Текст книги "Добронега"

Автор книги: Владимир Романовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Владимир сделал резкое движение. Сидящие в голове стола отшатнулись. Снова схватив дощечку, князь затер написанное рукавом, и перевернул дощечку на другую сторону.

– Не помню, – сказал он, оглядывая собравшихся. – Давно не был… Как астеры называют хувудваг? Слово какое-то… дурацкое… страда? Нет, то италийцы…

– Дорога, – подсказал кто-то.

– Точно.

Он стремительно начертал несколько слов.

– Грамотен ли ты, Возята? – спросил он.

– Даждь-богом клянусь, князь…

– Я спрашиваю – грамотен ли?

– Грамотен.

– Даждь-бог научил грамоте?… Нет, дьячок наш, ровесник твой… ладно. Читай, что написано… – Владимир вдруг посмотрел на сжатый свой кулак. Разомкнув пальцы, добавил, – … рукою моей.

Возята затравленно оглядел остальных. Ему решительно никто не сочувствовал, а ратники Добрыни смотрели на него и ждали.

– «Расчищайте дороги и чините мосты», – прочел он. – «Я иду».

Теперь уже все воеводы переглянулись.

– Это как же? – спросил нетерпеливый балованный Ляшко. – Сам ты, князь, в посольство идешь в Новгород? Уговаривать будешь сына?

Игнорируя реплику Ляшко, Владимир сказал, глядя Возяте в глаза (тот уже не смел их опускать):

– Вот тебе, Возята, двенадцать ратников. Обмотай грамоту мою потуже шелком, да вези ее посаднику, сыну моему, в Новгород. Только ты хорошо вези. Грамоту не потеряй и сам не потеряйся. А то недолго и облик человеческий потерять, как начнут тебя в темнице на части разнимать. Довезешь – отдай Ярославу в белы руки, а только домой не возвращайся, а уж оставайся в Новгороде Великом. Как мы город тот великий поуменьшим, придя по… как бишь они?… по дорогам, так, глядишь, и тебя отыщем, и будет тебе за послушание награда немалая. А ежели не отыщем в Новгороде, а в другом каком месте, то никакой тебе награды не будет, а одни только горести и неприятности обильные.

– Но как же, – вмешался было, позабыв урок, Добрыня, но Владимир прервал его окриком, давно в этом тереме не слышанном, но памятным многим:

– Cohort! Alea iacta est!

Этот латинский оборот, некогда любимый князем, по легенде придумал Цезарь, также почитаемый Владимиром.

– Положение, ребята, военное, – объявил князь. – Теперь не правитель я ваш милостивый, но военачальник строгий. Посему вменяется вам, хорловым детям, рты растворять в моем присутствии только, когда я вас спрашиваю, и исполнять все, что я вам говорю, не задавая вопросов. Никаких. Вообще. Собирайте дружины. Шесть недель даю я вам, хорловы дети. Боляре же Кряж да Нельс, дружины свои собрав, передадут их под начало Ляшко и Ходуна, а сами по выбору – либо поступят в эти свои дружины ратниками, либо пусть отправляются по домам. А ежели долго станут сбираться, так ведь есть на примете четыре осины упругие. А дружину киевскую поведу я сам. Через шесть недель сбор в Берестове, как всегда. Идите, молодцы. Добрыня и Талец, останьтесь.

Возята вышел, неся дощечку с письменами, и за ним вышли ратники. Воеводы один за другим покинули помещение, не смея переглядываться. Талец с независимым видом сидел, рассматривая рукоять своего сверда, будто была это не рукоять, но диковинный какой-то предмет, привезенный на диво из Египта и никогда Тальцем ранее не виденный. Добрыня, все совещание простоявший, как и положено главе княжеской охраны, возле двери, сел на лавицу.

– Разрешаю говорить, – Владимир кивнул.

– Ты сказал, что дружину киевскую поведешь сам, – медленно произнес Добрыня, хмурясь.

– Да.

– Но дружина моя.

– Да. Соберешь ее ты, после того, как сходишь, куда я тебе велел. А поведу ее я.

– А я как же?

Печенег Талец чуть приметно улыбнулся.

– Как хочешь, – сказал Владимир. – Оставайся лучше в Киеве с Косой Сотней за порядком следить. Новгородцы тебя, как сам ты заметил, любят с оговорками. Хапнут тебя в плен, узнаешь, что они о тебе на самом деле думают.

– Но я всегда водил дружину…

– И напрасно, – отрезал Владимир. – Нет в тебе, Добрыня, умения дружину водить. Отрядом командовать можешь, а дружину ты водил только потому, что племянник твой – великий князь. Не умеешь ты думать за всех, Добрыня. Вот и сейчас – надо было бы тебе меня спросить – а ежели ты, князь, дружину ведешь, то кто же все войско поведет? Но подумал ты не о войске, и не о походе, а о своем положении. Потому и не верят тебе воины.

– Ты, князь…

– Молчи. Где Борис?

– Здесь он. В тереме.

– Приведи его сюда, но не сразу. Пусть подождет у дверей, и ты с ним.

Оставшись один на один с Тальцем, Владимир вскочил с лавицы и уселся боком на край стола – точно напротив печенега.

– Приведешь мне, – приказал он, – не лучших воинов, но самых сорви-голов. Которые сами друг дружку боятся. По которым никто плакать не будет. Ударят они по Новгороду, и отойдут. Еще ударят и еще отойдут. А остальное войско пойдет на Литву, но развернется и на плотах ночью переправится через Волхов.

– Стало быть, урок сыну твоему желаешь ты оплатить кровью людей моих? – насмешливо спросил Талец. – Бывало такое и раньше.

– Бывало, – согласился Владимир. – Но есть и разница. В этот раз войско мое поведешь ты сам. А ударным отрядом печенегов поставишь командовать кого-нибудь еще. Можно Ляшко, он мне надоел.

Черные брови Тальца почти совсем закрыли черные же его глаза. Он перестал играть рукоятью и задумался.

Никогда дотоле печенег не водил варанго-славянское войско. Сам Талец, человек не знатный, презираемый печенежскими вождями, не рассчитывал, что станет когда-нибудь во главе кампании, и вельможные витязи будут подчиняться его приказам.

– А ты тоже ко мне под начало пойдешь? – спросил он недоверчиво.

– Дальние планы все мои, – ответил Владимир. – Но в планах краткосрочных ты волен приказывать и мне, и другим. Давно я не ходил никуда с ратью, многое изменилось, а ты месяц как из похода вернулся, все знаешь и помнишь.

Талец провел пальцами по иссиня-черным густым волосам, тыльной стороной руки тронул бритый гладко печенежский подбородок, покусал губу, и сказал:

– Опасное дело ты задумал, князь. Опасное и кровавое.

– Такая наша доля княжеская, – заметил Владимир автоматически, думая о другом.

– Три года назад умерла Анна, – напомнил Талец.

Глаза Владимира сверкнули.

– Ты это к чему?

– Добрая женщина была.

– Вы, печенеги, женщин за людей не считаете.

– И вы, ковши, не считали, пока Анна на Русь не прибыла. Долго жили Владимир с Анной. Но умерла Анна. И вот прошло три года, и стал наш князь жену свою забывать. И снова превращается в язычника.

– Неправда! – горячо возразил Владимир. – Не смей!

– Неуживчив ты, князь, везде тебе тесно. На всей Руси тесно, решил ты Русь расширить. Скинул греческое ярмо. Как это вы, христиане, говорите? «На круги своя». Долго нежились астеры, страх подрастеряли…

– Ты вот что, Талец, – сказал Владимир. – Ты не забывайся. Все вы, холопы, мизинца моей Анны не стоите. Иди, посмотри, что там с Добрыней и Борисом.

* * *

Дешевый крог отличается от респектабельного в основном оборудованием и планировкой. В дорогих крогах ставни не болтаются на одной петле, но открываются настежь, когда крог нуждается в проветривании, и запираются наглухо, когда возникает необходимость быстро прогреть помещение. В печи всегда хорошая тяга. Деревянный настил в добром кроге постоянно подметается, чистится, и моется, моются столы и ховлебенки – пролитое пиво не успевает забродить в щелях. Горшки и протвени всегда чистые. Прислуга одевается во все свежее. Вот, в общем, и все. В худом кроге пол посыпают опилками, и опилки гниют вместе с полом. Стены пропитаны нездоровыми парами, исходящими от печи, в которой непрерывно разогревается какое-то бесформенное, бугристое, неопределенного цвета варево. Брага, отдающая сивухой, льется на столы, которые никогда не протирают. Бодрящий свир производится из непонятных ингредиентов с противным запахом. А посетители неряшливы, неаккуратны, и склонны браниться по малейшему поводу.

Но даже такие кроги украшают, как могут – в основном квадратными разноцветными флажками, хотя некоторые хозяйки для пущей важности вешают на окна сальные занавеси – на Снепелицу. И даже в таких крогах, бывает, развлекают народ не один, и не два, а целых три пьяных гусляра, нестройно играющие и поющие, как правило, что-то очень простонародное, какие-то нелепые подражания ранним песнопениям Баяна.

Именно в таком кроге и сидел в тот вечер несчастный Борис, сын правителя, посадник без посада. Ему не хотелось возвращаться домой. Отец заметит и опять начнутся скучнейшие нравоучения. Борису тридцать один год. Ему давно положено чем-нибудь править – а хоть бы и всей Русью, и Землей Новгородской в придачу. Пока Владимир сберется освободить место – и постареть недолго! Но ведь освободит когда-нибудь? А тут как раз братья. Которых их жены науськивают. Только Ярослав без жены – самый подлый и есть! Вот если бы отец, прежде чем уходить на покой или умирать, убил бы их всех – вот тогда бы и была настоящая жизнь.

Тем не менее, в детинец стоит сегодня возвратиться. Там празднуют Снепелицу не так, как здесь, там брага чище, пиво вкуснее, вино есть. А то пьешь, пьешь, вкус все гадостнее, а в голове не играет, а только шумит монотонно.

Двое варангов подошли к крогу и молча переглянулись. Выследив княжьего сына, они проследовали за ним от самого торга. Теперь, по их подсчетам, он должен быть достаточно пьян, чтобы не оказать сопротивления. Варанги вошли внутрь.

Чернявый сидел у самой печи и действительно выглядел нетрезвым.

– Срочное дело, – сказал один из варангов, подсаживаясь к чернявому.

– А?

– Дело очень срочное. Есть тут неподалеку дом, и в нем живет женщина, замышляющая козни против князя. Ее нужно похитить и скрывать три дня, а потом доставить князю. Получается большой выкуп, но нам нужен надежный человек, который бы ее эти три дня стерег. Не откажешь ли?

Чернявый пьяно посмотрел на варанга.

– Кр… красивая? – спросил он.

– Говорят, что да. Дочь италийского купца.

– Далеко?

– Здесь рядом.

Чернявый кивнул и поднялся. Варанг поддержал его под локоть. Второй варанг присоединился к ним. Втроем они вышли из крога, сели в крытую повозку, и поехали в южном направлении.

* * *

– Князь.

– Да? Нашли Бориса?

– Нет еще. Ищем. Скоро найдем. Тут к тебе пришел вот этот, – рапортовал Добрыня, показывая на Васса. – Говорит, что по важному делу.

Владимир кивнул.

– Охрана готова, если что, – тихо сказал Добрыня.

Владимир кивнул. Добрыня вышел.

Владимир знал Васса как одного из приближенных Марьюшки. Предчувствуя неприятное, он сел опять к столу, подпер подбородок кулаком, а Васса сесть не пригласил. Васс не возражал. Он сразу приступил к делу, стоя напротив.

– Не подумай, князь, что я пришел к тебе по собственному почину. От меня ничего не зависит. Я всего лишь посланник. И я не согласен с теми, кто меня послал.

– Покороче, – попросил Владимир.

– Твой отказ Болеславу стал известен многим. И многим не понравился.

– И эти многие заинтересованы в том, чтобы изменил я решение свое, – предположил Владимир. – В противном случае сделается какая-нибудь гадость. Говори, что за гадость.

Васс поклонился.

– Не прогневайся, князь. Я тут не при чем.

– Еще короче.

– Сын твой Борис…

Владимир похолодел. Бориса ищут по всему детинцу уже около часа.

– Что же?

– Без применения насилия, князь… задержан и отведен в место тайное. Мне оно неизвестно.

– Это не беда, – сказал Владимир очень спокойным голосом. – Сейчас тебя, Васс… Васс, да?… так тебя кличут?… сейчас возьмут тебя, Васс, под белы руки, отведут в место не то, чтобы очень тайное, но такое, о каком люди говорить не любят, приложатся к тебе каленым железом, и выяснят, что известно тебе, а что неизвестно, и, возможно, неизвестное тебе окажется вдруг известным. Всем на радость.

– Нет. Этому не быть.

– Быть.

– Не быть.

– Не серди меня, Васс.

– Меня ведь не просто так послали. Если я не вернусь к пославшим меня целым и невредимым, то…

– Ну?

– Быть Борису одноруким. Я тут не при чем. Они так решили.

– Добрыня! – крикнул Владимир.

Добрыня тут же ввалился в совещательную палату.

– Здесь я, князь.

– Кто и где видел Бориса последним?

– Не знаю. Его уж искали, оказывается, чтобы о празднестве напомнить, не нашли.

– Где искали?

– Как обычно.

– Выйди.

Добрыня вышел.

Еще десять лет назад… нет, не десять… но, в общем, сколько-то лет назад… совершенно точно… Владимир не стал бы ни о чем с Вассом разговаривать. Ратники бы жгли дом за домом, в то время как Васс умирал бы медленно под пытками, и продолжалось бы это до тех пор, пока не нашелся бы Борис, живой или мертвый, и длилось бы дальше, по инерции, еще некоторое время. Для урока. Справедливость была тогда в глазах молодого Владимира выше и отцовской любви, и отцовского долга. Око за око – это для людей простых придумано. Княжий сын стоит пяти тысяч жизней.

Но со временем, много раз преданый союзниками и соратниками, видевший другую сторону справедливости людской часто и вблизи, князь уяснил, что и пять тысяч жизней – мало. Жизнь любимых существ дороже всего населения мира.

– И что же от меня требуют? – спросил он.

– Просят, князь. Всего лишь просят.

– Что же просят?

– Чтобы дал ты согласие на свадьбу и благословение свое не замедлил бы приложить.

Скоты, хорлы, подумал Владимир.

– И тогда мне вернут Бориса? – спросил он.

– Не сразу.

– Через день?

– Когда о свадьбе будут знать в Константинополе, Риме, Шапели, Новгороде и Сигтуне. Когда родится у Предславы сын или дочь.

Владимир закусил губу и прикрыл глаза.

– А дотоле?

– А дотоле будет Борис содержаться хорошо, и отказа иметь ни в чем не будет, но о местонахождении его никто…

– Понятно, – перебил Владимир. – И даже хартию подписать не попросят?

– Нет.

– А когда свадьба?

– Завтра утром.

– С Предславой я могу поговорить?

– Князь, – сказал Васс. – Я предан тебе всей душой. Не по своей воле я тебе все это говорю, поверь.

– Ответь на вопрос.

– Мне больно тебе отвечать. Так хотят они. С Предславой тебе говорить не дадут. Если бы я знал, где они прячут Бориса, клянусь, сам бы его освободил и привез тебе. Также велено мне было тебе сказать, что как только тебя, да хоть кого постороннего, заметят в Вышгороде до завтрашнего вечера, то с Борисом… сам понимаешь…

– А завтра вечером?

Васс промолчал.

– А Предслава?

Васс покачал головой. Так, подумал Владимир. Стало быть, сразу после свадьбы ее увезут в Гнезно. Что ж, есть у меня есть верные люди… и добрые кони… Путь в Гнезно известен… Нет, подумал он с отчаянием. В том-то и дело! Нет у меня верных людей! Старые зажрались, а новых вырастить да обучить я поленился. Ах Марьюшка, ах змея! А придумал все это, конечно же, Святополк. Который тут же в темнице сидит. Радуется, небось. Это он Марьюшку научил всему.

Нет, я что-нибудь придумаю.

– Князь, я должен идти.

– Иди.

* * *

Твердой походкой Васс спустился в гридницу, прошел к выходу, презрительно глянув на охранников, спустился с крыльца во двор и остановился у одного из праздничных столов. Ему налили вина, и он с удовольствием выпил весь кубок. Поручение было выполнено, он был жив и свободен, и престиж его в глазах членов кружка Марии, а то и в глазах Содружества, должен был непременно теперь подняться. Не подняться – взлететь. О нем заговорят. Это даст ему большее влияние и большие возможности. А когда Святополк станет великим князем, можно будет и о посадничестве подумать. Да не в Смоленске или Ростове каком-нибудь, а в Новгороде! После чего, чем черт не шутит, со Святополком можно будет поиграть в политику. А там и киевский престол недалеко. Княжит же вестимо нынче сын рабыни, которого он только что он так ловко пугнул, в Киеве! А у Васса в предках холопьев нет. Васс весь благороден, целиком, со всех сторон, да и Рюриковичам он родня, пусть и отдаленная.

А как же Мария? Что ж. Мария либо станет женой Васса, либо, что скорее, уйдет в монахини. Грустно, он многим ей обязан, но тут уж ничего не поделаешь.

Васс так был занят приятными этими мыслями, что не обратил особого внимания на человека, желавшего с ним выпить, стукнув кубком о кубок. Он только кивнул, рассеянно улыбнулся, и уже поднес кубок к губам, когда вдруг сообразил, что перед ним Борис.

Васс обмер.

Выражение лица Бориса было обычное для него – пьяное, не очень доброе, но и не злое. Он явно не знал, что он похищен. Даже не догадывался.

Что же это значит?

Ага. Так.

Опять где-то кто-то что-то напутал. Опять либо схватили не того, либо вообще никого не схватили. Васс понял, что погиб.

Впрочем, он был жив и свободен. Это следовало учесть и использовать.

Не разыграл ли Владимир скоморошье представление, притворившись, что верит Вассу, что Борис похищен? Нет, решил Васс, князь не притворялся. Значит, не знал. А как узнает – войско будет в Вышгороде через два часа. Болеслава возьмут под стражу, Предславу запрут в светелке, Марию продадут в рабство в Халифат… а с Вассом поступят, как поступают с незначительными примкнувшими – приложатся несколько раз каленым железом и – в расход.

Что же делать?

Васс направился к выходу из детинца, стараясь держаться непринужденно и чуть не столкнувшись в непринужденности этой с Житником, направляющимся к столам. Они молча кивнули друг другу. Что делает Житник, правая рука Ярослава, действительный правитель Новгорода, в Киеве, где его каждую минуту могут узнать, а темных дел за ним числится много? И как держится – будто у себя дома. К тому ж слух этот, о том, что Ярослав якобы объявил отцу войну… Впрочем, сейчас не до Житника. У выхода Васс дал конюху, державшему его лошадь, монету, вскочил в седло и полетел в Вышгород. Недостающие хартии все еще лежали в сундуке у Марии, но с них у Васса есть копии. А основная часть – дома.

Привязав коня в роще, где по утру его должны были забрать люди Марии, Васс нашел лодку, которой он и Мария иногда пользовались, и переправился через Днепр на аржу севернее Вышгорода. Пешком дошел до своего домика.

Старая холопка, гречанка, знавшая Васса с детства, открыла ему дверь. Вот эту будут пытать, это точно. Взять ее с собой? Невозможно. Даже думать не о чем. Немыслимо. Пусть пытают. Она ничего не знает.

Васс заперся в спальне и быстро сложил все хартии и грамоты в походную сумку. Успеть бы, пока Борис не наткнулся в детинце на Владимира (наверняка уже наткнулся), пока не начал действовать Владимир, или пока Мария не прознала, что схватили вовсе не Бориса (возможно, уже прознала). А те двое, усатый поляк с дурой своей, небось милуются там сейчас… Ничего, скоро им покажут, мстительно подумал Васс. Получат они хвоеволие сполна, под самые зенки. Да, интересная в этом году выдалась Снепелица, ничего не скажешь. Кстати, в честь чего или кого празднуют Снепелицу? Кто ж его знает, кто такие грунки помнит в наше-то время… В честь какой-нибудь языческой богини наверное… какой-нибудь покровительницы киевского кретинизма…

– Меня до послезавтрашнего вечера не жди, – сказал он холопке. – Если кто будет спрашивать, так и скажи – уехал хозяин мой до послезавтра по очень важному делу. Поняла?

– Да, господин.

Пригоршню монет Васс сунул в карман, а золото – на тысячу кун, половину новгородской дани Киеву – ссыпал в суму и прочно затянул тесемки. О ладейном плавании в одиночку речи не было. Оседлав лучшего из трех своих коней, Васс вскочил на него и поскакал на юг, по противоположному теперь берегу, через понтоны. Он не остановился ни у первой подставы, ни у второй, чтобы не оставлять лишних следов, хотя вычислить, куда он направляется, было нетрудно – и Мария вычислит, как только обнаружит, что Васс исчез. Васс надеялся, что к тому моменту искать его, или пытаться догнать, будет поздно.

* * *

Никому нельзя верить, подумал Владимир, все еще сидящий один в совещательной. Добрыня и раньше был не шибко большого ума, а теперь окончательно поглупел и стал невыносимо скучен и предсказуем. Скучным людям нельзя доверять. Они все делают скучно и медленно, а когда вдруг грянет гром, они также скучно и медленно удивляются, чего это он, а потом скучно же возмущаются, взывая к справедливости и пониманию в присутствии людей, не способных ни обеспечить первое, ни одарить вторым.

Предслава, дочь моя, где ты. Где прячет тебя стареющий польский вояка, где хочет браком с тобою сочетаться на заре? Понятно, что недалеко от Вышгорода. Нужно ехать в Вышгород. Однако, меня предупредили… мне угрожали… Борис… да. До утра еще много времени. Или мало. Очень мало.

Дверь отворилась и в помещение вошли Добрыня и Борис. Владимир вскочил и подбежал к Борису.

– Как ты? – спросил он. – Здоров? Цел?

– Да, – недоверчиво протянул Борис, подозревая, что над ним издеваются. – А что? Я почти ничего не пил сегодня.

– Где ты его нашел, Добрыня?

– Во дворе. Отлучался он куда-то, но вернулся.

– Отлучался на Подол?

– Вот уж сразу и на Подол, – заворчал Борис. – Ну и что, что на Подол. Подол – не такое плохое место. Есть и хуже места.

– Это точно, – подтвердил Владимир. – А никуда, помимо Подола, не ездил? Ни с кем?

– Ежели ты меня, отец, распекать опять собрался, так подожди до завтра. Сегодня праздник.

Владимир вздохнул с неимоверным облегчением. Борис развязно сел на лавицу, подпер голову рукой, и стал смотреть на сапоги Владимира. Добрыня остался стоять.

Как только меня не станет, или, что вернее, как только я потеряю власть, по любой причине, его убьют, подумал Владимир.

– Борис, – сказал он. – Как твоя дружина – готова к походу?

– Распустились слегка, – сообщил Борис. – Ну да ничего. Я их быстро в должный вид приведу, ежели надо. Ты знаешь – порядок я восстанавливать умею.

Что он мелет, подумал Владимир. Постыдился бы. Ах ты, чадушко мое любимое. Выпорол бы я тебя прямо при всех, с превеликим хвоеволием.

– Большую я тебе, Борис, ответственность назначить решил, – доверительно произнес он, – да вот не знаю, справишься ли.

– Я ответственности не боюсь, ты знаешь, – твердо сказал Борис.

– Ты-то может и не боишься, но мне-то не легче от этого. Ну да ладно. А сказывают, Борис, что вверх по течению Днепра и от Вышгорода на северо-восток объявилось войско печенежское. Мне бы идти ему навстречу, да занят я очень. А больше некому. Готов ли ты к походу?

– Ого, – вмешался Добрыня. – Войско?

– Заткнись, – отрезал Владимир. – Готов ли ты, Борис?

– Всегда я к походу готов, – ответствовал Борис. – Ты меня знаешь.

– Ну так вот. И моя безопасность, и Киева, и всей Руси, зависит от храбрости твоих молодцов. Иди же и отрази печенегов. Завтра прямо с утра выступай.

– Считаю за честь, – объявил Борис, переполняясь боевой отвагой. – Уж не подведу я тебя, отец! Давно я не хаживал я по полю брани. Забыл, что такое утехи кровавые, забыл! Беспощаден к врагам, милостив к своим! Ну ничего, вот и случай выдался вспомнить все.

Владимир подошел к сыну и обнял его.

– Дурной ты у меня, – сказал он. – Неприкаянный. Ну, пойдем со мной. Добрыня, иди с нами.

Втроем они поднялись к Владимиру в спальню.

– Раздевайся да ложись, – велел Владимир сыну. – Тебе нужно хорошо выспаться перед походом. Время позднее.

Борису очень хотелось еще выпить, но возражать было не с руки. Грозен враг, и долог поход. Он не удивился, не спросил, почему это он сегодня спит в спальне отца.

Выйдя из спальни с Добрыней, Владимир запер дверь на ключ, а ключ всучил главе охраны.

– Войско? – спросил Добрыня.

– Что-то у нас в Киеве замышляется, – ответил Владимир. – Пока мы с Ярославом хвоями будем мериться в новгородском лесу, не было бы здесь смуты. Никому доверять нельзя, а это плохо.

– А что же за войско печенежское?

– Нет никакого войска.

– А что же…

– Нужно, чтобы Борис уехал от греха подальше. Дружина у него – сам знаешь. Дойти куда-нибудь, ежели с привалами, они дойдут, большей частию, не считая заблудившихся. Выпьют, ограбят два-три селения, и обратно повернут. Как раз месяца четыре и пройдет. Кого бы поставить в Киеве на это время, чтоб разобрался что к чему – вот закавыка. Нужен верный человек. Ах ты, хорла! Святополк наверняка знает больше моего. Пойти, что ли, расспросить его? В ножки поклониться? А что, оно того, наверное, стоит.

– Ты шутишь, князь! – возмутился Добрыня. – Кланяться предателю! Совсем гордости на Руси не стало.

– Да и не было никогда, – заметил Владимир. – Во всяком случае в детинце. Совершенно лишняя грунка – гордость. Ты вон со своей гордостью порты подвязывать разучился.

Добрыня невольно схватился за гашник.

– Пойду я к Святополку, проведаю пасынка моего поляколюбивого, а ты вот что… Ты постой у двери, пока я не вернусь. Никуда не отлучайся, ни под каким предлогом. Чтоб никто не входил и не выходил. Даже если все вокруг гореть будет. Понял?

– А ты…

– Понял? – грозно рыкнул Владимир.

– Понял.

– Вот и хорошо, раз понял.

Гости допивали и доплясывали. Светила луна. Окинув взглядом празднество, Владимир обошел, как давеча Добрыня, терем, кивнул стражнику, и оказался возле ряда земляных темниц. Обычно вдоль ряда ходили стражники. В этот раз они не ходили – бегали. Владимиру это не понравилось.

– Что за учения тут происходят? Эй! – он остановил одного из бегущих рысцой ратников.

– Не прогневайся, князь!

Владимир сразу все понял. Центральная, самая просторная землянка, стояла пуста, дверь отсутствовала. Побег во время празднества, на виду у всех, из темницы был совершенно невозможен без участия самой охраны. Дверь как будто высадили изнутри, вместо того, чтобы просто сломать засов, подумал Владимир, подходя. Чем? Тараном? Как таран поместился в землянку, где для того, чтобы выпрямиться, учитывая солидный рост Святополка, следовало лечь на пол по диагонали? Темница Святополка особая – пол и стены выложены досками для пущего комфорта, имеется печь с дымоходом, для обогрева. Дымоход узкий. Непонятно.

Раз стражники бегают, а не слоняются в растерянном унынии, значит, с момента побега прошло не более четверти часа. Беглец скорее всего еще в городе – в степь или на хувудваг ему теперь, при общем народном гулянии, нельзя – много народу шляется там и сям, погоне есть, кого расспросить. Дождется, пока все уснут. Неизвестно, кто состоит в заговоре и кто беднягу укрывает в данный момент.

Есть только один человек, на которого, в тысячный раз за вечер вспомнил Владимир, действительно можно положиться – Алешка. У Алешки много знакомых в Киеве, и все они – нужные люди.

Владимир проигнорировал умоляющие взгляды охраны, сам оседлал коня, перекрестился на маковку Десятинной, и выехал из детинца рысью.