Текст книги "Звезда сыска"

Автор книги: Владимир Кузьмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

21

По моему мнению, Петя зря расстраивался ожиданием. Три дня пролетели совершенно незаметно. Для меня уж точно. Всю пятницу мы репетировали с утра до самого позднего вечера. Субботнее утро было по традиции отдано генеральной репетиции. Вечером же состоялась премьера. Театр и в этот раз был полон, проданы были все билеты до единого. Хоть кое-кто из наших актеров, а больше из актрис, по своему суеверию и говорил, что удача после столь печальных событий от нас отвернется, что публика перестанет ходить на спектакли совершенно. Более того, уже через день после начала продажи билетов стало ясно, что на этот раз нам одним спектаклем не обойтись, пришлось объявлять дополнительный на воскресный вечер. Так и на него почти все билеты скупили загодя.

Тихомиров-Мамаев неоднократно сорвал аплодисменты, в том числе и за колокольчик Он столь важное лицо делал, так изображал погружение в размышления, что было совершенно очевидно, что Мамаев все это изображает, чтобы казаться хотя бы и рассеянным человеком, но обремененным кучей проблем. Потому становилось ужасно смешно. А уж когда он звонил в свой колокольчик, чтобы позвать стоящего рядом Глумова, а тот пятился на цыпочках к дверям и уж оттуда вопрошал с французским акцентом «Чего изволите?», хохот и аплодисменты становились просто оглушительными. И Екатерина Дмитриевна прекрасно сыграла Мамаеву. И Леночка Никольская хороша была в роли Машеньки. И все прочие актеры. А про господина Корсакова и говорить не приходится. Как это у него получается молодеть лет на пятнадцать, играя роли Гамлета или Глумова? И все его задумки по поводу иностранных акцентов сработали. На спектакле так у него каким-то непонятным образом получалось, что в разговорах с Крутицким у него еще и церковнославянский выговор вдруг проявлялся, хотя вроде старинных слов он и не употреблял.

По окончании все ждали и побаивались приглашения на фуршет. Но господа купцы, и Кухтерин, и Второв, и младшие Королевы, и все прочие, кто считал обязательным устроить застолье после удачного спектакля, проявили такт и не стали в этот раз ничего подобного организовывать. Слишком свежо было в памяти всех артистов событие двухнедельной давности, потому и веселья не получилось бы. Зато цветов было в изобилии. Почти каждой актрисе, а также господину Корсакову и господину Тихомирову по букету преподнесли. Были и иные подарки, хотя спектакль и не был бенефисным. Мне тоже преподнесли коробку конфет. На этот раз не было нужды гадать, от кого, потому как преподнес ее мне сам Корсаков и сказал, что это от всей труппы поздравление с премьерой и дебютом. Очень приятно было, хотя с моей стороны участие в спектакле получилось весьма скромным. Только вот вспомнилось о предыдущей коробке – от кого она была и куда пропала? Ведь и в самом деле пропала, хотя я лишь сейчас о ней и вспомнила. Так я и стояла в задумчивости возле дедушкиной и Михеича – царство ему небесное! – а теперь уж по полному праву и своей каморки с коробкой конфет в руках, на крышке которой томная дама подносила ко рту конфету, а ниже было написано «Шоколадная фабрика „Бронислав“». Точь-в-точь, как и на той коробке. Вот я стояла и никак не могла от созерцания этой коробки отвлечься. Вернее, от тех мыслей, которые она навеяла. Впрочем, не одна я стояла. Многие актеры стояли в коридоре или туда-сюда бродили, успокаивались после триумфа. Иные беседовали друг с другом или с теми из зрителей, кому было дозволено проходить за кулисы. Елена Никольская и вовсе стояла точно так же, как я, в раздумьях. С той лишь разницей, что в руках у нее были цветы, а не конфеты. Вот взглянув на нее, я и опомнилась – чего я здесь стою, спрашивается? – и прошла в каморку. Одевшись, я собралась выходить из театра и вновь оказалась в коридоре. И увидела мужчину, выходящего из него в фойе. Через ту самую дверь. Видела я его со спины, но чем-то его силуэт показался мне знаком. А главное, тень от головы мужчины падала точно в то самое место. Очень мне захотелось рассмотреть его поближе, но, пока я дошла до дверей, мне несколько раз заступили дорогу, так что, распахнув дверь, я увидела лишь пустое фойе. Дальше бежать за незнакомцем не было смысла. Стоило отправляться домой, тем более что дедушка меня уже заждался. Проходя мимо гримерных, я вновь увидела Никольскую, в руках которой было уже два букета.

22

Утром я проснулась поздно, потому что дедушка не стал меня будить. Он справедливо полагал, что раз человеку спится с удовольствием, то и будить его без особой необходимости не нужно. Хорошо выспавшись, человек после сам все упущенное наверстает. Я, пожалуй бы, и проснувшись еще чуть в постели понежилась, но меня привлек звук разговора из гостиной. Говорили мой дедушка и Мария Степановна. Порой и Пелагея слово вставляла. Все это было обычно. А вот еще один голос в эту привычную картину не вписывался, потому как принадлежал он Григорию Алексеевичу Вяткину. Спрашивается, с чего это журналист пришел к нам в гости с утра пораньше? Верно, что не так уж просто пришел, верно, повод к тому имел.

Я быстро привела себя в порядок, вышла в гостиную и поздоровалась со всеми присутствующими.

– Здравствуй, Дашенька! Садись к столу завтракать, – позвала меня хозяйка. – Мы тут без тебя начали.

– Правильно сделали, что меня не дожидались. Мало ли, сколько времени я могла еще проспать.

– Отчего не поспать, вон вы вчера как поздно заявились, – добродушно сказала Мария Степановна.

Журналист же сделал хитрое лицо и посмотрел на меня:

– Вы, верно, недоумеваете, с чего это я с раннего утра в гости напросился? А я вот сюрприз приготовил и не удержался, чтобы его прямо к вам на дом доставить. Вот, прошу принять свежий номер «Сибирской жизни». Прямым ходом от типографского станка.

Я взяла протянутую мне газету, от которой сильно пахло свежей краской и чуть-чуть горячим железом.

– Извольте вторую полосу открыть, – посоветовал господин Вяткин.

На второй полосе в нижнем углу была напечатана заметка о нашем спектакле. Общий ее тон сводился к тому, что замечательная труппа под руководством господина Корсакова вновь порадовала томскую публику отменным и даже превосходным спектаклем. И, поскольку спектакль по просьбам зрителей будет повторен еще и сегодня, то рецензент не станет рассказывать подробностей, а лишь отметит, что великолепна была вся труппа без единого исключения. Но особо он хотел отметить дебют юной госпожи Кузнецовой, заменившей в театре трагически погибшего Григория Михайловича Фадеева. Из дальнейших слов получалось, что госпожа Кузнецова, то есть я, не только превосходно справилась со своей основной задачей, но и «подсказала некоторым исполнителям весьма привлекательные ходы, позволившие им расцветить свои роли неожиданными, но радующими взор, слух и душу зрителей приемами актерской игры». Подписано было «Заядлый театралъ», но всем давно было уже известно, что это псевдоним господина Вяткина, который подписывает им все написанное в связи с театром.

– Так! – сказала я, закончив чтение. – И кто же это проболтался?

– Да уж не я, – весело откликнулся дедушка.

– Право слово, даже мысли не держал, что это может быть секретом, – воскликнул Григорий Алексеевич. – Я после спектакля кинулся расхваливать господина Тихомирова, особо отметив те фокусы с колокольчиком, что он выделывал. Так он мне сразу и сообщил, что идея эта исходила от вас. И господин Корсаков подтвердил и очень вас хвалил. Вот я и позволил себе.

– Спасибо большое. Мне очень приятно. И секрета здесь, конечно, нет никакого. Это я просто растерялась.

– Видимо, раньше про вас в газетах не писали? – полушутя спросил журналист.

Я посмотрела на дедушку, ища его поддержки, и он не растерялся, выручил меня:

– Так-то уж точно никогда не писали. Это вам не заметка вроде «Попал под лошадь». Такая похвала искренне приятна, – сказал он и перевел разговор на вчерашний спектакль. – А как вам оркестр, Григорий Алексеевич?

– Превосходно! В прежние годы у нас оркестр использовался лишь для аккомпанемента куплетам или другим вокальным номерам. А тут очень удачно музыка возникает по ходу драматического действия.

Мария Степановна тем временем велела Пелагее подать очки и внимательно прочла всю заметку:

– Надо и мне эту газету приобрести, – заявила она. – Буду после знакомым показывать, какие у меня постояльцы квартировали.

– Не извольте беспокоиться, – вскинулся Григорий Алексеевич. – У меня при себе есть еще один номер. Позвольте мне его вам презентовать в знак благодарности за гостеприимство и угощения. Я же себе позже возьму в редакции.

Мария Степановна буквально растаяла от этого подарка и понесла его прятать в шкатулку, где хранились разные памятные для нее вещицы. Это при том, что театр, как уже говорилось, она не слишком жаловала, да и газет не читала, считая тратиться на них пустым занятием.

А сюрпризы на этом в то утро не закончились. Раздался стук в двери, и вскоре Пелагея ввела в комнату немного смущенного Петю.

– Доброе утро, – поздоровался он. – Позвольте мне пригласить вас, Дарья Владимировна, и вас, Афанасий Николаевич, на открытие зимнего сезона в Буфф-сад. От моего лица и от лица моего папеньки. Сани ждут у крыльца.

Видя наше изумление, он перестал смущаться и заулыбался, довольный произведенным эффектом.

– Очень приятно, – наконец смогла я заговорить. – Как-то неожиданно получить приглашение от самого градоначальника. Ой! Здравствуйте, Петя!

– А папенька за кофе прочел заметку о вчерашнем спектакле и сказал, что там про вас, Даша, написано и что неплохо будет, если я вас приглашу в Буфф-сад. Я сказал, что уже пригласил. А он велел взять наши сани и ехать прямо за вами. И не забыть позвать вашего дедушку, про которого хоть в газете и не написано, но стоило написать, потому что от него тоже многое зависит на театре и что он человек глубоко положительный и культурный. А адрес ваш он по телефону у господина Корсакова спросил. Вот я и приехал.

– Петр Александрович, – сказал дед, выбираясь из-за стола, – мы тогда сию же минуту начинаем собираться, а вы, может, чаю отведаете? Пироги сегодня потрясающе вкусны.

– С удовольствием. Я, конечно, завтракал, но когда катаешься по морозу, аппетит снова появляется очень быстро.

Пелагея и Мария Степановна, пришедшие в полный восторг от того, что в гостях у них, ни много ни мало, сам сын градоначальника, да еще и ведущий себя просто и скромно, захлопотали вокруг Пети, а мы пошли собираться на прогулку. Я еще успела услышать слова Григория Алексеевича:

– А что, Петр Александрович, не найдется ли в ваших санях место для еще одного человека? Мне ведь как раз поручено написать в газету об открытии зимнего сезона в Буфф-саду.

Судя по тому, что журналист вышел из дому вместе с нами, место для него нашлось. Да в таких санях можно было рассадить и целую дюжину народу. Просторные были сани и запряжены тройкой! С бубенчиками под дугой и лентами в гривах лошадок! На таких катиться – чистый праздник.

Вот только господин журналист неожиданно вздохнул:

– Эх, в нашем городе еще и дороги в порядок привести! А то весной и осенью просто срам один. Вон даже Антон Павлович Чехов о том написал. А по прошедшей весне купец Голованов, тот, у которого торговый дом на Конной площади, автомобиль приобрел. Двух кварталов по нашему бездорожью чудо техники не выдержало. Смех и грех! Зато сейчас сплошное удовольствие. Эх, надо было Чехову к нам зимой завернуть!

И то правда! Сани мягко скользили по плотно укатанному на дороге снегу. Их чуть заносило от скорости на поворотах и тогда все сидящие наваливались друг на друга, отчего становилось еще веселее. Мимо проносились деревянные терема, ставшие зимой прямо-таки сказочно красивыми, и особняки красного кирпича, тоже выстроенные красиво, с фигурной кладкой, нередко со вставками из желтого камня. Тройка лихо взбежала на гору по Дворянской улице, промчалась со звоном мимо Петиной гимназии, вдоль ограды городского сада и свернула на Еланскую улицу, чтобы удальски замереть у входа в Буфф-сад.

Из Буфф-сада доносились звуки музыки, народу там собралось уже великое множество, хотя за вход и нужно было платить по пятидесяти копеек с человека.

Сад был расположен на вершине, на склоне и у подножия невысокого холма и оттого выглядел очень живописно. И несколько павильонов были устроены очень красиво. На проводах между столбами и прямо на деревьях были развешаны разноцветные лампы и фонари наподобие китайских фонариков, по вечерам должна была включаться нарядная иллюминация.

Народ собрался по большей части с санками. Были здесь санки на высоких полозьях, в которых можно сидеть как на стуле или в кресле. В таких мамаши и няньки катали детей, а кавалеры – порой наперегонки – своих дам. Но многие несли в руках или катили за собой салазки. Такие, весьма просторные двухместные прихватил с собой и Петя. На устроенные по склону горки пока никого не допускали. Наконец оркестр, расположившийся в ротонде,[43]43
  Ротонда – небольшая круглая постройка в виде купола на колоннах.


[Закрыть] кончил играть марш, музыканты поснимали с труб мундштуки и попрятали их в карманы – греть, чтобы потом не примерзнуть к ним на морозе губами. Наверху, возле начала горки, появились несколько человек. Я сразу узнала Петиного отца и Алексея Евграфовича Кухтерина. Остальных я не знала и спросила про них Петю.

– Тот, что потолще и повыше, ресторатор Морозов. У него здесь ресторация вон в том павильоне. Рядом с папенькой господин Пушников, купец первой гильдии и хозяин сада. Остальных я и сам не знаю.

Купец Пушников взял в руки рупор и для начала со всеми поздоровался:

– Здравствуйте, дамы и господа, здравствуйте, почтеннейшая публика. Мы решили не произносить сегодня длинных речей, а всех, кто поучаствовал в приготовлении нашего праздника, вы сможете поблагодарить позже. Если сочтете, что есть за что благодарить. Ну а чтобы вы не сомневались в благонадежности устроенных нами горок мы их первыми и опробуем.

Публика засмеялась и захлопала в ладоши. Сам же Пушников, господин Морозов и господин градоначальник уселись на санки и съехали вниз под бурные аплодисменты и туш, сыгранный оркестром. Александр Сергеевич и купец благополучно преодолели весь маршрут, но ресторатору повезло меньше: на полпути он опрокинулся (готова об заклад побиться, он это специально сделал!) и вниз катился уже помимо салазок, то есть на собственной спине. Все это привело публику в полный восторг, а обновившие горку приняли по поданной им рюмке, выпили и стали всех звать кататься и призывать к соблюдению порядка.

Мы скатились раз десять, а может, и больше. Снизу горка не казалась высокой, зато сверху она выглядела куда выше и круче, а скорость достигалась такая, что дух захватывало. Несколько раз мы опрокинулись, отчего стало еще веселее. Катались и стар и млад. Дедушка тоже не отказал себе в удовольствии, когда ему предложили воспользоваться санками. Несколько раз съехал и господин Вяткин. Были здесь и многие актеры из нашей труппы.

Устав, мы стали прогуливаться, съели блинов с медом, потом блинов с икрой, выпили горячий сбитень.[44]44
  Сбитень – горячий напиток на меду с травами и приправами.


[Закрыть]

На прощание Петя напомнил мне о нашем намерении побывать на квартире Шишкина, и мы условились встретиться подле театра. А еще Петя не удержался и сказал вновь комплимент по-французски. Ох, с чего бы это?

* * *

Воскресный спектакль выдался не менее удачным, чем накануне. Игралось господам актерам в удовольствие, безо всякого напряжения. Да и я свое дело исполняла много спокойнее, уже видела все, вокруг меня происходящее, и не боялась вступить не вовремя. Оказалось, что из моего закутка в дальнем углу сцены видно много забавного. Александр Александрович совершенно распоясался и, повернувшись спиной к залу, делал смешные гримасы Мамаевой, то есть Екатерине Дмитриевне, конечно. Та в долгу не осталась и в сцене, когда она прячется в доме Глумова, пока тот беседует с Голутвиным, стоя за кулисами, стала делать господину Корсакову непонятные знаки, а после якобы упала в обморок. Уж не знаю, поверил ей Александр Александрович или тоже притворялся, но лицо у него сделалось испуганным.

Когда началось уже последнее действие, ко мне обратилась Леночка Никольская:

– Даша, вы же в данную минуту свободны? Не окажете ли любезность пройти до моей уборной, я там веер забыла, а сама боюсь опоздать с выходом. Можно, конечно, и без веера, но лучше, если вы его принесете.

Я зашла в грим-уборную и сразу же увидела нужный веер. Рядом же с ним на столике лежала коробка конфет с томной красавицей на крышке и надписью «Шоколадная фабрика „Бронислав“». Я приоткрыла крышку, коробка была почти пуста, оставалось всего три конфеты пралине в шоколаде. Мелькнула у меня в голове в тот миг одна мысль, но я ее тут же прогнала и побежала на сцену.

23

В понедельник первую половину дня мы с Петей занимались уроками. Он в своей гимназии, я с дедушкой у нас на квартире. После обеда я отправилась в сторону театра, но пошла на этот раз не привычным маршрутом по Почтамтской, а по той же Дворянской улице, по которой мы так красиво прокатились накануне на тройке. И угадала, потому что, едва поднявшись в гору, повстречалась с Петей. Он шел со стороны Монастырской улицы и Юрточной горы, увидев меня, замахал руками и едва не с той стороны улицы закричал:

– Ну-с, и куда мы должны направляться?

– На Лесную улицу.

Петя чему-то удивился, даже почесал затылок, отчего фуражка его сползла набекрень, и вид у него сделался потешный. Но раз он сам ничего не сказал, то и я спросила его о другом:

– А вы из дому?

– Да, мы тут рядом проживаем, за тем углом, – он махнул рукой, указывая направление. – Хорошо, что мы здесь встретились, а то нам прямо надо, а к театру идти крюк получился бы.

Он повел меня почти вчерашним маршрутом мимо ограды городского сада, и я принялась его как бы невзначай расспрашивать про гимназию, хотя на самом деле мне было интересно, строгие ли там преподаватели:

– Я смотрю, вы урокам не так много времени уделяете? Вас, верно, нередко после занятий оставляют?

– Еще чего? – возмутился Петя. – Я, можно сказать, из лучших учеников. Нет, конечно, меня порой и оставляют после уроков, ну так это из-за поведения. В последний раз на прошлой неделе наказан был, заигрался на уроке в перышки, не заметил, как латинист подкрался.

– Так отчего вы урок не слушали?

– Да с чего мне слушать, как он бубнит, если я из латыни не меньше его знаю? Я дома из учебника быстрее все выучу, чем его слушать.

– А другие преподаватели строгие?

– Если хорошо готов, то и не строгие вовсе. Папенька говорит, что нам с учителями повезло, ему, когда он сам учился, куда хуже приходилось. Да мы уже пришли, вот она, Лесная улица. Нам в какой дом?

Нужный нам дом был в один этаж и если чем выделялся среди прочих, то простотой и скромностью наличников и ставен, из которых большинство оказались закрытыми. Мы подошли к крыльцу в четыре ступеньки, и тут Петя задал вопрос, который я давно ждала:

– Как же мы в дом попадем?

– А отчего вы о том не подумали, когда сюда собирались? Ладно уж, не стану вас терзать, вот смотрите!

Я поднялась на крылечко и сунула руку за притолоку. Вчера, когда я расспрашивала Михалыча, где проживал господин Шишкин, у которого якобы должна была остаться одна из наших книг, тот сам сказал, где ключ может находиться. Он там и находился. И к замку подошел. Дверь открылась, но нам все же пришлось чуть собраться с духом, прежде чем переступить через порог. Еще раз мы задержались на пороге двери, ведущей из сеней в комнаты. В комнатах было сумеречно, я уж подумала, что неплохо открыть хоть одну из ставен, но глаза уже приспособились к полумраку, и я решительно шагнула вперед. Комнат в квартире оказалось три: одна проходная, из которой в остальные, служившие спальней и кухней, вели распахнутые настежь двери в две створки каждая. И повсюду царил полнейший разгром. Получалось, что не мы одни приходили сюда, чтобы искать неведомо что.

– Может, это полиция обыск проводила? – высказал свое мнение Петя. Но высказал он его совсем уж неуверенно.

– Сомневаюсь я, что полиция такой погром бы стала устраивать. С чего бы им все переворачивать и разбрасывать? Полиция, конечно, здесь была, обязаны они были здесь все осмотреть. Но было это сразу после убийства. А погром учинен неделей спустя.

Петя уже собрался было спросить меня, с чего я все это взяла, но промолчал и стал внимательнейшим образом осматриваться.

– Понял! – возрадовался он. – Вон та подушка, когда ее бросили, оставила след в пыли. А поверх этого следа снова пыль легла. Значит, когда здесь весь этот кавардак устраивали, пыль уже успела скопиться, потому как хозяина не было и уборка не делалась. А там где стерли, снова успела набраться. Так?

– Так! И еще следы от ног. Полицейские в одиночку сюда бы не пришли. Хотя бы вдвоем. А так как сейчас истоптано, так явно одним человеком, все следы одинаковые.

– Надо бы следы эти изучить, – предложил мой спутник по авантюре и присел, подобрав полы шинели, возле ближайшего из следов обуви, четко отпечатавшегося на пыльном полу.

Изучал он его прилежно, потом перешел к следующей цепочке отпечатков и вновь на них уставился. Я даже скучать начала, хотя в это время и сама старательно, хоть и стоя на одном месте, изучала обстановку. Ну, мебель там, разбросанные предметы и прочее. Ничего интересного! Наконец Петя разочарованно сообщил как раз то, что и у меня в голове вертелось:

– Ничего особо интересного. Ни каких-нибудь подковок особенных, даже каблуки не сбиты. Мужской сапог среднего размера. Скорее всего, и человек был роста среднего, хотя и это не наверное. У нас в гимназии Закон Божий преподает батюшка роста просто отменного, а нога у него маленькая. Обыск будем делать?

– Нету в этом никакого смысла. Тот, кто все здесь расшвырял, скорее всего, искал нечто определенное, и то не нашел. А мы и сами представления не имеем, что нам искать.

– А почему вы решили, что злоумышленник так ничего и не нашел?

– Потому как вещи разбросаны везде и всюду. Не станет же человек продолжать рыться, если уже нашел нужное? Могло, конечно, случиться и так, что он обнаружил искомое в последний момент. Или оно на части поделено и в разных местах запрятано. Но с чего бы ему тогда тарелку об стену колотить? Смотрите, как следы идут. Во многих местах злоумышленник, как вы изволили его назвать, ходил и поверх своих же следов, но в целом направление общее просматривается. Сначала в ту комнату, из которой он подушку швырнул, затем в кухню, в последнюю очередь рылся в этой комнате. И когда уже собрался уходить, на глаза ему попалась расписная тарелка, висевшая на стене. Так он ее сорвал, даже гвоздик погнулся, и разбил об стену. И ушел. Все шкафчики распахнуты, посуда со всех полок скинута, постель вверх дном, даже из печи зола насыпана, он и там ковырялся. Ума не приложу, куда нам еще заглядывать?

– Получается, зря мы сюда приходили. Хотя нет, не зря. Раз здесь кто-то был и такой разгром устроил, значит, и мы правильно рассуждаем. Недаром думали, что не так прост господин Шишкин, что-то кроется за всем этим.

– А вы не думаете, что здесь был обычный вор?

– Ага, забрался квартиру обчистить и единственную ценную вещь – фарфоровую тарелку – об стенку ба-бах. И ничего иного из вещей не взял. Для обычного вора весьма расточительно. Обычному вору и подушка бы сгодилась.

Мы вышли из дома, заперли дверь, положили ключ на прежнее место и молча побрели в обратную сторону. Не знаю, о чем думал Петя, меня саму заботил вопрос: сообщать о нашем визите в квартиру господина Шишкина полиции или нет? Вряд ли Дмитрий Сергеевич поверит в историю об оставленной в этой квартире книге. Хотя, может, и поверит.

– Чуть не забыл! – Я даже вздрогнула от этого восклицания. – Я вам вот что хотел показать.

– Что? – мне было совершенно непонятно, о чем речь.

– Да вот же, смотрите на этот дом, – указал Петя на ближайший к нам дом. – От него до дома, где мы сейчас были, и ста шагов не будет. Даже пятидесяти шагов не будет.

– И что же?

– А, ну да, я же не сказал вам. Как раз в этом доме квартира того офицера, ну из гостиницы «Европейская». Только он сюда на эту улицу фасадом выходит, а мы в тот раз зашли с переулка, так удобнее подходить ко входу на второй этаж.

Дом этот был куда представительнее шишкинского. Два этажа, высокий каменный фундамент. Судя по оконцам, в том фундаменте пробитым, внизу располагался просторный подвал. Наличники, ставни, углы дома и края крыши украшены затейливой деревянной резьбой. Крепкий, серьезный дом. Мы обошли его кругом, посмотрели на вход в квартиру второго этажа и не стали возвращаться на Лесную улицу, а вышли к Новособорной площади переулком.

– Ну, что скажете? – спросил Петя. – Только не говорите, что это простое совпадение.

– Был бы господин Шишкин жив и здоров, я бы так и сказала. Хотя и сейчас этого исключать не стоит.

– А я вот уверен, что все это неспроста. И уж то, что дома эти рядом оказались. И то, что в доме Шишкина все перевернуто…

Я не дала ему договорить:

– Так вы полагаете, что ваш офицер и есть убийца?

– Я пока полагаю лишь то, что между этим офицером, – слова «этим офицером» он особо выделил голосом, похоже, что немного обиделся, когда я сказала «ваш офицер», – господином Шишкиным и трактиром Елсукова есть некая связь. И было бы очень интересно узнать, что послужило предметом этой связи.

– Вы на меня не обижайтесь, я порой еще и не такая ехидная бываю. Просто я сама о том же думаю, но пока ничего не придумала. Вот и проявляю язвительность.

– Да ладно вам, я и не обиделся вовсе, – благородно ответил мне мой спутник и осторожно намекнул: – Может, нам теперь в той квартире поискать?

Я не стала переспрашивать, о какой такой квартире идет речь – и так было понятно – и говорить, что он что-то очень уж разохотился до походов в чужие квартиры, тоже не стала.

– Вот послушайте меня, Петя, – заговорила я, пытаясь убедить не только своего собеседника, но и саму себя. – Если бы нас застали в квартире Шишкина, то у нас был хоть и надуманный, но вполне внятный повод. Опять же, одно дело зайти в дом к покойному, то есть в дом, который сейчас, по сути, совсем без хозяина, и совершенно иное дело лезть в чужую квартиру с живым постояльцем. Вам хочется закон нарушать?

– Э-э-э…. Так ведь ради дела…

– Опять же немаловажно знать, зачем это делать. Положим, мы найдем вполне законный повод, чтобы попасть туда. И что? Что мы там станем делать? Устраивать такой же разгром и безобразие?

Мы еще много говорили на эту тему, хотя честно сказать, говорили одни лишь глупости и ничего разумного. Пообещали сообщить друг другу, если кому в голову придут-таки более умные мысли по этому поводу. От предложения просто погулять завтра пришлось отказаться, на этой неделе дел мне предстояло сделать множество: уже в четверг предстояли экзамены, да и новая постановка в театре требовала внимания и подготовки.