Текст книги "Сага о носорогах"

Автор книги: Владимир Максимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Итак, в действительности группу наблюдения за соблюдением хельсинкских соглашений в СССР привлекли к ответственности отнюдь не за эту деятельность. Учитывая состав группы и характер ее заявлений, следует указать – ее цели были много шире. На деле группа стремилась подорвать позиции СССР на международной арене… Диссиденты бросили вызов коренным устоям советского строя".

Откуда это? Из „Правды"? „Литературной газеты"? „Коммуниста"? Нет, дорогой читатель, это из сборника „Советская угроза: миф или реальность", выпущенного Американской академией политических наук. Автор – новый эмигрант из России Д. Симес, директор отдела исследований СССР центра по изучению стратегических и международных вопросов Джорджтаунского университета. Во всяком случае, так его рекомендует известный погромщик Н. Яковлев (неоднократно шельмовавший в советской печати Сахарова и Солженицына) в своей книге „ЦРУ против СССР", опубликованной в минувшем году издательством „Молодая Гвардия". „Товарищ Яковлев" делает вид, будто ему неизвестно, что упомянутый Симес по железным советским стандартам является „отщепенцем", „сионистом", „предателем родины", покинувшим страну по израильской визе. „Товарищ Яковлев" цитирует „господина Симеса", как солидного американского ученого, объективно рассматривающего обсуждаемую проблему. Благо, фамилия редкая, как говорится, импортного происхождения.

Тем не менее, в приведенной цитате что ни слово, то – ложь. Автор прекрасно знает, что в условиях тоталитарной страны у общественности нет никакой возможности проверять выполнение решений, „касающихся безопасности и экономических вопросов". Автор намеренно в лучших традициях советской пропаганды, подменяет понятие „объективная информация" компрометирующим словечком „дискредитация". Автор также отлично осведомлен, что в США вот уже несколько лет существует группа по наблюдению за выполнением Хельсинкских соглашений и занимается эта группа исключительно „третьей корзиной", не встречая при этом никакого противодействия со стороны ФБР или препятствий при поступлении на государственную службу.

(Лучший пример тому – сам господин Симес, который, занимаясь на территории США систематической просоветской пропагандой, успел подвизаться здесь и на государственной службе.)

Меня не удивляет наличие подобного рода „советологов" в среде нашей эмиграции (выглядело бы странным, если бы их не было), меня удивляет только, почему в „самой свободной прессе мира" так велик спрос именно на эту публику, откровенно представляющую за рубежом интересы „товарищей Яковлевых" и их более высокопоставленных хозяев?

Что ж, в демократическом мире печать свободна от всего, даже от ответственности и имеет право на все, даже на непробиваемую глупость, но эмиграция, в силу своего горького опыта, уже не имеет права ни на то, ни на другое. Эмиграция, наконец, может позволить себе мужество назвать вещи подлинными именами, ибо, как говорят у нас на родине:

– Страна должна знать своих… „героев".

Итак: Дмитрий Симес!

2

Не успели еще отзвучать бесславные фанфары в честь закрытия летних Олимпийских игр в Москве, еще раз „подтвердивших неувядаемое превосходство социалистической системы над капиталистической", как гданьские рабочие, пренебрегая „величайшими благами этой системы", потребовали от „народного правительства" соблюдения своих элементарных прав, записанных в собственной конституции, чем несколько омрачили почти идиллическую концовку пропагандистского спектакля в столице „родины трудящихся".

Но, как и следовало ожидать, вместо того, чтобы поддержать тех, кто не хочет больше прозябать в социалистическом раю, то есть самих польских рабочих, западные лидеры мгновенно поспешили на помощь обанкротившемуся правительству с миллионными кредитами наперевес. И кого вы только не найдете в этой постыдной гонке. Как говорится, дети разных народов и политических убеждений: от чадолюбивого баптиста Картера до одного из вождей международного рабочего (рабочего!) движения Гельмута Шмидта. Спешат в самых лучших олимпийских традициях, стараясь не уступить друг другу на финише!

– Мы хотим помочь польскому народу, – вопят они в лакейском экстазе, – преодолеть экономические трудности!

Полно, господа, дураков нет, нормальные люди давно научились отличать „экономическую помощь" от соучастия в экономическом удушении народов. В том числе и польского…

3

Жизнь на земле становится, как в лесу: чем дальше, тем страшнее. И ничего – привыкаешь. Уже никого не удивляет, что Совещание по безопасности в Европе созывается в самой „независимой" европейской стране – Финляндии, Конференция неприсоединившихся государств в самой „нейтральной" – на Кубе, а Олимпийские игры, провозглашенные во имя мира и взаимопонимания между народами в самой „пацифистской" – в СССР. Остается еще созвать всемирный симпозиум по Правам Человека в естественной среде питомника для крокодилов и на современной цивилизации можно будет поставить точку.

Разговор двух беженцев:

– Куда собрался?

– В Австралию.

– А зачем?

– Посмотрю, как там и – дальше.

К сожалению, дорогие современники, дальше некуда.

ПРОЩАНИЕ ИЗ НИОТКУДА

Большая часть изгнанных или вынужденно покинувших родину современных русских писателей живет на Западе не более пяти-шести лет, но и за это короткое время многие из нас убедились в тщетности наших, в недавнем прошлом радужных, надежд на своих здешних собратьев и коллег по призванию и профессии. Правды ради надо сказать, что мы встретили здесь мастеров культуры, солидарных с нами в нашем повседневном сопротивлении тоталитаризму, людей, силой своего интеллекта и таланта прозревающих всю беспрецедентную в истории человечества опасность, нависшую над миром, и с огромным мужеством отстаивающих свои убеждения.

Но будем смотреть горькой правде в глаза, их – этих людей – среди западной интеллигенции, к сожалению, меньшинство. Большинство же, ослепленное социальной нетерпимостью, с мышлением, заклишированным сомнительными постулатами рутинной доктрины девятнадцатого века, а то и просто демагогически спекулирующее на модных политических веяньях, встречает в штыки каждое наше слово или начинание.

Вот уже почти шестьдесят лет продолжается зверское избиение русской интеллигенции. Почти шестьдесят лет нас расстреливают, гноят в лагерях и тюрьмах, заживо хоронят в психиатрических застенках, или, в лучшем случае, изгоняют из страны. У меня не хватило бы никакого места, чтобы привести здесь весь мартиролог великих жертв этой кровавой вакханалии, от Бабеля и Ахматовой до Пастернака и Галанскова.

Но определенная и, прямо скажем, с большим общественным весом часть западной культурной элиты неизменно бубнит, что колбасы на Востоке становится все больше и расцветка ситца все разнообразнее. И за примерами недалеко ходить, стоит только познакомиться с многоименным набором высказываний о Советском Союзе – от Бернарда Шоу до Жан-Поля Сартра.

Нас часто упрекают в том, что мы-де не стараемся понять злободневнх проблем Запада: несправедливости распределения материальных благ, инфляции, безработицы, неоколониализма. Смею вас заверить, что все мы очень близко принимаем к сердцу каждую из этих проблем. Но я позволю себе здесь одно житейское сравнение. Ваши проблемы – это проблемы человека, страдающего от морской качки.

Есть такие проблемы? Несомненно есть, причем очень тяжелые, и они требуют своего разрешения. Но наши проблемы – это проблемы утопающих в открытом море, безо всякой надежды на спасение. Судите сами, какие из этих проблем тяжелее и неотложнее, тем более, что если события будут развиваться в том же, как и сейчас, направлении, то наши сегодняшние проблемы станут вашими завтрашними проблемами. И тогда уж действительно никто и никому не сможет помочь.

Но если худшее все же случится и демократии суждено погибнуть, мне хотелось бы уже сейчас обратиться к тем своим коллегам по профессии, которые сегодня, разжигая национальную и расовую ненависть и подменяя серьезный общественный разговор крикливой социальной демагогией, подрывает самые основы свободного мира: когда придет ваш черед, не кричите перед расстрелом или отправкой на этап, что вас обманули. Нет, вы жаждали быть обманутыми, хотя мы вас предупреждали. И наша совесть перед вами чиста!

ЭПИЛОГ

Итак, я заканчиваю. Мне остается только последовать ценному указанию моей корреспондентки М. Розановой, письмо которой приводилось мною выше, то есть:

1. Публично извиниться.

2. Остановить эту публикацию.

3.Не пытаться печатать рукопись в „Континенте".

Отвечаю по пунктам:

1. С извинениями подожду.

2. Непременно опубликую.

3. В том числе и в „Континенте".

В конце концов, я – оптимист. А засим: адью!

АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЙ ЭТЮД

Родился пятьдесят лет назад в Москве, в семье рабочего салицилового завода, в Сокольниках. Мать – Федосья Савельевна Самсонова – была служащей коммунхоза: секретарем, делопроизводителем, экономистом.

До ухода из дома успел закончить четыре класса 393-й московской общеобразовательной школы. Бродячая юность несколько раз прерывалась краткосрочными „остановками" в детприемниках (Славянск, Батуми, Кутаиси, Тбилиси, Ашхабад, Ташкент) и колониях (Кутаиси, Ашхабад, Ташкент, Шексна), откуда, как правило благополучно (кроме Шексны), бежал. Из горького опыта пребывания в детских исправительных учреждениях, унифицированных по системе Макаренко, вынес твердое убеждение, что всякая, даже самая заманчивая система, оказываясь в руках фанатичных апологетов, становится орудием преступления. Ничего более жуткого ни до, ни после мне уже переживать не приходилось, хотя и впоследствии жизнь не баловала меня райскими кущами. Шестнадцати лет от роду получил семь лет и после недолгого ожидания в Таганской тюрьме, отправлен по этапу в Шекснинскую детскую трудовую колонию, из которой вскоре пытался бежать, но был схвачен, а затем, в бессознательном уже состоянии, передан на экспертизу в Вологодскую областную психиатрическую больницу, признан здесь невменяемым и сактирован, как говорится, вчистую.

Если не считать учебы урывками во время пребывания в исправительных заведениях, получил в основном образование книжное, откуда и вынес свою нравственную программу, обогащенную затем жизненным опытом. Вместе со справкой об освобождении получил свой первый, правда с режимным ограничением, паспорт и справил восемнадцатилетие. Сразу же завербовался на Крайний Север, где работал в проектной экспедиции знаменитой „Мертвой дороги" рабочим-изыскателем на Таймыре, заведующим клубом речников в Игарке. Затем, имея за плечами некоторый строительный опыт, был каменщиком и штукатуром в Туле, Красноярске, Кемерове. С пятьдесят второго года – на Кубани: подсобник на кирпичном заводе, прицепщик в колхозе, культработник, газетчик. В качестве последнего изъездил практически всю страну.

Отец мой – крестьянин деревни Сычевка, Тульской области, откуда в призывном возрасте, в 1920 году, был взят в Красную армию, где вступил в партию. После демобилизации домой не вернулся, подавшись вместе с молодой женой в Москву. Здесь активно включился в политическую жизнь, примкнув к рабочей оппозиции. После выдворения Льва Троцкого из СССР несколько раз арестовывался, но окончательно осужден на заключение лишь в тридцать третьем году. В тридцать девятом оказался одним из „счастливчиков", освобожденных в связи с падением Ежова. До самого начала войны работал грузчиком на шахте в родных местах. Двадцать второго июня 1941 года записался добровольцем на фронт, где вскоре и погиб.

Крайняя семейная нищета, обусловленная ежедневной борьбой за существование, не располагала нас к сердечной доверительности и наверное поэтому сколько-нибудь прочной душевной близости с матерью у меня так и не возникло. Тому способствовало и наше с нею природное упрямство. Наибольшее влияние на мое формирование оказал дед по материнской линии, потомственный железнодорожник Савелий Ануфриевич Михеев, с которым я провел значительную часть детства.

Первое стихотворение написал в восьмилетнем возрасте и впоследствии занимался сочинительством почти беспрерывно. Из того, что попадалось под руку, увлекался Горьким и Леоновым. С духовной зрелостью пришла и заполнила меня целиком любовь к Достоевскому и преклонение перед ним. Мне близки его неистребимая „милость к падшим", его нравственная последовательность, его неприязнь к делению общества на правых и виноватых. Поднятая им проблематика может служить неисчерпаемым кладезем для любого писателя нашего времени. В литературной среде своего поколения я с самого начала оказался изгоем, пасынком. Меня мало волновали вопросы, занимавшие в те времена моих товарищей по перу: извращения в сельском хозяйстве, драма доморощенных битников, культ личности. Отсюда – полное непонимание в окружающих, а зачастую (особенно в отношении к моему религиозному поиску) – и откровенная насмешка. Мне хотелось сразу же „во всем дойти до самой сути", нащупать истоки процесса, раздирающего общество, выявить для себя историческую концепцию. Удалось ли мне это, судить читателю.

Версия о покровительстве глубоко чтимого мною Константина Паустовского несколько преувеличена. Его роль в моей судьбе ограничилась привлечением меня к участию в сборнике „Тарусские страницы". Впоследствии же я с ним более не встречался. Вокруг него в основном группировались его бывшие слушатели по семинару в Литературном институте: Борис Балтер, Лев Кривенко, Бенедикт Сарнов и другие.

Вскоре после выхода романа „Семь дней творения" на Западе я был исключен из Союза писателей СССР, о чем никак не сожалел. К этому времени у меня уже печатался за границей роман „Карантин" и заканчивалась работа над „Прощанием из ниоткуда". По традиции считаю, что всю литературную жизнь пишу одну книгу, только инстинктивно рассеченную на отдельные периоды, связанные с тем или иным душевным и духовным поворотом.

Выехав на Запад, долго не мог прийти в себя, ошеломленный здешней политической и социальной суетой, в которой и сам принял посильное участие. Сначала весь ушел в организацию журнала, ездил, выступал, собирал вокруг нового дела людей и средства. Но постепенно внутреннее равновесие восстановилось, возвращались языковая память, профессиональный навык, тяга к собственной работе. В конце концов, шаг за шагом, медленно и со срывами родилась тема „Ковчега для незваных", вылившаяся затем в мою первую зарубежную книгу.

К настоящему времени выпустил в свет шеститомное собрание сочинений, которое, впрочем, не вызвало в нашем подлунном мире ни особого интереса, ни волнений, зато сочиненная между делом „Сага о носорогах" – более или менее сносный памфлет на двадцать страниц – подняла целую бурю не только в пахучей заводи третьей эмиграции, но и в определенных западных кругах, в связи с чем я буду продолжать этот увлекательный, хотя и весьма опасный эксперимент.

Владимир Максимов

Примечания

1

А. Керенский.

2

Фрагмент „Прощания из ниоткуда".