Текст книги "В царстве жар-птицы"

Автор книги: Владас Дубас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

VI
Вивисекция

Арский и Скиндер в течение ближайших дней начали присматриваться к жизни в жутком доме доктора Фюрста. Им позволено было осматривать своеобразные лаборатории с самыми удивительными препаратами человеческого мозга.

По временам друзьям казалось, что они находятся в какой-то дьявольской обители средневекового Фауста.

Несколько раз их приглашали в операционный зал, где находились Фюрст и его два помощника. Эти ассистенты доктора производили на юношей неприятное впечатление своей далеко не привлекательной наружностью, в которой было что-то хищное.

В зал, под конвоем исполинов-орангутангов, приводились дикари, закованные в тяжелые цепи, наполнявшие тревожным металлическим звоном весь дом. Они дико озирались кругом, испуская хриплые, гортанные звуки смертельной тоски и отчаяния. Напрасны были их попытки освободить руки от цепей, напрасна была виртуозная изворотливость их упругого темного тела. Тюремщики-орангутанги, подняв дикарей, как маленьких детей, на руки, в одно мгновение опускали их на особые столы, напоминавшие операционные. Они держали свои жертвы в течение нескольких минут в своих железных руках, пока ассистенты доктора Фюрста особым составом, по запаху несколько похожим на хлороформ, не приводили лежавших дикарей в бесчувственное состояние. Тогда орангутанги быстро отходили от стола и становились вдоль стен, готовые в каждое мгновение быть к услугам доктора. А Фюрст, с ледяным выражением лица, обнаруживавшим лишь некоторое напряжение мысли, подходил к бесчувственному дикарю и с удивительной ловкостью производил загадочные манипуляции с черепом лежавшего, так что лишь холодная сталь хирургических инструментов сверкала, как молния, в его руках.

Через минуту из вскрытого черепа он брал маленькие, чуть заметные части из различных мест мозга, живого и трепетного. Ассистенты мгновенно клали эти части под объективы каких-то удивительных приборов, напоминавших сложные микроскопы с целым рядом зеркал.

По мановению руки доктора Фюрста, стоявшие у окон орангутанги опускали быстрым движением черные занавесы, и в зале воцарялась темнота. Через мгновение сноп электрического света невидимого прибора освещал белое поле огромного экрана, на котором начинали появляться движущиеся нити, точки, чередующиеся с яркими молниеносными вспышками, напоминавшими отчасти свет магния.

Фюрст громко переговаривался со своими помощниками, сыпля массой латинских терминов, так что Арский и Скин-дер почти ничего не понимали.

– Вот она, материализованная энергия человеческого мозга! – прерывал многократно свои слова доктор Фюрст.

Гас электрический свет, открывались занавески, и снова различные части мозга жертвы, пока она была еще жива, водворялись в недра приборов и рассказывали доктору Фюрсту на белом экране одну за другой удивительные тайны жизни сокровенного детища Природы. Через некоторое время следивший за пульсом жертвы ассистент отчетливо объявлял: «Mors» и, по знаку Фюрста, труп уносили в смежную комнату. Доктор принимался за свежую, живую жертву.

Арский и Скиндер, как в кошмаре, наблюдали за происходившим, и страстно хотелось им бежать, куда глаза глядят, из этого проклятого дома, от этих ученых убийц. Неужели не представится к бегству удобного случая?

Неужели им суждено навсегда остаться здесь и стать впоследствии такими же ассистентами доктора Фюрста, как тот, который возглашал с таким убийственным хладнокровием – mors?! Нет, тысячу раз нет!..

Они должны найти средство к бегству, должны до времени морочить Фюрста, чтобы тем легче потом бежать.

Благоволение доктора Фюрста к Арскому и Скиндеру с каждым днем росло – ему казалось, что они с особым интересом следят за его «операциями» и со временем, быть может, сделаются его помощниками. Он сделался настолько любезен по отношению к ним, что позволил даже в определенные часы совершать небольшие прогулки, правда, в сопровождении двух орангутангов, но и это было большой уступкой с его стороны. От зорких свирепых сторожей немыслимо было скрыться, а расправиться с ними без оружия было, конечно, немыслимо.

Друзья удивлялись, до чего дошли ум и сообразительность этих человекоподобных животных под руководством страшного доктора Фюрста. При всем инстинктивном отвращении, которое они чувствовали к Фюрсту, как к великому преступнику, не останавливавшемуся перед уничтожением человеческих жизней ради своих целей, – они не могли вместе с тем не преклоняться перед несомненной гениальностью его ума.

После нескольких месяцев плена доктор Фюрст объявил однажды, что через два дня он намерен отправиться в южные части Новой Гвинеи в сопровождении своих людей и орангутангов. Арского и Скиндера он не намерен был оставлять дома – они должны были также принять участие в его экспедиции. Фюрст не скрывал от своих пленников цели путешествия в недра дикого острова.

Для завершения опытов ему нужен был новый «запас» дикарей, несколько десятков человек, по крайней мере. Надо было устроить охоту на новогвинейцев, поймать живьем требуемое количество и доставить в вивисекционные лаборатории на Борнео. Такая охота, по словам доктора, устраивалась им уже неоднократно и всегда с самыми успешными результатами. Его «культурные» орангутанги, как он называл их, оказывали ему неоценимые услуги, как несравненные охотники за людьми в лесных дебрях.

Доктор признался, что он много лет культивировал человекоподобных обезьян, преследуя, кроме вивисекционных целей, одну главную задачу – создать штат преданных, сильных, ловких слуг, которые, по его мановению, готовы были бы исполнить решительно все на свете.

Начались приготовления к путешествию. Укладывалось оружие, провизия, необходимые вещи. В незаметном с моря маленьком заливе было укрыто небольшое судно Фюрста, к которому своеобразные охотники добрались очень скоро.

Молчаливые малайцы, находившиеся в доме доктора Фюрста, по-видимому, также имели определенные функции – они были природными мореплавателями, и управление судном входило в круг их прямых обязанностей.

Орангутанги спокойно поместились на судне.

К Арскому и Скиндеру, со свежим дуновением теплого морского ветра, вернулась прежняя бодрость, и надежда затеплилась в их душе. Вскоре, быть может, им удастся бежать, и удивительное кошмарное приключение превратится в невероятную сказку.

Певучесть волн легко колыхавшегося моря навевала радостные, как синева неба, чувства. И жить хотелось, как никогда… Жить, жить, чтобы ощущать, чтобы видеть, чтобы слышать симфонию морских красок и звуков, чтобы вдыхать живительный воздух и пьянеть от золотой ласки солнца…

VII
Возмущение орангутангов

Спокойное, дремотное море в самом начале плавания стало спустя несколько дней бурным и грозным.

Сильный порывистый ветер крепчал с каждым часом, и на беспредельной водяной стихии показалась белоснежная пена. Игривые волны сменились чудовищными валами.

Гремел рев стихийного зверя, перемежаясь с пронзительным свистом ветра, мчавшегося в великую даль.

С снежной гривой подымались из морской груди исполинские валы и в бешеном порыве бросались на судно доктора Фюрста. Небольшая шхуна казалась беспомощной среди бушевавших вод, но опытные руки старых моряков-малайцев внушали достаточное к себе доверие.

Вокруг палубы судна был протянут канат. За него приходилось крепко держаться всем, кто был на палубе, – волны, ежеминутно перекатывавшиеся через судно, могли очень легко смыть в море. Кроме малайцев-моряков, доктора Фюрста, Арского и Скиндера, никого на палубе не было видно. Фюрст распорядился поместить орангутангов в каюты на время шторма. Сильное морское волнение начало оказывать на обезьян свое действие – они заболевали морской болезнью. Стоны их, очень напоминавшие человеческие, раздавались из занимаемых ими кают.

Доктор Фюрст пристально смотрел на разгул волн. Они подымали судно на высоту белоснежных гребней и бросали оттуда в мгновенно образовавшуюся пропасть. Поднятие и опускание судна повторялись ежеминутно.

Арский и Скиндер, крепко держась за канат, наблюдали также за разыгравшейся стихией, бросая время от времени взгляды на Фюрста. Он был, против обыкновения, молчалив, но лицо его в эти минуты носило печать вдохновения. Глубокая сосредоточенность и задумчивость светились в его глазах, и во всей его небольшой фигуре видна была невозмутимая великая уверенность в себе, подобная классической самоуверенности Юлия Цезаря, бросившего во время морской бури растерявшимся спутникам слова:

– Не бойтесь, с вами Цезарь!..

Наступил вечер, а шторм не только не ослабевал, но, по-видимому, грозил перейти в необыкновенно сильную бурю.

Арский и Скиндер долго не могли заснуть в подвешенных койках душной маленькой каюты.

Судно трещало, и чудилось, что оно каждую минуту может разлететься от напора грохотавших волн.

Ночью сон друзей был прерван неожиданными криками. Вначале им показалось, что они слышат их во сне; но через несколько минут все усиливавшийся животный рев заставил их вскочить с постели и наскоро одеться. Арский и Скиндер стали прислушиваться.

Рев разъяренных орангутангов перемежался с криками людей. К удивлению Арского и Скиндера, неистовые звуки, испускаемые животными и людьми, доносились не из кают, а с палубы. Обезьяны сумели каким-то путем выбраться из запертых кают.

Любопытство друзей было слишком велико, чтобы они могли оставаться в своей каюте. Они осторожно выбрались из нее и тихо начали подниматься по лестнице.

Когда Арский и Скиндер просунули головы на палубу, они сначала не могли разобрать, что там происходило.

На палубе стоял сплошной гул, заглушаемый на минуту раскатными переливами громовых ударов, – была гроза.

Темнота окутала мир черной завесой. Только на мгновение бушевавшее море и судно озаряли зловещим светом расцветавшие в черных безднах неба молнии.

При их свете Арский и Скиндер увидели, что на палубе завязалась смертельная борьба между людьми и освирепевшими, возмутившимися орангутангами. Несколько трупов лежали на палубе.

Люди были застигнуты врасплох, так как защищались не огнестрельным оружием, а тем, что попало под руку. В самый разгар борьбы на палубе появился доктор Фюрст, по-видимому, только что услышавший странную сумятицу наверху.

В одно мгновение он понял все положение и, ворвавшись в середину орангутангов, испустил громовой нечленораздельный звук.

Обезьяны растерялись и, столпившись в сплошную массу, наполнили воздух странным воем не то страха, не то угрозы.

Фюрст несколько раз повторил свой непонятный для Арского и Скиндера крик. Он стоял перед возмутившимися животными грозный и неумолимый. Все время сверкавшая молния освещала его страшные, метавшие искры глаза. Ветер развевал его волосы, и ужас должен был охватить подчиненных животных при взгляде на него.

Он вызывал по одиночке своих питомцев и, схватив за морду трепетавшего зверя, смотрел ему несколько мгновений при свете молнии прямо в глаза. Животное начинало стонать от этого гипнотизирующего ужасного взора.

Тогда Фюрст передавал орангутанга стоявшим позади него помощникам, успевшим уже запастись железными наручниками. Скованных животных отводили вниз, в каюты, откуда они какими-то путями освободились.

Возмущение обезьян было усмирено безоружным доктором Фюрстом.

На следующее утро море успокоилось.

Малайцы убирали палубу, уничтожая кровавые следы ночной борьбы. Оказалось, что в свалке погиб один малаец, несколько человек были ранены. Поплатились жизнью и несколько взбунтовавшихся орангутангов.

Ночное происшествие казалось бы Арскому и Скиндеру сонным кошмаром, если бы оно не оставило после себя кровавых следов.

Малаец, по распоряжению Фюрста, был похоронен по морскому обычаю, в мешке с грузом. Тела орангутангов были брошены без всяких церемоний в море, предварительно исследованные Фюрстом. Он не нашел в их мозгу ничего интересного, способного пролить свет на внезапный порыв их ярости. По-видимому, осложнившаяся чем-то вроде временного нервного расстройства морская болезнь вызвала бессмысленное и ничем не оправданное возмущение орангутангов.

Это происшествие удивляло доктора Фюрста тем более, что его орангутанги были не первый раз на море.

Остальной путь до берегов Новой Гвинеи был благоприятен. Орангутанги смирились после памятного ночного усмирения и производили по-прежнему впечатление самых благовоспитанных животных.

Власть доктора Фюрста над ними была беспредельной, они, в сущности, были только живыми игрушками в его руках.

VIII
Охота на людей

Судно пристало к берегам Новой Гвинеи, и путешественникам было приятно снова очутиться на твердой земле.

За низменным берегом невдалеке виднелись остроконечные горы, покрытые неизменным лесом.

Оставив при судне малайца и двух орангутангов, доктор Фюрст с остальными людьми и обезьянами двинулся в глубь острова.

Путешественники некоторое время шли вдоль низменного берега, покрытого мангровыми зарослями. Доктор, оказавшийся также ученым натуралистом, обратил внимание Арского и Скиндера на мелькавшую среди зарослей замечательную рыбку Perioptalmus. Она обладала поразительной способностью довольно долго оставаться вне родной стихии; при помощи своих оригинальных плавников это удивительное создание взбиралось по корням мангровых деревьев, представляя диковинную картину рыбы, сидящей на дереве.

Вскоре путешественники очутились в характерном новогвинейском лесу. Среди многочисленных пальм, усеивавших чащу леса, часто попадались пальмы арека и вездесущая представительница тропиков – кокосовая пальма.

Встречались в изобилии мангровые и хлебные деревья, плоды которых могли очень пригодиться людям. Попадался странный, чудовищной формы Calamus draco и причудливый панданус. Скромно приютился в блестящей зелени со строгими очертаниями своих листьев Sassafras goheianum, столь ценимый во всей Океании за доставляемое им масло, представляющее благодетельное противолихорадочное средство. Лианы обвивали деревья, а кольца ротангов, свернутые и развернутые, усеяли все пространство от земли до стремящихся к свету вершин лесных исполинов.

Лес был полон щебета бесчисленных птиц. Ярко-волшебными пятнами мелькали среди зелени голуби и попугаи.

Среди них выделялся, точно сказочная греза, удивительной грацией своего маленького тела и фантастической игрой красок Joura coronato. С могучим клювом черный какаду победоносно смотрел с ветвей деревьев, а резвые лори беспрерывно носились в жужжавшем воздухе. Но всех птиц превосходили безумной расточительностью красок, невероятным опьянением природы, божественные райские птицы, – эти настоящие жар-птицы.

По несколько раз в день доктор Фюрст делал небольшие привалы для отдыха и подкрепления сил пищей.

Это путешествие пешком по дебрям девственных лесов было бы бесконечно привлекательно для друзей, если бы их не угнетала мысль о целях, преследуемых Фюрстом. Вскоре, быть может, последует кровавая развязка в таинственной глуши чащ, и они будут свидетелями тяжелой драмы.

Фюрст удивлялся, что они так долго не встречали туземцев, точно в этих местах не было и следа их.

Однако события разыгрались скорее, чем это можно было ожидать. В один из жарких полдней, когда «охотники» доктора Фюрста расположились на отдых на небольшой поляне, внимание их было привлечено каким-то животным, выскочившим из лесной чащи.

При приближении к нему оказалось, что это была туземная собака динго, производившая странное впечатление своим безмолвием. Она, как и австралийская собака, совершенно не лает и питается исключительно плодами и растениями, благодаря чему ее мясом пользуются не только дикари. С минуту собака смотрела на невиданных существ, а потом, так же неожиданно, как и появилась, она скрылась в лесу.

Все насторожились – присутствие динго указывало на близость селения туземцев. Доктор отдал короткое распоряжение и, приняв все меры предосторожности, люди и обезьяны, крадучись, двинулись в лес по направлению исчезнувшей собаки.

Некоторое время ничто не указывало на присутствие туземцев, но затем стали доноситься неясные звуки, с каждой минутой усиливавшиеся и приближавшиеся.

Наконец сквозь просвечивающую местами зелень можно было разобрать селение, состоявшее из нескольких десятков хижин, построенных на рядах свай подобно прибрежным деревням, в которых свайные постройки объясняются необходимостью защиты от приливов.

Неровные сваи поддерживали помосты из срубленных деревьев и переплетающихся лиан. Небольшие примитивные веранды окружали со всех сторон группы хижин, и длинные жерди соединяли одни хижины с другими.

По тонким жердям очень ловко скользили темные фигуры туземцев. Некоторые из дикарей беззаботно лежали перед входом в хижину, устремив взоры куда-то в лесную чащу.

Доктор Фюрст расположил свой отряд кольцом вокруг селения и, по условленному знаку, дан был залп по хижинам. Растерявшиеся, смертельно напуганные туземцы выскакивали из хижин и с тревожными криками опасности пытались скрыться в окрестном лесу.

В эту минуту выступили на сцену орангутанги доктора. Они бросались на туземцев с ужасающим ревом, и каждый из них, в одно мгновение повалив дикаря, набрасывал последнему на руки и на ноги особые, заранее приготовленные малайцами путы.

Беспомощно барахтаясь, испуская крики и стоны, метались поверженные на землю дикари. В течение нескольких минут десятки туземцев были захвачены и находились теперь в полной власти Фюрста. Немногим из них удалось скрыться в лесу.

Арский и Скиндер, бывшие свидетелями этой картины, были потрясены до глубины души. Они с ненавистью смотрели на виновника нападения и с сочувствием на лежавшие на земле связанные жертвы. Доктор Фюрст с довольным видом осматривал опустевшие хижины. Он решил остаться на день-два в захваченном селении для отдыха, а потом двинуться в обратный путь с драгоценной для него человеческой добычей.

Мысли о бегстве, непрерывно носившиеся в голове друзей, все настойчивее овладевали их умом. Во время нападения Фюрста на туземцев, им казалось одну минуту, что они могли бы незаметно скрыться в лесной чаще. Но несколько орангутангов не спускали с них глаз, и риск был слишком очевиден. К тому же, без оружия можно ли было пускаться в неизвестные дебри, обрекая себя на очевидную гибель?

– Удачная охота, – улыбаясь, говорил, подходя к Арскому и Скиндеру, доктор Фюрст, – дело обошлось почти без пролития крови и, в сущности, немного смахивало на бутафорскую пантомиму провинциального цирка. Но за последние годы моей жизни в этих странах бывали и очень кровопролитные схватки с туземцами, оканчивавшиеся, впрочем, победоносно для меня и моей доблестной армии. А как понравились вам мои орангутанги за работой? Не правда ли, какая у них сила, ловкость, сообразительность?!..

Арский и Скиндер молчаливо соглашались с доктором, в душе проклиная и его и его звериную ватагу.

Фюрст отдал распоряжение своему отряду устраиваться в опустевших хижинах, и через минуту орангутанги уже шныряли по тонким жердям, соединявшим хижины, приготовляя себе удобные логовища.

Деспотическая власть доктора и почти разумное беспрекословное повиновение его питомцев внушали друзьям тяжелое опасение – удастся ли им бежать из тягостного и опасного плена?..

IX
Смерть доктора Фюрста

Ночь тихая, задумчивая обвила темным покровом лесные чащи. Тишь разлилась повсюду, и звенящий день чудился далеким миражом. Под сенью бесчисленных звездных маяков заснула живая Земля.

В хижинах взятого доктором Фюрстом селения разместился его отряд, и вскоре люди и орангутанги заснули крепким сном. Оставленный на часах у леса один из малайцев, не будучи в состоянии бороться с охватившей его сонливостью, последовал примеру всех участников экспедиции и заснул богатырским сном.

Арский и Скиндер, поместившиеся в просторной хижине вместе с доктором и одним из его ассистентов, долго не могли сомкнуть глаз – все им мерещилась картина нападения. Неотвязные мысли о безотрадности их положения отгоняли сон. Они шепотом обменивались впечатлениями прошедшего дня, заметив, что Фюрст и его помощник спали.

И вдруг им послышался заглушенный человеческий стон. Они насторожились. Едва внятный стон повторился еще раз. Не было сомнения, что в сонном селении было что-то неладно.

В ту же минуту у входа в хижину появилось несколько фигур, в которых друзья сразу узнали орангутангов доктора. Обезьяны испустили тревожный крик.

Доктор и его ассистент мгновенно очутились на ногах и схватились за оружие. Они быстро выглянули из хижины и приказали Арскому и Скиндеру быть наготове, так как, по-видимому, туземцы собирались напасть на селение. Поднявшимся друзьям доктор вручил оружие, оказав им этим невольное доверие.

Очутившиеся у хижины доктора люди и орангутанги ожидали распоряжений. Выяснилось, что стон, слышанный Арским и Скиндером, был предсмертным воплем убитого часового-малайца.

Доктор Фюрст обнаружил чрезвычайное хладнокровие и распорядительность. Он расставил людей в удобных позициях под защитой хижин, а часть орангутангов заняла фланги; другая часть умных животных, по знаку доктора, мгновенно взобралась на деревья и этим воздушным путем должна была очутиться в тылу у неприятеля.

Не успел Фюрст отдать последние приказания, как лес загремел от диких завываний и криков, и толпа темных фигур, потрясая первобытным оружием, выбежала на поляну.

Короткие ружейные залпы следовали один за другим, валя дикарей, производя сильное замешательство в их рядах.

Но через минуту туземцы подбежали почти вплотную к хижинам, и тогда пришлось стрелять в них в упор.

Арский и Скиндер, находясь вблизи Фюрста, стреляли прямо перед собой, не целясь, возбужденные всеобщим боевым подъемом. Словно зловещий кошмар охватил их существо.

Доктор Фюрст отбивался с бешеной энергией. Бывшие около него телохранители-орангутанги пали под ударами туземцев.

Опасность была огромная. Фюрст несколько раз кричал о помощи, но за шумом ожесточенной схватки и трескотней выстрелов его крик совершенно терялся.

Одному из туземцев удалось ударить доктора копьем, и он, зашатавшись, упал.

В то же мгновение в задних рядах нападавших послышались крики ужаса – это орангутанги со свирепым воем вступили в бой. Защищавшиеся спутники доктора с удвоенной энергией набросились на дикарей. Нападавшим туземцам вскоре самим пришлось защищаться и думать о собственном спасении. С воплями отчаяния разбегались они, но немногим из них удалось вернуться в лесные чащи. От разъяренных орангутангов трудно было уйти, и недавно еще пустынная поляна покрылась многочисленными трупами.

Часть орангутангов преследовала по лесу бежавших туземцев; люди, оправившись от нападения, сгруппировались возле лежавшего неподвижно на земле доктора Фюрста.

С двух сторон припали к его груди ассистенты и, поднявшись через несколько минут, с опущенными головами объявили о смерти доктора.

Это известие поразило Арского и Скиндера: с одной стороны, оно обрадовало их, так как шансы на удачу бегства увеличивались; с другой – опечалило, так как им почему-то стало жаль доктора, несмотря на все его преступления.

Кое-как прошел остаток ночи. Утро следующего дня осветило кровавую картину, от которой становилось не по себе даже видавшему виды человеку.

Тело доктора Фюрста, положенное на подстилку из пахучих трав, собранных малайцами, было покрыто пальмовыми ветвями его верных друзей и слуг. Бледное лицо его было полно какой-то загадочной тоски, и юноши, смотревшие на него, не могли заметить в этих застывших чертах обычной холодной жестокости. После пережитой опасности, они чувствовали в себе прилив новых жизненных сил, и все окружавшее их казалось им еще более полным жизни.

В лесу разливалась свежесть раннего утра. Благоухание пробуждающихся растений наполняло глубоким трепетом все живущее. Невидимые хоры, укрытые в высоких кронах горделивых пальм, звенели серебряным звоном. И утренний свет скользил по зеленому морю, обрамляя пышными кружевами змеевидные лианы.

Ассистенты доктора стояли в глубокой задумчивости над трупом своего учителя, и на лицах их виднелось тяжелое горе.

Около них поместились малайцы, и поодаль с почти человеческой серьезностью теснились орангутанги, испытующе смотря на бездыханное тело, точно не веря, что властелин их никогда уже не проснется.

Один из ассистентов подошел к Арскому и Скиндеру и, указав на труп доктора, обрисовал личность убитого.

– Перед вами безжизненный труп, – сказал он, – великого чуда Природы, гения, какого земля носит, быть может, раз в тысячу лет. Почему мы не сумели сохранить его жизнь, равную по ценности миллиону жизней серого человеческого моря?!.. Почему мы не дали ему завершить грандиозное дело, равного которому не найти на всем протяжении столетий и тысячелетий?! Он нес миру разгадку, разгадку величайшей из тайн – тайны человеческой жизни, разгадку не только единства и целесообразности живого организма, но и сокровеннейшего явления природы – сознания. Потухла навсегда мысль титана, могучая, всеобъемлющая… Иссяк родник неисчерпаемых гениальных замыслов. Гордая воля, прорвавшая плотину моральных предрассудков и возвещавшая миру о новых ценностях, успокоилась навсегда. Навсегда…

Он тихо отошел от Арского и Скиндера, и они, под влиянием слышанных слов, увидели в лице мертвого Фюрста что-то сверхчеловеческое, что-то, что носило печать несомненной гениальности.