Текст книги "Любовь и смерть Ивана Чагина"

Автор книги: Владимир Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Владимир Марченко
Любовь и смерть Ивана Чагина

Вере и Оксане – с пожеланиями земных благ.

4 июля 2010 года.

Село Новоегорьевское

На Егория вешнего вечерним поездом прибыл из Самары пожилой следователь. Злодейское убийство редактора уездной газеты «Новое время» Редкина и репортёра Чагина вызвало резонанс в губчека. Начиналось расследование террористического акта со скрипом, спустя почти месяц. А до этого местные органы у нас накрыли, что называется, подпольную группу, которая планировала мятеж в уезде. Она, по слухам, держала связь с соседними уездами.

Дело сразу назвали «дохлым», так как подобных акций происходило много, редко расследования доходили до логического конца. Но были силы, которые во что бы то ни стало желали наказать убийц. Погибший от рук белобандитов коммунист Чагин, имел орден за боевые подвиги. По слухам, что у нас ходили в городе, его утвердили в должности комиссара уездного отдела народного образования.

Пожилой следователь в коротком разговоре с секретарём уездного комитета партии Гребневым пообещал разобраться в случившемся, найти вероломных убийц, если тот будет помогать, а не лезть в следствие со своими версиями и безосновательными предположениями, которые он выдвинул в письме на имя секретаря губкома партии.

Следователь собирал материалы долго. Опрашивал свидететелей дотошно, записывая каждое слово. Через две недели у Ярыжкина сложилась полная картина всех событий, связанных с Иваном Чагиным. Он был глав – ным действующим лицом, а другие горожане и горожанки играли роли второстепенные. Следователь увидел эти события со своей, так сказать, колокольни, представлял их, выстраивал диалоги, домысливал детали и недостающие события.

1

Широкая мрачная улица.

От тихого больного ветра жалобно постанывают ржавые, но подкрашенные вывески магазинов и лавок. Туман и дым, смешавшись, разъедают очертания серых облезлых фасадов зданий, открытые железные ставни с кованными завитушками. Кажется, что совершенно вымер уездный городок Крыпов, будто ожидает очередного нападения. Неожиданно выныривает из мягких влажных слоёв тумана высокая сутулая фигура. Прихрамывая на правую ногу, скучно бредёт молодой человек.

«Напрасно не взял палку, теперь ковыляй, как старая артиллерийская кляча. – Поругивал себя Иван Чагин, возвратившийся из Самарского госпиталя три дня назад.

Из-под длинной новой шинели с малиновыми разговорами видны чистые обмотки и блестящие носы ботинок на высоких каблуках. Застучала на булыжниках телега с пустыми бочками, красноармеец осторожно зашагнул на тротуар. Шуршала шинель, боязливо шелестели просохшие листья старых лип. «Раньше такого не было, – невесело подумал Иван, останавливаясь. – Дворники листья свозили в плетёных коробах за город». Неторопливо сняв чёрные хромовые перчатки, которые выдают в Красной Армии лётчикам и командирам бронедивизионов, молодой человек вынул из кармана свёрнутый голубоватый клетчатый платок, приложил к белому высокому лбу, к вискам. Коснулся лермонтовских пугливых рыжеватых усиков. Словно убеждаясь, – на месте ли. Поправил мягкую суконную шапку-богатырку с большой алой звездой во лбу, скосил глаза на орден, который вчера укрепила на присборенной красной ленте, старая тётя. Лицо красноармейца выражало подневольную тоску и отрешённость. Постояв пару тягучих минут, нехотя поковылял дальше, лениво засматриваясь в скучные очертания когда-то знакомых двухэтажных зданий, ставших почему-то ниже и холоднее.

За последние два года своей молодой неровной жизни он повидал много улиц и много высоких горделивых зданий. Кажется, что совсем недавно убежал с другом Стёпой Дудкиным в город Пугачёв, бывший Николаевск. В вагоне друзья оказались среди красноармейцев, возвращавшихся в свои подразделения после ранений. Парни и пожилые бойцы с восторгом рассказывали о своём геройском командире. Быль переплеталась с небылицами. Бойцы находу придумывали несуществующие подробности. Друзья сделали выбор. Записали добровольцами в бригаду, которой командовал Чапаев. Пройдёт два месяца. 3 сентября его утвердят в должности командира дивизии Николаевских полков.

Довелось побывать Ивану в освобожденной в октябре 1918 года Самаре. До сих пор стоят в глазах отполированные спины волжских равнодушных волн, тонкие острые шпили католического собора недалеко от штаба Восточного фронта. Потом вновь пёстрый Уральск, с убогими глинобитными мазанками, окружившими в центре города величественный и надменно-строгий храм Спасителя, возвышающийся над бледными домиками, глиняными лачугами, теснившимися по сторонам просторного кладбища. У храма стояли три одноэтажных больницы, в которых периодически лечились то белые, то красные. Умершие лежали рядом в тесных глинистых могилах.

Церквей и церквушек в городе множество, а вот трёхэтажных зданий мало. Говорили, будто бы с паперти невзрачной церковки за вокзалом выступал Емельян Пугачёв, звавший мужиков подрубать царский корень.

Друзья ходили на митинги, патрулировали тёмные улицы. Шла оборона города. Большой мастер фортификации Карбышев указывал, как укреплять окраины. Привлекла друзей высокая радиомачта, которая посылала и принимала сигналы из штаба 4-ой армии, переехавшей в город Пугачёв. Разгружали верблюжьи вьюки с патронами. Железная дорога была отрезана. Грузили боеприпасы на тачанки и грузовики. Горячими были бои. Патроны и хлеб решали всё. Казалось, что не выдержат красноармейцы, и тогда казачьи дивизии ворвутся в город. Парням давали пустые поручения. Даже в разведку не пускали, хотя местным мальчикам доверяли сходить в расположение неприятеля.

Запомнился осенью парад по случаю приезда наркомвоенмора Троцкого. Шли полки, бригады, Самые лучшие, самые преданные. Чапаев командовал. Пёстрый и шумный базар, с огромными осетрами, дынями и арбузами манил. Тогда парни узнали, что дивизию командарм Хвесин по распоряжению Троцкого разделил на две. Чапаеву достались неполные полки, по сути он командовал маломощной бригадой, которую издевательски назвал командующий 4-й армии «партизанским отрядом». Слава Чапаева не давала спокойно спать многим красным и белым командирам.

…В памяти всплыли кровавые картины. Тела красноармейцев у разгромленного двухэтажного здания штаба дивизии. Звуки боя из Лбищенска долетали до станицы Сахарной, где был штаб бригады. Посланные комбригом Кутяковым роты, казаки отбили. Тогда пришлось оголить фронт, и отступать тихо ночью, оставив у костров небольшую группу добровольцев.

Бой за Лбищенск был упорным, с большими потерями. Тела изрубленных, расстрелянных бойцов и обозников на улицах лежали кучами. Ходили слухи, что Чапаев погиб. Искали тело начдива. Не нашли. Хоронили, читая записки соратников, просивших отомстить. Казаки изрубили тяжелораненых из госпиталя. Запах жуткий и мерзкий. Лужи чёрной крови.

…Отступали. Спешили соединиться с гарнизоном в городе Уральске. Пополнить боезапас. У форпоста Янайкино остановились. Уснули. Степь. Храп. Ночь. Уснули и часовые. Лагерь дивизии окружили казаки и начали расстреливать из пулёмётов, подъехавшие броневики. Крики стоны. Где свои, где казаки. Не понять. Паника. Нашлись командиры. Артиллеристы установили орудия на прямую наводку. Подбили броневики. Кинулись в штыковую атаку.

Отступили. Лежали в мелких траншеях под холодным промозглом дождём у хутора Скворкино. Клялись, что погонят «казару» в хвост и в гриву. Лёжал Иван в мелком окопчике, под хдодным дождём, страдал от вшей и голода. Видел во сне солнечный весёлый Нил, девушек с подносами, на которых ржаные сухари, варёная конина. «Казара!» Кричали по траншеям. Просыпался. Нужно стрелять, хорошо целясь, считая патроны. Величественный Нил. Тростниковая лодка. Жрица с большими раскосыми глазами кормит его – фараона.

…Снова Уральск. Упорные бои с казаками шли до середины октября. …Наступление на Гурьев. Мороз. Тиф.

…Чистый и ухоженный Житомир. Вспомнил Чагин, как брали Тетерев, Овруч. На улицах пахло яблоками и кровью, дымом и пороховой орудийной гарью. Погиб друг Стёпа в одной из атак под Бородянкой.

Сколько смертей увидел. Не привык. Русские убивали русских. После взятия Ковеля представили к ордену. Белые орденов будто бы не давали, а только знаки, памятные знаки. «Не та война, – говорил пленный подполковник, – за убийство братьев грех получать награды…». Может быть, он прав. Свой орден Иван надевал в определённых случаях, как сегодня.

Уездный комитет партии располагался, как объяснила тётя, в бывшем здании земской управы. Часовой, выдохнул пары самогонного перегара, взял на караул, по уставу. Возможно, думал, что перед ним высокий чин, хотя нашивки говорили, что подавший документ, командир роты – три малиновых кубика в петлицах.

– Коммунист. Это, братишка, очень хорошо. Не хватает грамотных, – выговаривал меднолицый мужчина в матросском бушлате, читая выписку из госпиталя. – Я – браток, сам тоже… Оттяпали по колено. Чонгарские укрепления брали. Где тебя? …Написано, говоришь. Чернила слабые. Буквы закорючистые. – оправдывался секретарь укома Гребнев. Дружеская беседа фронтовиков иногда перерастала в допрос. Секретарь хитрил, переспрашивал. Оказалось, что они некоторое время воевали на одном участке Восточного фронта. Чагин нервничал. Натруженная нога ныла, а рану пекло огнём. Он крепился. Зная, что главные проверки впереди. Придётся всё повторять в особом отделе еще не раз.

– Значит, порученцем?

– В 73-й бригаде. 25-я дивизия. Начдив Василий Иванович Чапаев.

– Знаю начдива Сергея Захарова, – начал сбивать Чагина секретарь. – Я ж под Уральском на бронепоезде. Чапаев командовал бригадой в дивизии Николаевских полков. Не связывается… Всякий молодец на свой образец. Что скажешь?

– Правильно. Только Чапаев командовал с 3 до 20 сентября восемнадцатого. Потом его назначили командиром 2-й Николаевской дивизией, которая была лишь на бумаге. Послали нас на съедение казакам. Но Чапаев выкрутился. Обманул белых и красных. Вывел нас из окружения. Его хотели судить трибуналом. Комиссар подписывал депеши, в которых Чапаев крыл штабных по матушке, называл предателями, ведь вместо помощи посылали обещания. Судить хотели. Фрунзе разобрался. Отправили в Академию на учёбу. …И назначение получил на 25-ю в апреле девятнадцатого года. …Рассказывали. Тогда он стал командовать 25-й. Захаров – командовал 25-й с августа по ноябрь восемнадцатого года. Его брат был военкомом некоторое время. Можете проверить. …В Самаре в начале девятнадцатого формировалась Алгайская группа войск. Назначил нас комиссар Фурманов в агитотдел. Мы ездили с его женой по полкам, ставили спектакли. Фильмы иногда привозили из Уральска. Киномеханик Дураков учил аппаратуру настраивать.

– Театр был бригадный или дивизионный?

– Сначала была группа, а стояли в Александровом Гае. К весне сформировалась дивизия. Входили мы в 4-ю армию. Шли на Гурьев. На штаб напала казаки. Мы воевали в первой бригаде под командованием Ивана Кутякова.

– Вахтенные проспали. Казачки любят на сонных наскакивать. Гурьев когда взяли?

– В начале января двадцатого года. Я был в кавалерийской группе Вани Бубенца. Не те были казачки. Сдавали командиров…

– У них это в крови. Как припечёт, так спасают шкурку, вяжут предводителей. И Стеньку Разина отправили на казнь и Емельяна Пугача помогли Александру Васильевичу Суворову в клетку посадить. Значит, ты уже в партии был. Из театра ушёл? Как же, браток, штаб свой прочихали? Стеклянную посуду береги, как девку. Не уберегли.

– Незнаю. Предатели были. Говорили, что Чапаев поставил в охрану инструкторскую школу той ночью. А кто-то снял её с караула… – сказал грустно Иван. – Кто-то же отдал приказ?

– Свои, знать, кингстоны открыли. Сам, как ты думаешь? – грызя волосину уса, сощурился рысьими глазами секретарь укома.

– Командиру взвода не подчинились бы. Только начальнику школы Чекову или начальнику штаба. Заместитель начальника дивизии Кутяков был впереди. Наш штаб находился в станице Сахарной. Чапаев такую команду не стал бы отдавать.

– Говорили, что обоз пришёл с патронами, снарядами, зимней одеждой, керосином для аэропланов и броневиков. Воздушная разведка не увидела, как две дивизии казаков окружают Лбищенск? Я тогда тоже крепко задумался. – Гребнев засопел, дёргая круглой головой. – Чапаева не просто было провести на мякине. Провели. Свои сдали. Лётчики глазами хромали. Хорошо приготовились. Предателей тогда было много. Их и сейчас не меньше. Ждут своего часа, что ударить ниже ватерлинии…

Иван увидел на стене знакомую картину. Обрадовался, словно близкого человека встретил. Это картина висела у них в гостиной. Даже рама не потускнела.

– В двадцатом году нашу дивизию направили строить железную дорогу. В апреле была партконференция. Я был делегатом. …В Урбахе проходила. Дорогу не достроили, поехали на Польский фронт. …До июля командовал Иван Кутяков. После ранения его сменил ненадолго Рязанцев. Потом был полмесяца Таль. Бахтин тоже недолго командовал. С 4 августа по 24 сентября. Дивизию влили в 12-ю армию. Тяжёлые шли бои. У них броневики, бронепоезда. Из Киева полякам постоянно шли резервы. Нас на съедение послали. Некоторое время был порученцем у Занина. Его сменил Бубенец. Командиром роты был два месяца. Дней десять исполнял обязанности командира полка. Убыль командиров была большая. Это под Ковелем. Тогда и ранило. Представили к ордену. Оказался в госпитале. Сначала на станции Бобринской в санбате. Перевезли в Житомир. – Иван вытирал холодный пот, говорил медленно. Неохотно.

Гребнев видел состояние бледного Чагина, перестал расспрашивать. Половинка высокой двери поминутно распахивалась. Входили люди. Требовали подписать, выдать. Одних просителей секретарь принимал радушно, другим махал рукой, чтобы вышли.

«Когда же кончится беседа, – думал Чагина, представляя, как придётся всё повторять в особом отделе ЧК. – Был бы он просто кочегаром или кондуктором, а то ведь в городе Чагиных не забыли, а секретарь, должно быть, навёл справки, коли прислал повестку с приказом срочно явиться. Увидели. Донесли. Иван хотел подлечиться. Потом ехать в Самару устраиваться на работу. Приглашали однополчане в губчека, дескать, грамотный, коммунист, кровь проливал. И Гребневу, похоже, нужны надёжные и проверенные люди. Не стал бы столько времени возиться, дотошно расспрашивая. Не зря этот разговор. Что-то будет…

Глядя на Чагина, слушая его ответы, думал огорчительно, что Иван чересчур спокойный, каждое слово взвешивает, словно горячий жирный борщ хлебает. Боится обжечься. Случается, что в доли секунды нужно принимать решение, а не рассусоливать. Ранен. Нужно лечиться. Требуется крепкая рука и стальной взгляд, а у этого гимназистика нет хватки. Нет огня в глазах. И воевал-то, похоже, из любопытства, а не по убеждению.

– У нас тут орудуют банды. Каждая ночь не проходит без стрельбы. Грабежи. Поджоги. Дом ваш занят под учреждение детское. Комнату найдём. …Живи у тётки. Хочу взять тебя помощником по делопроизводству. Бумаг – море. Честно сказать, я – малограмотный. Мог бы боцманом на «Императрице Марии» стать. Нас, крестьян, учили. Не шла мне учёба. Не мой фарватер. Лучше четыре вахты отстою. Стыдно. Учусь. У людей и шило бреет. Прежний секретарь бланки продавал на базаре. Нужен помощник честный и не болтливый. В шинельке парадной ты заметный, – секретарь задумался, потянулся к деревянной ручке. – Я наряд дам на крупу и масло, на дрова и одежду. Как раненому, паёк тебе выпишу усиленный. За орден платят нынче? – Гребнев писал долго. Перо скрипело и рвало оберточную бумагу. Он сопел и тихо матерился. – Сейчас тебя отвезёт домой дядька Влас. А утром приедет за тобой. Вот мандат. Можешь любого останавливать и приказывать везти тебя на работу.

Чагин был в дверях, когда Гребнев напомнил, что нужно в срочном порядке встать на партийный учёт. Иван понял, что интересует его документ, о котором он спросить забыл.

2

Тётка взмахнула красными распаренными руками, выбежав на крыльцо. Сын брата входил во двор в сопровождении белобородого мужика с мешком. Ваня морщился мучным лицом, тихо шёл, опираясь на самодельный костыль. Солнце рвало тучи своими лучами, золотило падающие листья с дуба за воротами.

– Хозяйка, – обратился мужчина в овчинном полушубке. – Дуй на Залезуху, на склад. Знаешь? Пока масло есть хорошее. Вот документ. Крупу я взял и соль. Счастливо отдыхать. – Приподняв собачий малахай, конюх зыркнул по двору пронзительными острыми монгольскими глазами и удалился.

– Что такое, Ваня? – вытирая распаренные руки о фартук, спросила пугливо и заботливо.

– На работу взяли. Не спрашивая. Мобилизовали. Паёк выдал секретарь укома. Буду его заместителем по бумажным делам. Делопроизводство. Если бы я его понимал.

– Научу. Идём, отдыхай. Масло – это хорошо. Мешок тяжёлый. Я – сама. Заживём мы с тобой, Ванечка.

Три дня Иван крахмальным киселём клеил папки, сортировал, акты, протоколы, переписку с жалобщиками на перегибы представителей советской власти. Документы были перемешаны, чтобы отыскать реестр реквизиции, приходилось перелистывать сотни справок. А на это уходило дня два, три. Бюрократия нуждалась в документах. Как и любая власть, она оставляла после себя следы. Так формировались архивы, по которым потомки будут писать диссертации. На обед Гребнев возил Чагина в столовую для совслужащих, где кормили по талонам гороховой кашей с бараниной и тыквенным компотом.

Хлюпик Чагин секретарю понравился несуетными суждениями и упорным трудом. К его удовольствию не кичился орденом. Больше не надевал ни на гимнастёрку, ни на шинель. Ходил на работу в офицерском кожухе, в солдатской папахе. Не блукал по кабинетам, заводя знакомства с молодыми парнями и девками. Если кто входил в его комнатку с полками, опускал барьер и закрывал разложенные документы. На второй день приколотил дощечку с орнаментом и ровными буквами – «СЕКРЕТАРИАТ. выдача справок по вторникам».

– Заходи. Попьём чайку. – Пригласил Гребнев Ивана, ковыляя по коридору, перед окончанием рабочего дня. Чагин закрыл дверь на висячий замок. Похромал к бачку с водой, чтобы вымыть руки.

Кипяток принёс дежурный по звонку. Гребнев достал ржаной хлеб, кусок сала и банку с сахаром. У Ивана была своя солдатская кружка, тёткины пироги с молотой черёмухой и свёклой.

– Много ещё? – спросил секретарь, высыпая в чайник сухие листья смородины и зверобоя.

– Основа заложена. Теперь надо отфильтровать по разделам. На неделю хватит. …Кто научил? Тётя. Она бухгалтером работала, знает делопроизводство. …Повезло. …Погибли родители. Мне шестнадцать лет было. Крушение.

– Оружие получил? …Трофейное? – Повертел перед глазами тёплый пистолет. – Бельгийский браунинг. – Заметив крохотную светлую пластинку на рукоятке, принялся читать, шевеля синюшными губами:

– «Командиру взвода 73-й бр., 25 с.д. Ивану ЧАГИНУ – за храбрость и преданность делу Революции. Начдив И.С.Кутяков». В зависти нет корысти. Молодец, – спрятал улыбку в усы Гребнев. – Скорострельный. Калибр мелковат, но для ближнего боя незаменим. Это память. Береги. А для работы тебе запишу «Борхард-Люгер». Парабеллум. Девять миллиметров – калибр. Девять патронов в магазине… Сам в карточку номер впиши. Завтра в музей пойдём мой.

– Надёжнее ревнагана нет. Что наши, что немецкие.

– Немецкие наганы не попадались, а вот бельгийские, испанские, американские встречались. Наши наганы кучнее бьют. Хоть в грязь кидай, хоть в муку. Без оружия тебе нельзя. За полой держи. Ночью один не шатайся. Если остановили, если незнакомые, не представились, – стреляй из кармана. Клёши купим. Дело наживное. Не давай заходить со спины. Выздоравливай. Будешь службу нести, как все. И в облавы, и в засады. Набрали мальчишек в отряд. Занимаются с ними. Они не нюхали пороху. Вот возьми меня. Броня впереди. Чем защищён от пуль пехотинец? А ему нужно бежать навстречу смерти. Каждый шаг – последний. Пульки поют. Какая твоя? …Подумал я о тебе неправильно сперва. Орден даром не дают. Это не подарок на крестины. Согласен. Значит, ты заслужил его. Не до барыша, была бы слава хороша. Толковый человек вырос. У нас таких нет.

Они присматривались друг к другу, а фронтовое братство их единило. Иван проникся глубоким доверием и уважением к секретарю, который воевал с его общим врагом, ел из солдатского котелка вареную конину и глушенную рыбу. Гребнев понимал мальчишку и уважал за ранения, за тяготы войны, которые превозмогал, теряя друзей в каждом бою, идя в атаку на пулемёты, отражая сабельные удары казаков. Только фронтовик поймёт фронтовика так, как никто другой, не понюхавший пороха.

Дверным звонком дрынькнул телефонный аппарат. Поморщило лицо Гребнева, как от зубной боли свело. Неловко сгрёб короткопалой кистью трубку, долго пристраивал к волосатому уху.

– Ну. Слухаю. Опять нехватка? Три пуда этого шрихта привозил на прошлом месяце. Что из того, что латыньский. Приспособь. Там и русские буквы есть… Ягнячья мать – собака. Вы его с чаем пьёте? Приспособь. Выкручивайся. Время у нас такое. …Грамотных мало, а умных нет. Не дави. Заканчиваю статью. Времени…. Сегодня опять банда напала на сельсовет. Обязан помогать. – Секретарь посмотрел на Чагина прищуренными плутоватыми глазами. – Товарищ, Редкин, не кипятись, как холодный самовар. Понимаю я. Всем трудно. Кто тебе обещал лёгкую работу? На водах, конечно, было легче. Мы новый мир строим. Поэтому и трудно его рожать. В муках, Редкин, всё новое рожается. Я тебе через пару недель пополнение пришлю. Через пятнадцать дней. …Красноармеец. Командир роты. Писатель. Пьесы писал и прочее… Листовки, воззвания. Грамотный человек и отважный. …Обыкновенные пьесы. Не Эсхил и не Софокл. А лучше и талантливее. Они ему в подмётки сандалий не годятся. От себя отрываю. От сердца. …Малость недолеченный. Поляки попортили ему плечо и ногу. А так он весь целый, в комплекте. …Не очень на нём катайся. Побереги. Буду заходить в гости. – Со вздохом положил трубку на рычаг и пальцем придавил, будто она сорваться может. – Прости, Ваня, отправлю-ка тебя в нашу редакцию. Организовал на свою шею. Установка такая пришла, чтобы своя газета была в каждом уезде. Там тебе будет легче. Там люди творческие. А тут рутина. Бумаги. Тётю свою пригласи. На время. Где она? Поваром в детдоме. Она в партию вступит? Ты в нашей ячейке. Будем встречаться. Она обижена советской властью? …Дом забрали. Библиотеку забрали. Теперь её все читают и …курят. Глупые и слепые кутята. Как ты думаешь, чего бы она хотела из своего мещанского добра?

– Незнаю. – Невозмутимо и спокойно ответил Иван. – Спрошу.

– Позвони. Её пригласят.

Пили ароматный чай, ели пироги, жевали сало. В просторном кабинете картины местных художников Горелова и Варгатёра не особо вязались с партработой Гребнева… Это были пейзажи с ручьями и крестьянскими хатками, пшеничными полями и лесными полянами, заполненные кипреем и ромашками. На картине Чагиных была написана старая водяная мельница. На переднем плане – лошади и телеги с мешками, а на воде пруда отражается огонёк костерка, у которого сидят дети. Иван с детства видел эту картину. Ему хотелось побывать на том берегу, посидеть с удочкой и развести костёр. Когда был маленьким, то считал, что есть такая трава, которая может сделать любого человека маленьким, и тот вполне сумеет забраться в картину. Когда подрос, то просил отца, отвезти его к этой мельнице. Отцу некогда. Обещал, что придёт время, и он повезёт его туда, поможет развести костёр и наловить рыбу на уху. Не дождался, когда у отца будет свободное время.

Чагин, лёжа под пулями, сказал себе, что если вернётся живым, то обязательно найдёт эту старую мельницу. А если у него будут дети, то бросит все свои дела и отвезёт их туда, куда им захочется – в лес ли, в степь ли. Не будет ссылаться на занятость, на отсутствие времени. Надо только дождаться, когда заживёт рана, когда придёт весна и отправится туда, в Сорочий Борок, где ручей, где запруда, где сверкает вода, падая с мельничного колеса.

– …Найду ей исправную швейную машину. Пусть учит девчонок шить. Обмундировки много на складе. Распорют английские френчи, пошьют платья, жакетки, пальтишки. Дети раздеты. Три машинки реквизирую. Пусть шьют, продают, меняют. – Гребнев говорил запальчиво, как мальчишка, без строгости, без начальственного взгляда. Ивану казалось, что он добрый и хороший человек, получивший эту трудную работу по переустройству маленького уездного мира. – Ваня, а как ты считаешь НЭП надолго? Это не просто. Как же так. Хозяйчики полезли из щелей. Сворачиваем с революционного пути? Ленин понимать должен, что мировая революция обязательно свершится. НЭП – это удар по трудовому народу. Его опять в батраки, в работники загоняют… Гребнев не успел договорить, как в кабинет ввинтился мужчина, взволнованно заговорил с порога:

– Наум Макарович, ты поставил бывшего эсера командовать пекарней, – почти кричал посетитель в старом пальто, в шапке довоенного образца. – Что у нас коммунистов нет?

– Кто говорит, что нет? – отставил кружку секретарь. Внимательно посмотрел на вошедшего. – Тебя ставил? Ты не соображаешь, как надо тесто заводить…

Вертлявый начал что-то рассказывать о муке и дрожжах, что эсер Костенко заставляет перебивать тесто на три раза, что он выступал в семнадцатом году против партии большевиков. Гребнев слушал его, молча, вдруг засопел. Неожиданно стукнул по столу ладонью. Проситель замолк.

– Где ты был в семнадцатом? Я тебя спрашиваю! С какими флагами ты ходил? Не было тут никакой партии большевиков. Чего ты хочешь? Я тебя ставил пекарем второй руки. Ты воровал соль и муку. Надо было тебя расстрелять по законам военного времени. Пожалели детей. Будешь клеветать на руководителя пекарни Костенко, пиши себя в списки на биржу труда, иди к нэпману в работники. Он никогда не был эсером. Хорошо, работай. Завтра приду, разберусь. Я тебя научу хлеб выкатывать.

Когда за доносчиком закрылась дверь, Гребнев посмотрел на Ивана и беззвучно рассмеялся, склоняясь над столом.

– Вот народец. Не хочет работать. Костенко специалист. Не нравится. При пиве, при бражке много братьев. Надо наябедничать, настучать. Ягнячья мать. А сколько раз надо перебивать тесто?

– Не помню. – сказал весело Иван. – Не меньше трёх раз. Спрошу у тёти.

– Узнай. Столько всего нужно знать. А голова одна. Саботируют. Портят оборудование, опаивают рабочих лошадей, чтобы к весне не на чем было пахать. Появились в уезде ветеринары. Поздно узнал. Ездят по коммунам, что ни лучше коняга, то пишут, что болен сапом, нужно пристреливать и сжигать. У кулаков кони здоровые. …Звонит секретарь из Липовки. Еду. Арестовываю. Документы подлинные. Кто выдавал? Звоню в Самару. Никто их не знает. В партии на учёте не стоят. В пяти уездах половину жеребцов уничтожили. Понял, Ваня? На фронте враг был один. А нынче, как крыс на корабле. Рядятся в разные одёжки. Не разобрать. А разбирать надо, на чистую воду выводить врагов. С этим НЭПом голова кружится, как у ринитной овечки. Мандат тебе дам. Подозрительных арестовывай. Разберёмся. Извинимся и отпустим, если не виноват.

– Как это?

– Уничтожают технику, жгут семена. Лучше арестовать одного невиновного, чем упускать врага. Сигналы поступают. Что-то контра копит, готовит нам беду. Будем вместе ездить по деревням, возить газету. Будешь данные собирать, присматриваться к людям. Руковожу газетой, а партийцев в редакции – никого. Подними дисциплину. Народ разный собрался. Присмотрись. Будешь моя политическая опора.

– Уехать хотел. Друзья в госпиталь приходили. Приглашали в губчека.

– Понимаю, что глухой угол. Кому-то надо и тут работать с массами – истинный курс держать. Думаешь, я хочу заниматься портянками, крупой и саботажем? Не моё это. Не моё. А куда деваться? Мы – коммунисты. Фронт наш не дадим прорвать. …Ты думал, что война здесь кончилась? Ещё долго будем воевать со скрытым врагом. Контра она и в Африке контра. Буры за свободу всё ещё воюют? Ничего не пишут в газетах. У них тоже революция, а кто помогает?