Текст книги "Андрогин"

Автор книги: Владимир Ешкилев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– На мой вкус, старое кипрское слаще тосканского и со временем обретает благородные оттенки, но мой муж – увы! – скуп, и с Рождества мы еще не пополняли запасы кипрского, – сообщила Констанца. – А каковы женщины и девы в стране казаков? Встречаются ли в нынешних степях воинственные и беспощадные Геродотовы амазонки?

– Об амазонках не слышал, а женщины у нас белокожие, чернявые и стройные. Они не воинственные и вовсе не беспощадные. Добрые христианки.

– Они стройнее итальянок? – улыбнулась Констанца.

– Я видел не так уж много итальянских красавиц, чтобы дерзал сравнивать. Если они все подобны вам, Констанца, и вашей сестре…

– Не все, – фыркнула Клементина.

– Манти права, – улыбнулась жена банкира. – Иногда встречаются такие чудища!

– Как, к примеру, толстозадая дочь графа Рески.

– Манти, не будь жестокой к несчастной Матильде.

– Я не жестокая, я искренняя. У Тильды гадкие рыжие волосы, похожие на парик Простака Мака[72]72
  Персонаж итальянской комедии ателланы.


[Закрыть].

– Вам, Григорий, еще предстоит познакомиться с итальянками поближе, – улыбнулась Констанца. – Наши женщины нежные, мечтательные и страстные, они любят силу и решительность, уважают щедрость и куртуазный подход. Они влюбляются в разбойников и гордятся кровью, пролитой во имя любви. И еще – они никогда не прощают предательства. Опаснейшее из существ, рожденных под солнцем, – итальянка, которую предали. Она яростнее льва и мантикоры, коварнее иезуита и злопамятней калабрийского арендатора. Вы не найдете ни одной итальянки, которая не держала бы в секретном ящичке флаконов со смертельными ядами. Мужчины-предатели долго у нас не живут.

– Я смиренный школяр и причетник, Констанца, далекий от плотских игрищ мира сего.

– О, я знала нескольких смиренных школяров из местных. Из очень уважаемых и набожных семейств, – масонка улыбалась, но в ее глазах не было смеха. – Потом они оказались страстными любовниками и погубили немало красавиц. Тоже смиренных и набожных. Тоже из лучших фамилий Триеста. Эти истории заканчивались печально. Убийствами, самоубийствами, пожизненными заточениями знатных грешниц в суровые монастыри. Плоть – страшный деспот и жестокий палач. Вы, Григорий, когда-нибудь задумывались над этим?

– Да, задумывался, – нахмурился Сковорода. – Последнее время я много размышлял над одной из глубочайших и запретнейших тайн плоти.

– О, кажется, это уже нечто, находящееся за пределами смирения, – прищурилась Констанца. – И что же это за тайна?

– Тайна предивного Андрогина.

– Андрогина? Двуполого существа?

– Двуполое существо именуется гермафродитом, – напомнила Клементина. – В честь дитя Афродиты и Гермеса, то есть Венеры и Меркурия.

– Андрогин – это не гермафродит, – заметил Григорий. – Это особое творение Бога, гармонически объединяющее два исконных начала – мужское и женское. Как на телесном, так и на духовном уровнях. Это творение обладает истинным равновесием сущего, его природный магнетизм сопричастен не внешнему миру, а его собственному самобытному естеству. Из всех творений Бога только Андрогин пребывает в нерушимом естественном спокойствии, в состоянии Священной Исихии[73]73
  Священная Исихия – согласно представлениями восточных христианских мистиков-исихастов, сверхчувственное состояние мира и внутреннего равновесия, глубокого молчаливого спокойствия, в котором человек способен целостно познавать Творца и созданное им сущее.


[Закрыть]. В таком безграничном совершенном спокойствии, которым преодолевается животное ограничение, изначально наложенное на все существа. Я знаю, что существуют древние египетские эмблемы, на коих начертаны правдивые знаки Андрогина, и что ними объяснен тайный смысл его пронзительного назначения.

– Цельбе говорил мне, что вы просили для изучения эмблематические книги, – вспомнила Констанца. – Так вы хотите отыскать там изображение Андрогина?

– Да.

– Я помогу вам, – пообещала масонка. – Но путь к Андрогину может проходить не только через книги.

– Я думал над этим.

– И что ж надумали?

– Возможно, вам известно, что я добирался сюда со странствующим цирком. Мы ехали несколько недель. Среди цирковых лицедеев были брат и сестра – Амадео и Амалия. Юные создания, почти дети, но уже опытные в делах плотской похоти.

– Актерских детей очень рано развращают, – вмешалась Клементина. – Сами их родители…

– Подожди, Манти, дай Григорию договорить, – шикнула на нее старшая сестра. Вино уже сделало свое дело – ее щеки порозовели, губы налились чувственной и властной силой. Венера сошла со своего олимпийского трона, горячее дыхание богини коснулось естества Констанцы, пламенеющих в нем горнил Эрота. Венерическая мощь восставала, текла и разливалась по всему ее телу, и она ничуть не противилась этой внутренней революции.

Клементина мгновенно ощутила, как магнетизм Венеры овладевает лабиринтами плоти сестры. Дочери Гино Анатолли с детских лет пребывали в тесном эмоциональном контакте. Клементина бросила на Констанцу короткий радостный взгляд и тут же почувствовала, как уже в основании ее собственного живота обретает жизнь нечто, похожее на очень горячий и очень подвижный шарик. На мгновение она замерла в счастливом предчувствии.

«Приветствую тебя, о Сладостная! Приветствую зарождение соков твоих, о великая богиня пределов и проникновений!» – мысленно возликовала младшая сестра. Она чуть развела ноги, открывая телу возможности для напряжений и увлажнений. Скрытые занавесом музыканты словно уловили настроение сестер. Скрипки заиграли анданте.

– Эти подростки поразительно похожи друг на друга, – не замечая происходящего, продолжал Григорий. – Иногда во время представлений их намеренно переодевали, и нельзя было определить, кто из них мальчик, а кто девочка. А еще, как бы в подтверждение своей двойственной сути, они занимались делами Амура и с женщинами и с мужчинами.

– У Амалии была аманта? – спросила Констанца.

– Да, и не одна. А ее брат, представьте себе, за мзду малую спал с мужчинами. Но и противоположному полу они не отказывали в удовольствиях. Когда они были вместе, то казались одной натурой, почти поровну разделенной на два существа. Они гармонично двигались в одном ритме, когда танцевали и жонглировали, одновременно грустили и радовались. Когда Амалия простудилась, Амадео также мучился головной болью, хотя сам не болел. Если Амалию звали к импресарио, то Амадео также искал ласки в мужских объятиях. И, наоборот, когда с его сестрой была женщина, он желал женской нежности. Мне показалось, что существует нечто незримое, какие-то невидимые неощутимые жилы, соединяющие этих двоих. Они друг без друга не могли долго жить. Между ними существовал натуральный, сиречь истинный магнетизм. Тот, о котором свидетельствуют мартинисты в запрещенных трактатах. Магнетизм сей властвовал над их телами, царил в их душах. Когда Амалия и Амадео спали вместе, то прижимались друг к другу так плотно и нераздельно, что казались сиамскими близнецами.

– Очень интересно, в самом деле, – оценила рассказ Констанца и длинным глотком осушила свой бокал. – А вы видели сиамских близнецов?

– Видел заспиртованных. В Санкт-Петербурге, в Кунсткамере.

– Нам с Клементиной рассказывал о сиамских близнецах Казанова. Вы с ним знакомы?

– Нет. А кто он?

– Фатальный любовник, – рассмеялась Клементина. – Коллекционер разбитых сердец, перстней и драгоценных часов.

– Шут, – определила суровая Констанца. – Хотя, нужно признать, в нем что-то есть… Но вернемся к Амалии и Амадео. Вы меня заинтриговали, Григорий, правда… Ты о чем-то хотела спросить, Манти?

– Да, – подтвердила младшая. – Вы говорили, Григорий, что во время сна эти дети плотно прижимались друг к другу. А при этом они соединяли свои гениталии?

– Боже мой, какая же ты развратная, сестричка, – рассмеялась Констанца. – Я не завидую Асканио, ох, не завидую.

– Мне просто интересно, Станца, – надула прелестные губки Клементина. – Уже и спросить нельзя.

– Развратная маленькая потаскушка… – продолжала старшая, вздрагивая от тихого смеха. – Только и думает, что о гениталиях. И вообще, как ты смеешь называть вещи своими именами! Что бы на это сказал твой духовник?

– Можно подумать, ты у нас святая!

– Бедный, бедный Асканио, – Констанца уже откровенно хохотала. Под прозрачной тканью было видно, как соблазнительно колышутся ее развитые, с широкими и темными сосками, груди.

– Кто бы говорил! О себе вспомни, – продолжала тем временем огрызаться Клементина.

– О, если я начну вспоминать.

– То что?

– То многое вспомню. Асканио и не снилось.

– Радуйся, что твоему Генриху, кроме дурацких овощей, ничего не снится. Он, наверное, сам овощ.

– Умбрийский кабачок! – сквозь смех подтвердила банкирша.

– А ты – жена умбрийского кабачка! Калабрийская дыня!

– Манти, ты не только развратница, но и стерва…

– Простите меня, если я что-то не так сказал. Я ничего не знаю о телесных соединениях. Мне кажется, тут важнее метафизический принцип. – Григорий поторопился замять, как ему показалось, вспыхнувшую между сестрами ссору. Он чувствовал себя неловко. Никогда в жизни он не общался с великосветскими дамами, которые бы так легко и бесстыдно обсуждали интимные вещи. В Санкт-Петербурге музыканты, а в Пресбурге школяры часто посещали кухарок и продажных женщин, но Григорий не принимал участия в амурных набегах на дома с женской прислугой. Его немногочисленные приключения с женщинами были случайными и не принесли ему большого удовольствия. Эти греховные эксперименты только укрепили его согласие со святым Августином в том, что материя является субстанцией несовершенной, блудливой и мерзкой. Что она лишь случайно, благодаря усилиям зла, заключает в себя удивительную безграничность духа.

«Возможно, сие отвращение касается не всех сущих в сем мире женщин, – мысленно допустил он, не в силах оторвать взгляд от тяжелых, налитых желанием, сосков Констанцы. – Может быть, источник сего отвращения в тех женщинах, с которыми мне выпало совокупляться? Ведь они, все как одна, были вульгарными, не слишком красивыми и не следили за запахами своего тела».

– Я хочу увидеть Амалию, – сказала, прекратив хохотать Констанца. В ее глазах Григорий увидел некое принятое решение и еще нечто такое, чего он по-настоящему испугался.

– А я – Амадео, – поддержала сестру Клементина. – А где остановился ваш странствующий цирк?

– Вам лучше спросить об этом кавалера, который привел меня в палаццо, где ныне я обитаю.

– Мы обязательно у него спросим, правда, Манти? – подтвердила Констанца и сестры заговорщицки переглянулись. – Возможно, мы вместе с вами, Григорий, попробуем приблизиться к тайне Андрогина. Мы благодарны вам за рассказ. Вы заинтересовали нас с Манти сей философской загадкой. Кстати, я уже завтра прикажу найти для вас эмблематические альбомы. Вам их принесут вместе с ужином. А еще вам принесут бумагу и тушь. Они вам понадобятся, если найдете в альбомах что-либо стоящее копирования… Кажется, один такой альбом я видела в библиотеке твоего жениха, Манти.

– У Асканио выдающаяся библиотека, он коллекционирует книги, – похвасталась Клементина. – В его собрании имеются драгоценные инкунабулы. Там есть рукописные тетради, старинные мавританские атласы, еврейские свитки, одно весьма редкостное издание Нового Завета с гравюрами Дюрера, роскошные альбомы Джулио Романо и даже четыре автографа самого Петрарки. Скоро библиотеку перевезут в тот новый палаццо, где вас поселил Цельбе. Мы приказали построить для ее хранения и для чтения книг специальные залы с прозрачными потолками и калориферами. Я уже видела эскизы книжных шкафов, заказанных Асканио. Они очень высокие и с большими гранеными стеклами.

– А вам не скучно, Григорий, одному, в холодном, сыром палаццо? – вдруг сменила тему Констанца. – Там, по-моему, даже мебели еще нет.

– Правду говоря, без книг там скучновато, – после краткого молчания сознался Григорий, который на трезвую голову никогда б не решился на столь наглое заявление. – Я очень благодарен, что вы согласились одолжить мне книги и приборы для рисования.

– Одолжить вам книги и приборы… Григорий, возможно, кроме книг и бумаги, одолжить вам еще кое-что? Например, нежную и опытную в делах Венеры девушку, которая могла бы сделать ваше пребывание здесь, в Триесте, гораздо более приятным? – предложила Констанца и громко позвала: – Лидия, выйди к нам, моя золотая рыбка.

Ближайшая к столу портьера раздвинулась, и в залу, не торопясь, вошла совсем юная девушка, босая, с распущенными длинными волосами. В расшнурованном почти до пояса длинном вырезе ее платья гордо и напряженно покоилась высокая грудь. Своими размерами и подтянутой свежестью форм она зримо превосходила грудь Констанцы. Безупречно вылепленное, лицо девушки светилось чарами гаремного Юга. Огромные темные глаза насмешливо смотрели на Григория. Они словно обещали ему экзамен: «Ну что, иноземец, вот мы сейчас и проверим, на что ты способен!» От такого испытующего взгляда тело Григория напряглось, будто гальванические токи пробежали его хребтом. Он лишь теперь понял, что наслаждения могут приобретать безжалостные и бесчеловечные формы. «Плоть – страшный деспот и жестокий палач», – вспомнил он слова Констанцы.

– Вам нравится моя Лидия? – спросила Констанца, любуясь девушкой. – Она просто чудо. Сегодня она – полномочный посол Венеры. А мы все обязаны совершать то, что прикажет богиня посредством ее тела. Слышишь, Лидия? Сегодня ты – королева венерического ритуала.

Девушка улыбнулась Констанце и сложила губы, словно готовя их к поцелую. От этого на щеках Лидии появились очаровательные ямочки.

– Да, – прошептал Григорий. – Она прекрасна, как юная Аврора…

А сам подумал: «Она смотрит на меня, не как посланница, а как аудитор. Неужели Гесиод и Вергилий не проведали, что в свите Венеры имеются инспекционные должности?»

– Я одолжу ее вам на сегодняшнюю ночь, – пообещала Констанца, снимая со своей прически золотую сетку. – Лидии, безусловно, не хватает космического совершенства желанного вами Андрогина, но в том искусстве, которому покровительствует Венера, она достигла высокого мастерства. Поверьте мне. – Старшая из сестер тряхнула головой, раскидывая по плечам тяжелую гриву своих темных волос. – Но, в конце концов, Григорий, почему вы должны мне верить на слово? – Она вопросительно посмотрела на Клементину, та кивнула в знак согласия и тоже освободилась от сетки. – Можете убедиться в этом просто сейчас. Так сказать, временно изменить Минерве с Венерой. Мы с Манти с удовольствием посмотрим, как управляются с женщинами жители суровой Гипербореи. Девиз этого вечера: нет ничего запрещенного!

– Лидия целуется, как амурная бестия, как истинная жрица любви, – подтвердила сказанное сестрой Клементина. – Ее язык похож на быструю и неутомимую змею. Она может не вынимать его из моего тела часами и не останавливаться ни на миг. Мне иногда кажется, что я умираю и воскресаю, вновь умираю и вновь воскресаю во время любви с Лидией. Если бы мой Асканио умел так целоваться, я бы ни за что ему не изменяла. Никогда в жизни. Даже с девушками.

Лидия, не теряя времени, развязала пояс, подчеркивавший ее осиную талию, резко повела плечами, и платье ее соскользнуло на пол. Григорию показалось, что в зале посветлело от ее ослепительной наготы. У Лидии было ловкое и сильное тело юной крестьянки: стройное, с широкими бедрами и крепкими, как на полотнах голландских живописцев, икрами. Окрестности главного алтаря Венеры девушка тщательно выбрила, чтобы ничто не мешало наблюдать ее совершенство. Она по-прежнему, не торопясь, давая ему рассмотреть себя всю, приблизилась к Григорию, опустилась перед ним на колени и резким властным движением раздвинула его ноги. Потом медленно облизала свои карминовые губы, так, чтобы Григорий смог оценить гибкую прелесть ее языка. Сравнение со змеей вдруг показалось Григорию совсем не метафорическим. Он искренне, до озноба, до холодной испарины, испугался языческой похоти, исходившей от юной красавицы, словно жар от раскаленного горна.

«Змей! Дочь Евы и Змей! Это же прямое продолжение библейской истории. Грех первородный! А сия бесстыдная гетера со змеиным языком – живое оного воплощение!» – услышал он нутряной вопль своего естества.

– Сие… Не надобно… – Григорий хотел подняться, но от коварного вина его мышцы ослабли. Несколько секунд он отчаянно пытался восстановить власть над собственным телом, но безрезультатно. Он совсем не ощущал тела. Ему показалось, что сейчас он не справится, что блудливая плоть предаст его и он не пройдет испытания. Фатально опозорится не только перед гетерой, но и перед прелестными образованными аристократками. Его рука скользнула по скатерти, задела драгоценный бокал с вином. Жалобный звон хрусталя тонкой шпагой пронизал ткань музыки. Лидия на миг оторвалась от него и промурлыкала нечто одобрительное. Как показалось Григорию, на моравском диалекте.

Словно зачарованная этим мурлыканьем, навстречу губам и пальцам Лидии восстала башня его вожделения. И вспомнил он слова цыганки о «Башне» Таро и сон свой о башне.

– Лидия – дочь земли, заклинательница плоти, настоящая, как сама страсть… – услышал он медовый и хриплый голос Констанцы. Григорий хотел возразить, объяснить, остановить; оглянулся на троноподобное кресло, где восседала хозяйка палаццо. Однако та уже не смотрела в его сторону. Нагая, дрожащая от возбуждения, она помогала Клементине освободиться от остатков одежды. Греховное зрелище сплетенных в страстных объятиях сестер заставило Григория закрыть глаза.

Когда он снова их открыл, ситуация в зале кардинально изменилась. К участникам застольной оргии присоединились освобожденные от одежд слуги. Клементина, не прекращавшая исступленно ласкать сестру, ловко сменила позу и приняла в себя башни двух лакеев. Григорий догадался, что диспозиция ритуала отшлифована частыми повторениями. Ни одна присутствующая персона не осталась без применения, все старательно и мастерски исполняли полюбившиеся роли. Ритмы дыханий и музыки ускорялись, тела двигались с некоей полумеханической целеустремленностью. Страстные стоны Констанцы сливались с бешеным ритмом скрипок и альтов.

– Не прекращай, Манти, fortiter, fortissimo![74]74
  Усерднее, энергичнее! (Лат.)


[Закрыть] – понукала она сестру, когда та вынужденно отвлекалась, разрываемая напором двух щедро одаренных Венерой слуг. Безликие и мускулистые, словно ожившие парковые изваяния, они честно трудились во имя многоименной богини любви и похоти.

«Это же големы![75]75
  Голем – персонаж еврейской мифологии; человек, созданный из мертвого вещества (глины) с помощью каббалистического заклятия. В более широком значении – искусственный человек, полностью подчиненный своему создателю.


[Закрыть] – Григорию показалось, что он проник в природу этих вспомогательных существ. – Их специально создали для таких ритуалов. Это подобия, наколдованные каббалой, или надутые ведьмами жабы. У мужей, рожденных женщинами, не бывает столь огромных башен. Как это такая юная и хрупкая дама выдерживает сию оголтелую мощь?»

Еще один «голем» тем временем занялся «золотой рыбкой», которая не выпускала из умелых рук Григория. Сам отставной певчий вдруг обнаружил себя сторонним наблюдателем. Как будто добросердечная Минерва отделила от тела его зрение и тем отстранила смущенный дух от зараженного похотью пространства. При этом ему казалось, что наблюдает он свальный грех не глазами, а неким зрящим отверстием на своей переносице. От этого картина оргии выходила странной, словно отдельные ее фрагменты увеличились в размере и светились. Тело амурной бестии окутывало нестерпимо яркое серебристое гало[76]76
  Гало – оптический феномен, светящееся кольцо вокруг объекта – источника света.


[Закрыть], тела Констанцы и Клементины сияли теплой охрой и старым золотом, а «големы» (как и положено заколдованным жабам) светились тускло-зеленым. Его собственное тело также окружало мерцающее сияние. Только оно было не золотым и не серебряным, а голубоватым.

Теперь Григорий еще больше поразился красоте сестер. Юная Клементина еще не достигла полной физической зрелости. Ее тело сохранило некую субтильную угловатость, свойственную подросткам. Тем уверенней она оттеняла безупречные формы Констанцы.

Стройное, необычайно гибкое тело старшей сестры змеей извивалось под ласками младшей, подставляя под восхищенный взгляд Григория то напряженный изгиб тонкой талии, то пышные бедра, то сплетенные над спиной Клементины длинные ноги и маленькие розовые ступни. Но более всего Григория возбуждали ее покатые плечи, изящно переходящие в шею, словно широкое речное русло в гибкую струю водопада. Совершенная линия этого перехода, подчеркнутая свежими следами от поцелуев и укусов Клементины, необъяснимо волновала художественную натуру Сковороды. Он попытался запомнить бег этой линии, чтобы когда-нибудь дерзнуть повторить природу и собственной рукой воспроизвести ее гармонию.

Ему казалось, что время ползет улиткой, что целую вечность, целых две вечности он смотрит, смотрит и не может насмотреться на игры гармонически организованной материи. Теперь он знал, почему из двух старших Арканов Таро, равно означающих принцип андрогинности – «Дьявола» и «Возлюбленных», – цыганка выбрала рогатого. Хотя зал заливал яркий свет сотен свечей, Григорий ощущал тьму. Великую тьму, раскинувшую свои крылья над оргией. А в ней – тех жадных богов древности, о которых рассказывала ему Лейла. Они принюхивались к поту разгоряченных тел, прислушивались к любовным стонам, питались энергиями похоти и сами возбуждались, мечтая овладеть красивыми и сильными телами, совокуплявшимися в гостином покое банкирского палаццо. Древние боги наполнили зал своим присутствием. Астарты, ваалы, молохи, сатиры, титаны, стрибоги, перуны и одины теснились между колоннами, высовывались из гардинных складок, свисали с люстр и лепных амуров на потолке. Стало жарко, словно дух египетской пустыни окутал оргию своим раскаленным покровом.

Наконец Констанца хрипло вскрикнула и запрокинула голову. Клементина оторвалась от ее содрогающейся плоти и сразу же подставила свое красное и мокрое лицо под работу големских башен.

Тем временем Лидия взгромоздилась на Григория, приняв в себя еще и лакея. Школяру, который наблюдал эту диспозицию амурной бестии с «големом» как бы со стороны, подумалось, что ныне он совокупляется с некоей подлой и оскорбительной пародией на Андрогина. Тем не менее, ему настоятельно захотелось «возвратиться» в свое тело и ощутить не только плоть Лидии, но и любовную работу «голема» в ее разгоряченном теле. О таких ощущениях ему рассказывали завсегдатаи пресбургских притонов, но сам он доселе их не испытывал. Его любопытство в тот миг оказалось союзником врага рода человеческого. Союзником темных богов и того, канувшего в небытие, мира, где эти боги кроваво властвовали над людьми.

Однако предусмотрительная Минерва (или же Сила высшего порядка) не допустила профанации. Наблюдающее естество Григория не соединилось с естеством блудящим. Он продолжал смотреть, как Констанца уступила свой широкий трон Клементине и пыхтящим от напряжения «големам», а сама подошла к трем сплетенным телам: Лидии, лакея и его собственному. Поглаживая свои до синяков зацелованные груди, она несколько минут откровенно наслаждалась зрелищем. Затем масонка выпила еще один полный бокал вина, скрутила растрепанные волосы в «хвост», проворно залезла на стол, проделала там несколько танцевальных па, смахнула со стола часть посуды и ловко присела над опрокинутым лицом того, в ком Григорий уже едва узнавал самого себя.

Даже в этой позиции Констанца была прекрасна. Ее гибкий стан выгнулся дугой, а груди вызывающе напряглись и заострились, демонстрируя наблюдающему естеству Григория свое совершеннейшее строение. Вероятно, блудящее естество школяра не ударило в грязь лицом и доставило супруге банкира искомое удовольствие. Констанца тяжело и часто задышала. Лидия попыталась присоединиться к процессу, но хозяйка оттолкнула ее лицо.

Амурная бестия зашипела, но смирилась и вернулась к нижней позиции.

Внезапно Григорий ощутил нехватку воздуха. Голова закружилась, огни свечей поплыли перед его глазами. Он понял, что тело Констанцы вот-вот задушит его. Он взмолился Минерве, прося ее срочно вернуть его дух в тело, но не успел завершить языческое моление. Хищная тьма навалилась на него лесным медведем, сознание стало меркнуть.

Надоблачный хор грянул: «Ныне отпущаеши!»

«Зело нелепая приключилась кончина, как для особы духовного звания», – успел подумать Сковорода перед падением во влажную и горячую беспредельность.