это мне. И дай-ка сюда свой нож…

Пожалуй, впервые Брестский увидел, как работает Крутицын. Вернее, как он умеет работать. Другие рейды были не в счет. Там Сергей Евграфович, как правило, выполнял обязанности прикрытия и переводчика, и непосредственно на захват не шел – не разрешал Чибисов, берег, по его выражению, «столь ценный кадр». Термос с булькающим внутри восхитительным – Дима уже успел в этом убедиться, – картофельным супом действовал на немцев удивительным образом, буквально усыпляя их бдительность. Сближаясь на расстояние удара, Крутицын бил мгновенно и наповал. Так, не издав ни звука, ушел в мир иной сигнальщик с поста освещения, первый и второй встреченные ими часовые. Брестскому оставалось только переступать через распростертые тела.