![](/files/books/160/oblozhka-knigi-novye-glagovki-339959.jpg)
Текст книги "Новые Глаговки"
Автор книги: Владимир Авдошин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Рассказы тети Нины о поросёнке
Из пяти, если по школьным меркам, деревень – Глаговки, Лаптево, Коськово, Мошницы, Козино, а по возобновленной приходской шкале и побольше, – полностью подавленная деревня – это Козино. С запада она застроена дачами товарищества МХАТ, а с востока, за большим прудом была усадьба, название которой потеряно, на её месте стояла десантная школа, а теперь вместо распущенного гарнизона – интернат для умственно отсталых. Где находилась деревня, от которой осталось восемь домов, не особенно ясно. Но где-то именно здесь находился свиноводческий питомник Солнечногорского района, о котором все тоже забыли. Он целево, по заявкам, распространял колхозным свинофермам крепких, здоровых молочных поросят. Поросят послабее можно было купить в личное пользование. Если крестьянин хочет руки приложить, попробовать – пожалуйста. С риском, но за небольшие деньги. И сколько же крестьянке приходилось руки свои прикладывать в надежде хоть как-то выбиться из нужды – это же уму непостижимо. Вот оттуда мама тети Нины и принесла за пазухой троих малышей после опороса.
«Как только мама вошла с ними, сразу бросили телогрейку на пол к печи. Телогрейка по советскому обычаю была на все случаи жизни. И на такой тоже. И смышленые поросятки сразу забились в рукава. Поняли, где теплее. Когда они согрелись и попривыкли к новому домику, их стали приучать к бутылке с соской».
Поначалу Нине с братом Вовкой было интересно их кормить, но потом они заметили, что еще интереснее включить их в свою игру. Они придумали взять коробку из-под обуви, привязать к ней веревку и возить поросенка вокруг печки, вроде барина или председателя колхоза. Один из поросят был невероятным игрунчиком. Когда проезжали мимо двери, он выскакивал из коробки и прятался за дверью. Они делали вид, что не замечали этого, и ехали дальше. А он, подождав следующего круга, ловко впрыгивал в коробку.
«Мы с Вовкой были ошеломлены, какие мы могучие дрессировщики и какой у нас талантливый оказался ученик. Мы уже подумывали, не податься ли нам в цирк и не завести ли каких-нибудь зверей покрупнее, раз уж мы такие опытные, но тут пришла мама и сказала, что мы забылись, заигрались у печки, что на улице гуляет весна и место подросшим поросятам – на скотном дворе, и что она их забирает и уносит. Мы кинулись в рев. Как же так? Разрушили нашу игру! Разрушили наши мечты! Разрушили все наше лето! Но мама в каких-то вещах была строгая и непримиримая. Могла просто сказать: «Ну вот еще! О скотине плакать!
А как-то мы поехали в Клин покупать поросенка, привозим домой, кормим, поим, а он не растет. Вызвали ветеринара, а он говорит – это кабанчик, вас надули, он не будет расти. Зарежьте и не мучайтесь. Ездили в следующем году на другую станцию покупать. Поросятки понравились, были такие шустрые, активные, а привезли домой – они стали вялые. Так вскорости и умерли. Народ говорил – их известью растворенной поят, чтобы они были привлекательнее для покупателя на рынке, а что потом они не выживут – им неважно. И кто-то из деревенских опускал руки, а другие искали противоядие, например, ехать на рынок с бутылочкой молока и соской и прямо там кормить поросенка. Можно было спасти таким образом поросенка и вырастить до хорошего хряка осенью.
А теперь я вам расскажу, откуда взялся этот погодок Вовка. Дело в том, что мой папенька женился на моей маменьке до войны. И успел родить дочку Тоню, а потом ушел в армию и, не демобилизуясь из нее, пошел прямо на фронт. И отвоевал, как все, четыре года и вернулся-таки в свою деревню. Увидев, что дома на том месте, где он стоял, нет – в него попала бомба – поднял его из пепелища, обустроил и только потом, в 1953 году, родил второго ребенка, то есть меня. А у первой его дочери, Тони, в это же время родился сын Вовка. И для моей матери это означало одновременное воспитание внука и дочери. Его мать Тоня приезжала из города только изредка. Так у меня было одно детство на двоих с собственным племянником.
Очень мы любили с ним слушать сказку о Сиротке. Бежим к матери в огород и просим ее рассказать сказку о Сиротке, обязательно сегодня, обязательно вечером. Она отказывается, объясняя нам взрослые вещи, которых мы не понимаем, что она, Полюха, ходит в колхоз работать бесплатно, то есть за палочки и, если правильно намекнул председатель, чтобы не посадили в тюрьму за саботаж советской власти и не отправили в Сибирь. Потому что крестьянин – социальный изгой. Его надо не только раздавить за мелкобуржуазность, но и заставить работать на пролетариат города дважды, трижды и четырежды. Поэтому, когда Полюха приходит с работы, одно-единственное ее желание – поскорее оказаться в своем огороде, чтобы после рабочего дня в колхозе, где ничего толком не заплатят, вырастить хоть что-то, чтобы семья не умерла с голода.
– Мама! Ну, расскажи нам!
– Зачем вам? Вы все равно плачете! Это сказка страшная.
– Нет, мы хотим только ее, хотим, расскажи!
И вот она начинает:
– Жила одна девочка, у которой была то ли не любившая ее мать, то ли мачеха, которая за какую-то провинность свела ее в глухой лес и там оставила.
При этих словах я цепляюсь молча за Вовку и сильно напрягаюсь.
Мать выдерживает паузу.
– Мам, дальше!
– И вот, когда не любившая ее мать уходит, наступает ночь и большие сильные звери с недружелюбием окружают Сиротку.
Тут мы как по команде начинаем с Вовкой реветь.
– Ну вот. Я говорила вам, что не нужна такая сказка, – укоризненно замечает мама.
– Нет-нет, доскажи! Мы хотим знать, что будет дальше с Сироткой? – в один голос кричим мы».
Муж тети Нины – дядя Костя, что любит задавать вопросы, – из Тульской деревни. Про поросенка он рассказал следующее:
– Свиноматка родит одиннадцать поросят, а сосков у нее девять. Два поросенка обречены.
– Как же? Можно ведь из бутылочки покормить.
– Нет, потому что посевная и ни на что другое сил нет.
– Но они же умрут!
Он разводит руками. Для него это ничего не значащие городские доводы. В деревне посевная – это всё. Всё ей подчинено.
«Никто не виноват, – говорит он, – что она непропорционально самой себе родила» и, как человек словоохотливый, переходит на более миролюбивые разговоры – о том, например, как большая свиноматка летом любит нежиться в большой-пребольшой луже. И как ей там хорошо, приятно, и что обмыть ее после такой лужи – совершенно невозможно.
Как это так? По улице ходит совершенно грязная свинья и ее невозможно вымыть? Все в поле? Такого не может быть!
Рассказ тети Нины о корове
– Постарела корова, не покрывается и молока не дает. Надо бы её зарезать, пригласить умельца, – сказала моя мама. – Её Поля звали, по-деревенски – Полюха. Но сил у мамы на это не было, чтобы дома такое убийство допустить. И взяла она веревку, повязала на шею своей буренке и повела в приемный пункт на Подсоле. Сначала через Лаптевскую гать, потом через железнодорожный переезд на Ленинградское шоссе, да там с бочка до самого Подсола шла, то на церковь крестясь, хотя и без креста церковь была по тем временам, то сдерживая слезы, сама не своя.
– Мошницы – где тут? – остановил её шофер.
Тут она заревела белугой и до самого приемного пункта не могла остановиться. Так и сдала, и деньги получила, ревя. А там люди привычные к таким крестьянским драмам. Молчали да подписывали бумаги. Сдала она её и веревку выбросила в канаву, и долго шла, ничего не понимая и не видя никого. И всё ей казалось, что мир кончился.
Что скажешь? Возвращаться – плачь-не плачь – надо. И придется опираться только на одно – на крестьянскую осмотрительность, которая, заранее предвидя это, вырастила молодую телочку. О ней придется теперь заботиться. Вовремя вырастили.
Я тоже плакала, сидя в избе и всё вспоминала, как летом приводили корову доить, а у коровы из глаз текут слезы. А к ним мошка прилипает, и я тряпочкой её по глазницам тру. Жалко мне корову. А корова мне руку лижет, мол, так отблагодарить хочу. А язык шершавый-шершавый.
Как раз в то время коров побросали по новым кабалистическим указам. Многие порезали своих, многие перестали держать, и трава, которая отродясь перед домом да по канавам не росла, теперь заполонила поляны да канавы.
А раз я вызвалась корове пойло отнести, да не умела еще, десятилетняя. А ещё надо спуститься да подняться – везде изгороди, Фу, еле донесла. Поставила перед молодой коровой ведро, а та голову опустила – да и повалила набок. Всё и вылилось. Как мне, десятилетней, это было обидно. Расплакалась, побежала к матери.
– Что случилось? – мать. – Нашла о чем плакать! Значит, не больно хотела пить корова, раз перевернула.
Держать корову – держали, а молоко я никогда не пила, как ни уговаривали. Не могла – и всё. И за коровой ходила, и молоко на дачи носила, а сама не пила.
Тут сравнительно недавно, лет десять назад, пожилая пара остановилась у дома, каждому лет по восемьдесят.
– А где мама? – спрашивают.
– А что такое?
– А мы у вас молоко всё время брали.
– Умерла мама, – скупо ответила Нина.
– А вы та девочка Нина, которая нам молоко в бидончике носила?
– А что такое?
– Нет, ничего, просто мы навестить дачу идем и всё, что с ней было хорошего связано, вспоминаем.
– Ну, хорошо, – говорит Нина.
Мол, идите. Вдруг себе: «А что? По пятнадцать копеек литр был, да принеси, да деньги не сразу, а в конце месяца. Сам держи, сам дои, сам носи на дом за такую цену. Как Хрущев вольную крестьянам дал – все сразу и разбежались. И бидончики с молоком на даче кончились. Крепостных больше не стало. Молоко каждый себе сам стал добывать. Корова-то в убыток была. Прости мою душу грешную, про дачу они пришли вспоминать. Нам это слезками обернулось, ваше хорошее».
Юность Нины Зорькиной
В Подсоле, районном городке, когда-то давно, в 30-е годы, была школа НКВД. А потом её перепрофилировали в школу военных из иностранных государств, придерживающихся коммунистической идеологии. В основном здесь учились мужчины. А дом культуры они делили с заводом, где в основном трудились женщины. Поэтому случались разные любовные истории. И часто местное население не могло выдержать такого, и были смертельные случаи. Ведь газеты трубили об интернациональном долге и дружбе, и местное население городка воспринимало это нормально. А когда переходили на личные отношения, население это взрывало. Вслед плевались, угрожали и доводили до смертельных случае. Девушки или вешались на березах в парке или топились в местном канале. А Нина Зорькина всегда и сразу говорила ухажерам, зная конкретные случаи в парашютном цехе, отвечая нашим и иностранцам на вопрос, можно ли с ней станцевать:
– Пожалуйста, но только имейте в виду, что ни за границу, ни на границу я с вами не поеду.
– А почему? – спрашивали те.
– А потому что у меня здесь, в деревне, под городком – дом, пожилая мама, корова и огород. Я это бросить не могу.
Понятно, что многие были обескуражены таким полным ответом и отходили. А сама она раз и навсегда решила по-крестьянски, что дом в деревне – это самое главное, и что огород – это вся её школа, и что маме за все её благодеяния она столько должна, что не может бросить её на произвол судьбы на старости лет, и не огорчалась, если ухажеры исчезали. Но она верила, что судьба пошлет ей её суженого и уходила работать в цех. И работала там передовичкой, потому что кроме её зарплаты никаких денег в доме не было. И конечно, она старалась заработать. Был даже такой случай, что пожилая сотрудница ходила жаловаться начальнику – почему она двадцать лет проработала на заводе, а за этот месяц получила меньше, чем недавно пришедшая девчонка? Начальник вежливо объяснил ей, что у них парашюты для космических аппаратов шьют сдельно. Кто сколько выработает, то столько и получит. Советская пожилая женщина с этим не согласилась, и тогда начальник ей конфиденциально сказал, что у той ребенок и умер муж, вы должны это понять. А еще был случай, когда приехало бо-о-льшое начальство и ходило по цеху, смотрело, как шьют парашюты и интересовалось, нет ли где промаха в работе или провокаций в связи с тем, как потом говорили, что космонавт Комаров не мог приземлиться нормально из-за парашютов. «Ничего мы тут предосудительного не делаем. Шьем, как положено», – недоумевали сотрудницы.
Ну, конечно, когда она заканчивала смену и ехала в электричке к себе в деревню, она часто вспоминала девочку, которая повесилась. Нина была дружна с ней. Девочка была веселая, исполнительная. И кубинцы, которые приехали стажироваться, понравились всем. А с одним из них у нее была любовь. Он ей рассказывал, как Кастро всем обещал, что при коммунизме на их острове Свободы любовь останется любовью. Все получат хорошую медицинскую помощь, если что. Обещал ей, что они поедут на остров Свободы, что он её не обманет. Но население так расперло – ишь, с каким-то иностранцем! – плевали, обзывали нехорошими словами и довели её до самоубийства. Потом плакали, говорили – так ей и надо, раз не со своим связалась. Режим своих девушек не жалел. Еще до его отъезда ей отказали в выезде и росписи с ним, потому что она на военном заводе. Она терпела свое население и надеялась на мудрость государства. А получив отказ, из чувства протеста повесилась. Ей сказали: сначала вы должны были ознакомиться с нашего государства законами, а потом влюбляться. А вы сделали наоборот. Так в нашем государстве невозможно. Мы тут не виноваты.
У Нины-то всё было по-другому, а кончилось плохо. Он – обеспеченный сын большого партработника еще из тех времен, когда они с Мао-дзэ-дуном встречались, и он дарил активисткам комдвижения свою книжку. У матери-партработника был большой дом в соседней деревне. А когда она с политработы пошла на пенсию, её в деревне поставили директором клуба. Читай – идеологическим работником. Да, у Нины так было: пришла на танцы в соседнюю деревню. Церковь-то в нашей деревне была, а клуб – в той. Церковь была закрыта, а дом культуры работал. Старики не ходили в церковь, а молодежь ходила в ДК. И конечно, сын председательши, избалованный да верхогляд, понравился ей. Выйдя за пределы деревни, она почувствовала, что с ним получится. А он почувствовал, что она дерзкая, веселая.
Продолжая в какой-то степени путь матери, он пошел в школу милиции. И закончил школу, и на хорошую работу был направлен – гастроном «Новоарбатский» охранять. Милиция при гастрономе была. Как мальчик избалованный, кончая смену, он брал на карман бутылку с прилавка (продавщицы молчали) и ехал к себе домой. Но это каждую смену. Попривык. А тут лето разыгралось, компании. Озеро хорошее у нас было. Ну поспорили мужики – кто после выпивки искупается. Ну и что ж, что жена, ребенок? Как он может, если поспорил, – не нырнуть? Ну и с бельевого мостика нырнул. Ну а бельевые мостки в деревне – это только с виду у них колышки наверху. Мостки поправляют, переносят в другое место десятилетиями. И сколько их под водой – никто не знает. А когда нырнул – нет его и нет. Мужики не сразу, но спохватились. Что такое? А уж красные пятна по воде пошли. А когда вытащили – распорото было так, что не о чем говорить.
Семейное чудо Леночки Зорькиной
Бравый демобилизованный солдат предстал перед сестрой со своей смеющейся улыбкой молодости в ожидании дальнейших распоряжений. Это она любила и одновременно недолюбливала. «Ну никак не может без императрицы», – сказала она сама себе, а ему – как старшая сестра – дипломатично:
– Ну что? Отслужил?
— Да.
– Что теперь делать надумал?
– Не решил еще.
– Знаем мы вас – «не решил». Словом – вот тебе адрес. Езжай к своей невесте. Тут недалеко. И жду от тебя приглашения на свадьбу. Всё. И без глупостей. Ступай!
– Ну я же к тебе приехал! Давно не видел. Посидеть хотел, поговорить.
– Вот там и посидишь, и поговоришь, и наговоришься. А заодно и судьбу свою устроишь.
А когда брат ушел – она раздумалась. И ведь не первый раз я его выручаю. В восьмом классе. «Кончил школу? – говорю. Так куда идешь? – Не знаю, говорит. – Ну как же, говорю, ты не знаешь? Все уходят из деревни после восьмого, а ты не знаешь? В первом классе тебя спросили: «Кем ты, мальчик, хочешь быть? Ты браво так ответил: «Продавцом». Весь класс покатился со смеху – это же девчачья профессия – продавец. А теперь говоришь – не знаю?
– Да, не знаю.
– Ну, хорошо. Тогда я знаю. Давай паспорт. Я тебя сама устрою.
Через два дня – ему: «Так. Поедешь в Крапивну. Это наш райцентр, если ты забыл. Пойдешь в строительное училище на отделение каменщиков.
– Понял?
– Да.
– Ну ступай, учись!
Так и кончил, и всю жизнь проработал каменщиком. И доволен. И чего ему теперь императрица всё время нужна, чтобы жить? Я даже не знаю… И в детстве так же. Там, в детстве, какое было воспитание? Утром родители встали – за порог детей отправили, а там – сами разберетесь. Мы – старшие – играть. А он за нами. Он же младше меня и везде за мной утягивался. Значит и в семье ему нужна императрица, чтоб давала распоряжения и миловала своей милостью.
Поэтому вечером я раздумалась уже в другую сторону. Ах, как хороша моя напарница по работе в горгазе… И хорошо, что я не сосватала её за Василия, инспектора с нашей работы. А ведь хотела, да потом задним умом догадалась: а вдруг братец-то придет из армии да будет невесту у меня спрашивать, а я её уже сосватала? Приберегу-ка я её для себя, а там видно будет. И точно. Пришел-таки и не знает, что ему делать. Другие-то сейчас родителей не спрашивают. Сами по себе находят. А он – нет. Он всё по деревенским правилам хочет: чтобы старшие нашли, чтобы рекомендовали как положительную со всех сторон женщину, чтобы не рисковать понапрасну в таком важном деле и не кусать потом локти. Не так это глупо. А я-то сама так не поступила, умница-разумница. Я рванула по любви, ни с кем не считаясь, никому не говоря. Как же! Любовь – царственное чувство, за ним надо следовать. Ну вот и получила. Рассказывать даже не хочется, лучше я потом об этом расскажу.
Притащилась я со своим суженым в Москву, всё еще любя его. И давай мы оба работать, чтобы квартиру получить. И давай делать детей, чтобы возраст не вышел. А то пока дождешься квартиры – врачи скажут – возраст вышел. Так что он работал за квартиру, я – с детьми сиди… А они болеют. Пришлось искать щадящую работу. И пришла я в горгаз отчетностью заведовать: кто заплатил свои пять копеек тогдашних, кто не заплатил. На всех квитанции заведи, ко всем в дома стучись, объясняйся, пороги обивай. Положим, мне это нетрудно. А зима? Дети болеют. Вот как тут быть? В садик не сдашь. И хорошо напарница – не день, не два, а долгие годы меня выручала. Мы с ней в паре работали. То обойдет мой участок, то заполнит эти квитанции. Словом, обязана я ей была по гроб жизни. Так что сначала смехом, а потом чего-то и по-серьезному стала я подумывать: «А вот я за все твои благодеяния женихом хорошим тебя награжу. Небалованным деревенским братом своим. Вот тем и расплачусь». А здравая женщина, какой и была Нина, всегда цену хорошему жениху знает. И надо же! Всё так и сошлось! Я сама даже удивлена, что в отсутствии родителей (они умерли) на меня легла родительская обязанность женить брата. И я смогла это осуществить. И он поехал (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!) и всё сладится.
Да, а теперь обещанное про мужа. Ха! И как нарочно: телефонные разговоры, буквально вчерашние. Звонит сын. Говорит:
– Ты дома?
Я говорю:
– А что такое?
– Ты знаешь, что отец пропал?
– А что такое?
– Он уехал в Тулу и там пропал. Почему ты сидишь дома и не едешь в Тулу его искать? Он же твой муж!
С тем же звонит и дочь.
– Почему ты дома?
А я им обоим и говорю:
– Прежде всего: вы – его дети. И взрослые. Вот езжайте сами в Тулу и ищите этого пропойцу, если вам это нужно. А по мне – глаза бы мои его не видели. Всю жизнь исковеркал! Сколько слез я пролила!
– Мам, ну он же на квартиру зарабатывал!
– Да, заработал. А жизни в ней не получилось. Зачем она нужна тогда?
– Нет, ты всё-таки должна…
– Нет, это вы должны. А я ничего ему не должна. Никому ничего не должна. Я вас вырастила, свой долг исполнила. Это вы должны.
Обиделись. Не звонят оба. Ну, конечно, я опытная, я всё заранее знала и правильно, что отбрехивалась. Я ведь с ним-то двадцать лет прожила. Сам объявился через некоторое время. У своей зазнобы где-то там, в пригороде Тулы живет. Видимо, пьянствует. Звонит сюда да с пафосом, что у него какие-то тут дела, и он как бы их должен курировать, и мы должны пойти по Москве из-за этих дел. А я знаю, что всё закончено в моей жизни с ним, и всё это его арьергардная болтовня. А если что случится – детям его взрослым ехать его хоронить. Я к человеку, который мне всю жизнь отравил – не поеду. И не мечтайте!
Ну, продолжу про радость про мою, про невесту!
Пришел наш солдат к Нине. Стучится. Открывает Нина.
– Я – Костя, меня к вам сестра послала.
Посидели. Он никуда не уходит, но и ничего не говорит. Постелили спать. Отдельно, в сенях. Зовут к завтраку, поел – опять молчит. Потом взялся за колун дрова колоть.
– Да много не надо, уже тепло. Вы лучше огород помогите вскопать.
– Ладно.
До обеда копал огород. Сел есть – опять молчит. К вечеру мать с дочерью недоумевают: мы что? Работника наняли? Работнику платить надо, а вроде бы сестра о чем-то другом намекала. А как об этом спросишь? Легли в волнениях, что мужчину без всякого статуса в доме нельзя держать. Надо объявить всем, какой его статус. Работник – это день-два, сделал и ушел.
На следующий день он продолжает копать, они его кормят, разговоров никаких. А срок предъявления его статуса деревне иссякает. А он молчит, во-первых, потому что стеснительный, а во-вторых, он не допускает даже мысли, что может не подойти. Срок иссякает. Он думает, что он хороший, непьющий, работящий, на сто процентов жених и не он должен говорить какие-то слова, а старшая по роду. То есть её мать должна сказать все слова: ты нам подходишь, мы видим, какой ты серьезный и ответственный, я спрашивала дочь, она согласна. Так уж получается, что без свахи сватается, хотя частично ваша сестра была свахой. В деревне – трудные времена, сватовство урезано, и всё приходится говорить мне. Но я торжественно заявляю. И за себя, и за ваших родителей, которые уже умерли, и перед лицом вашей сестры: вы нам подходите.
Но они сами не могли этого сказать. И опять ночь прошла в волнениях. И на следующее утро он опять взял лопату и стал копать дальше. И докопал до того, что уже с горки его видно-то не было. Там где-то у речки, в конце огорода. И женщины опять не знали, что сказать. И тут встала пятилетняя Леночка и спросила маму: «А можно я дядю Костю (Костя в ракетных войсках служил и ему дали значок «Отличник боевой и политической подготовки») папой буду называть? И писать ему письма? Ну чтоб как папе? И чтоб он мне отвечал?»
Что кольнуло ребенка? Слышала она где-то или сама намечтала? Или уж жертвенно вывернула это из себя? Нина растерялась, сказала: «Я не знаю, у бабушки спрошу». И пошла, и спросила у бабушки:
– Как ты думаешь? Если Ленка письма будет дяде Косте писать, как папе?
Мать, как все крестьянки, ответила так, что по форме выходило вроде как пренебрежительно, а по смыслу сострадательно: «Да пусть пишет!»
И Леночка тут же села и написала письмо без помарок:
«Дорогой папа! Давно я тебя не видела и надумала написать тебе письмо. Как ты живешь? Я живу хорошо. У меня бабушка, котенок и мама. Мы ждем тебя. Прошу ответить письменно».
Написала письмо и побежала отдать его дяде Косте вниз под горку. Но взрослые заранее ему сказали, что это игра ребенка, пусть он будет к этому снисходителен. А решение – за ним.
Он сказал: «Я, конечно, поддержу её в её намерениях». И у них завязалась с Леночкой переписка. Она писала утром письмо папе, а он писал вечером ответ дочери. После этого, конечно, никто уже спать не мог, все обожали друг друга, и женщины решили, что придется идти к портнихе Хуснуллиной шить свадебное платье. «Но, – сказала мать, – раз это не первый брак – белое платье уже нельзя. Надо светло-зеленое. А деревне надо сказать, что будет свадьба. И пусть ночует».
Когда в доме Полюхи всё свадебное случилось, всполошились Нинины соседки-подруги. Как это так? Неизвестно откуда и неизвестно кто – и сразу за него замуж выходить? Очень опрометчиво. Нам женским фронтом надо пойти, всё узнать про него и всё направить, как должно. Первой послали Соню. Теперь безмужнюю. Имеет дочь и собаку Найду. Нина позвала жениха.
Соня придирчиво спросила:
– Знаешь ли ты тайну женщины, чтоб жениться на ней?
Ну, солдат браво так ответил, что знает.
– Какая ж это тайна?
– Желание родить ребенка.
– Хорошо. А еще?
– Получить квартиру через мужа, – не задумываясь, ответил солдат Костя.
Соня была настолько удивлена проницательностью дембеля (а с виду – совершенный провинциал), что вернулась восвояси, а доспрашивать жениха перепоручила соседкам.
Пошла вторая подруга Нины – Валечка, которая тоже была «разженя», у нее была дочка и четыре спасенные и вывезенные из города кошки.
– Что вы о себе расскажете? – культурно спросила она жениха.
– Мой дед, – начал аттестоваться он без заминки и даже с какой-то охотой, – был бурмистром при тульском помещике Севе Нелидовиче. И все недоимки с крестьян, спорные дела, межеванье с соседями, а также нужды крестьян знал не понаслышке. Словом, всё хозяйство помещика держал в идеальном порядке. И мне, как внуку, он много об этом рассказывал. Да и вообще люди говорили, что я на вид – вылитый он. И сам дед соглашался с ними, видя меня. Он хотел бы, чтобы я наследовал его профессию и положение в усадьбе. Но из-за революции, как известно нам по учебнику истории, чаяниям деда не суждено было сбыться.
– А-ах! – только и могла сказать Валечка. У нее от переизбытка информации случилось легкое головокружение. – Так вы, как у Тургенева? Бурмистром, значит, работали? И она ушла, оставив дообъяснение третьей подруге, Наташе, которая тоже была разведена с мужем, но на её участке детей не было видно, а в городе у нее было две старушки, которым за девяносто, одна ходячая, а другая лежачая.
– Так значит, вас раскулачили? – входя в избу Зорькиных, спросила она.
– Никто меня не раскулачивал! – возмутился Костя, – потому что Сева Нелидович успел только мою мать окрестить в знак большого уважения к моему деду-бурмистру, подписался быть её крестным отцом и эмигрировал. А матери пришлось ещё до взрослости жить, потом повстречать председателя колхоза, который спросил её:
– Ну что? МТС прислал трактористов. Куда поместим? У тебя есть там место в избе?
– Есть, – сказала она робко.
– А сколько?
– Ну одно наберу.
– Ну хорошо, вечером я тебе тракториста пришлю. И знай, пока они все поля не вспашут – будет жить у тебя. Корми его хорошо, чтобы он работать мог весь день и не отлынивал.
Вернувшись, Наташа сказала:
– Всё, принимаем. Но на испытательный срок. Пусть докажет, что слова у него не расходятся с делом.
Нина сказала Косте (солдата Костей звали):
– А как же? Они хотят тебя проверить.
– А чего меня проверять? Я и так планировал ехать завтра в Химки, узнавать про работу.