Текст книги "Кузнец из преисподней"

Автор книги: Виталий Сертаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

15
СЕЯТЕЛИ СМЕРТИ

Степан Наливка смотрел во все глаза, но никак не мог понять, что же происходит над волнистым горизонтом. Словно облако черное сгустилось, но, несмотря на сильный ветер, не желало улетать. Или не облако? Черное что-то, точно колючая кромка леса вдруг придвинулась, нависла зловещей паутиной. В ту сторону, где остался Ебург, Степан старался не глядеть. Жирные дымы клубились над дырявыми крышами, облака искр взлетали над пакгаузами и складами, ветер доносил крики и выстрелы. Степан не жалел о городе. Навстречу вооруженному каравану попадались беженцы из дальних деревень, они доверчиво стремились в столицу губернии, надеялись спрятаться от бесов и произвола разбойников. Они выбегали навстречу штыкам и винтовкам, надеясь на помощь, но помощь им никто оказывать не собирался. Не до глупых крестьян, когда страна в опасности!

Эскадрон шел крупной рысью, не останавливаясь для привалов. Перевалили мост через Исеть, свернули южнее. Ветер с востока дул все сильнее и сильнее, все чаще налетал такими дикими порывами, что лошади оступались, скользили копытами по замерзшей вдруг земле. Бывший управитель железных дорог, Степан Наливка возглавлял караван из трех сотен всадников с поклажей. У Степана все время было ощущение, словно он спит и никак не может проснуться. Недавняя, страшная смерть жены и еще троих домочадцев казалась чем-то давним, далеким. Походило это на притупившуюся боль от осколка, восемь лет назад засевшего в ноге. Степан силился прийти в себя, спешивался, окунал голову в ледяной ручей, периодически прикладывался к фляжке с можжевеловым самогоном, растирал уши, но… Никак не мог очнуться. И поганое это состояние началось после ночной попойки. Кажется, поднимали кружки, чокались, пили за новую Россию, за Пакт вольных поселений, за новую народную власть… Потом Наливку кто-то смачно целовал в губы, нацепили новый орден и заставили трижды расписаться. И другие расписывались, и крест, кажется целовали, и клялись стоять до конца, пока не сгинет Проснувшийся Демон, враг земли русской, наславший на город летучих бесов…

Что же там еще было?.. Его повысили в должности! Да не просто повысили. Кажется, папа Саничев, избранный верховным атаманом, зачитал приказ. Степан Наливка назначался в новой Уральской республике старшиной по всему транспорту и лесным угодьям. А угодья – от океана и до океана, дух захватывает! Обещали присвоить звание генерал-майора и бумагу с гербом выдать! Это вам не в Ебурге одном пьяными стрелочниками заведовать да каждый день трястись от страха, что петербургское начальство башку снесет!

Степану Наливке в новой вольной республике тут же в пожизненное и вечное владение выдали двести гектаров пашни, коней табун, сотню дикарей пленных, дом каменный в центре Ебурга, аж на три этажа, девок десять штук, в прислугу, тоже из дикарок-шептунов, да жалованье положили серебром. А в прямое подчинение отдали целый полк! Не прежних голодранцев, а верных казаков да ковбойских сынков собрали.

Эскадрон понемногу втягивался в молодой ельник. Лошади нервничали, дергали поводья. Кавалеристы притихли, оглядывались на дальний горизонт. Почти все в отряде были местными, родились и выросли в Ебурге и окрестностях, но в такую передрягу попали впервые. Трава полегла. Среди лета с елок опадали иголки. Опадали разом, горстями, точно корни подгрыз кто-то. Птицы пропали. Мелкая тварь еще вчера сбежала на запад, катились ковром по земле, все вместе, – зайцы, мыши, хорьки, куницы – все… Ветер налетал короткими шквалами. В моменты затишья с востока доносился низкий гул, перемежавшийся короткими резкими всхлипами и писками. Черная полоса над пологими холмами стала еще ближе.

«Точно осы дикие, – пришло в голову Степану. – Точно осы со всего света собрались и на нас войной идут…»

– Ваше благородие, вас просят там… – угодливо склонился желтолицый десятник в лисьем треухе, со шрамом через все лицо.

Еще вчера бывший управитель и помыслить не мог, что в подчинении у него окажутся разбойники из желтых дикарей. А нынче они уже и не разбойники, а «Черные волки», гвардия – так их окрестили те, кто пережил в Ебурге первую страшную ночь. Гвардию собирал полковник Гирей, собирал жестоко, сурово, но справедливо. Сынки богатых ковбоев сами потянулись – за должностями и наделами, а разбойничков из городских острогов освободили. Да не всех, а тех только, кто новой власти присягнул.

Наливка пришпорил коня, пронесся вдоль строя. На повороте тропы, на мшистом каменном козырьке, нависшем над тайгой, ждали его четверо. Сам папа Саничев, наместник края, а с ним – представители от Среднеуральска, от Арамиля и еще откуда-то. Сверху, с пригорка хорошо просматривался большак, по которому катили подводы, шли пешие и конные. На поляне мужики грелись вокруг костров, кто-то мучил гармонику. Громадная сила собиралась. Перед ополченцами рвал глотку поп в засаленном полушубке поверх рясы, уговаривал вступать в войска Уральской республики.

– Что, господин генерал, невесел? – Папа Саничев подкрутил ус. – Погляди, какая сила за нами. Погляди, вся земля русская против самозванцев встает! Вот, знакомься, это атаман Золотуха из Верхней Пышмы привел пополнение. Принимай командование, все твои!

Мужчины обменялись рукопожатием. По мнению Степана, войска атамана Золотухи представляли собой нелепый сброд. Одеты в отрепья, вооружены вилами и цепями, а рожи такие, что в потемках лучше стороной обходить. И увешаны барахлом, которое успели награбить в домах чиновников.

– Поднимайте ваших людей и пристраивайтесь за нами, – распорядился Наливка. – Копать-то они умеют?..

На рысях прошли разрушенный поселок. Над тлеющими углями голосили старухи, редкие уцелевшие жители прятались под завалами. Никто не выскочил с хлебом-солью, никто не обрадовался залихватской песне. В деревне нечисть как следует потрудилась. Тучи мух кружились над изуродованными телами. Кое-где ноги и руки отдельно от тел валялись. До полусмерти напуганные псы тявкали из облезлых кустов, не решались вернуться на пепелища. Бесов, натворивших столько бед, не встретили. Разве что несколько дохлых, на обочине. Возле их черных трупов даже мухи не кружили.

Прошло еще два часа. Чем дальше удалялись от города, тем увереннее пели птицы. Листья и иголки уже не осыпались, тайга снова ожила. Зато показалась колючая проволока и шлагбаум с предупредительной надписью.

– Ваше благородие, никак четвертый острог видать!

– Есаул, командуйте привал, – Наливка ловко встал на седле, приложил к глазам бинокль.

Все точно. Посреди заросшей соснами котловины поднимались дымки, торчали вышки часовых и дюжина кирпичных труб. Слышался звонкий перестук, шум водяной мельницы и нестройное мужское пение. Эскадрон добрался до места назначения. Отсюда каторжан водили на гранитные карьеры и лесозаготовки. По проверенным данным, в четвертом остроге надрывались самые злостные враги петербургской власти. Здесь вкалывали и подыхали целыми семьями, без права на возвращение и переписку. Опальные купцы и фабриканты, не желавшие платить грабительские поборы, богатые фермеры, изнуренные продналогами, дезертиры и поджигатели. Короче, самые лучшие люди земли русской. И, судя по спокойному поведению часовых, по вкусным запахам кухни, нечисть сюда еще не добралась.

– Провода мы им перерезали, все исполнено! – Из подлеска прибежали тунгусы в мохнатых шапках, показали длинные лезвия и ножницы.

– Хорек, Золотуха, вы – налево. Шепелявый, Мухомор – берите своих людей, заходите справа. По нашему первому выстрелу атакуйте восточные ворота. Острожников не бить, остальных можно всех убивать. Понятно?

– Так точно!.. Сделаем!

Младшие командиры резво разбежались выполнять приказания. А у Степана снова сладко шевельнулось в животе. Все-таки здорово, когда есть вот такая власть – настоящая, а не кабинетная! На долю секунды у Степана в голове что-то дернулось, словно лопнул сосуд, возникло какое-то неприятное воспоминание. Майор потряс головой, силясь вспомнить, что же такое плохое произошло прошлой ночью. Кажется, что-то случилось дома? Кажется, у него была жена, и ее погубил проклятый президент Кузнец…

Наливка так и не вспомнил в точности про жену, а скоро некогда стало о глупостях рассуждать. Как и положено старшему, он выехал вперед и в сопровождении четверых казаков бодро поскакал к главным воротам каторжной тюрьмы. С воротных вышек его мигом заметили, подняли гвалт, защелкали затворами, но скоро успокоились.

– Кто таков будешь? – грозно спросили из-за железного листа. – Разве не видали шлагбаум? Тут закрытая зона, не положено сюда…

– Меня послал губернатор, – Наливка соскочил с коня, медленно пошел к воротам с листом в руке. – Я управляющий железной дорогой, меня послали к вам с отрядом, велено разгрузить четыре полные телеги с одеждой и харчем. Президент Кузнец скоро в наш край на бронепоезде приедет, будет ваш острог посещать. Так что велено всех в чистое переодеть, больных в городскую лечебницу забрать и к обеду мяса свежего доставить.

– Ни хрена себе, – задумались за воротами. – А нам ничего не говорили… А что у вас там, в Ебурге, творится? Вроде горит что, и стрельба?

– Дикари бузили, – не моргнув глазом, соврал Степан. – И ураган сильный. Ураганом повалило столбы, вы разве не слышали? У вас тоже ведь связи нету, верно?

– А ну погодь… стой там… – За воротами зашептались, затем другой, уверенный голос произнес хрипло: – Эй, кто ты там? Управляющий? Да я тебя знаю же… Братцы, это правда Наливка, он нам рельсы тянул… С тобой говорит комендант трудовой тюрьмы, капитан Мохнач. Так это ураган был? Какого черта мы сутки без связи сидим?

– Это был ураган, и будет снова. У меня бумага от губернатора, предписано, чтобы вы пустили меня с товаром и приняли на склад. А чтобы починить столбы поваленные, выделяйте мне сто человек в помощь. Самых крепких, на ремонт путей…

– А чего в первый острог не поехал? Там же ваши, местные сидят. Их губернатору можно пользовать…

– Так всех уже забрали, дорогу чинить перед бронепоездом, – убедительно соврал Степан Наливка.

Он своими ушами слышал, как папа Саничев отправлял людей в первую тюрьму, с приказом – никого в живых не оставлять. Да и правильно, заключенные там пакостные, из местных, надежды на них мало…

– Ладно, комендант, как хочешь. У меня телеграф работает. Я пишу губернатору и в Петербург, что ты в военное время, и заодно – во время бедствия, отказался помочь и не принял товар для острога…

В воротах отворилась калитка. Вышел высокий, с нашивками Трибунала, в серой шинели, с карабином.

– Ладно-ладно, не гунди, отпираем, – успокоился комендант. – Где там твои телеги?

Дальше все случилось очень быстро. Три груженые подводы вкатились в первый двор. Четвертая подвода, как будто случайно, застряла прямо в воротах. Рогожа на первой телеге откинулась. Из-под связок старых тулупов выскочили казаки атамана Шепелявого. Защелкали тетивы арбалетов. Часовые на четырех вышках не успели открыть огонь, все попадали мертвые. Часовых в будках у внутренних ворот закололи длинными пиками.

– Эй, измена! Измс. ахххр…

Схватившись за распоротое горло, упал лейтенант, начальник караула. Солдаты, помогавшие вытаскивать застрявшую телегу, обернулись, и… каждый получил в горло по короткой стреле. Комендант схватился за револьвер, но тут же откинулся назад с выпученными глазами. Лассо затянулось у него на шее.

– Живо все внутрь!

Со всех четырех телег попрыгали мужики с ножами, луками и арбалетами. Одни бесшумно полезли через окна караулки, другие стали отодвигать вторые ворота. Маленький бурят в халате бегом бросился назад, к повороту дороги, где поджидали главные силы заговорщиков.

Внутренние двери зоны отворились. В тот же миг эскадрон Наливки галопом ворвался в первые ворота. Раздались автоматные очереди – это ударили часовые с дальних вышек. Пули вспороли воздух совсем близко от плеча майора, но Степан только расхохотался. Он глядел, как за ноги на аркане волокут толстых охранников, и смеялся. Он стал гораздо храбрее и выносливее, чем раньше. Может, это оттого, что громадный Посланник прикоснулся к нему ночью? От Посланника странно пахло, как-то по-звериному, один глаз был у него замотан тряпкой, рожа волосатая и ноздри как у быка…

Больше ничего Наливка припомнить не мог, снова затрещало в висках.

– Налегай, братцы! На ножи их, сволочей!

– Режь душегубов! Режь гадов питерских!

По звуку первого выстрела одновременно пошли на штурм засадные отряды. Острог был окружен, у гарнизона не оставалось малейшего шанса прорваться наружу. Телеграфа и телефона их тоже лишили, а почтовых голубей уже лет семь как упразднили. Желтые дикари под командой атамана Золотухи окружили казармы и расстреливали всех, кто пытался высунуться. Стрелков на башнях ловко сняли снайперы.

Из столовой выскакивали темные фигурки, отстреливались на ходу. Их накрыли пулеметным огнем. Повылетали окна в столовой, в казарме. Затем в окна полетели бутылки с горючей смесью. Те, кто не сгорел заживо, выбегали с поднятыми руками, но их тут же добивали. Дольше всех держались караульные, охранявшие арсенал и склады техники. Выкурить их из крепких кирпичных бастионов оказалось непросто, осажденные огрызались из пулеметов, простреливали весь главный плац. Так продолжалось, пока буряты из отряда Шепелявого не подкатили к окошку арсенала огнемет. Караульные предпочли сгореть заживо…

Наливка, подбоченясь, въехал во внутренний двор. Тюрьма оказалась гораздо больше, чем он мог себе представить. По сторонам главной аллеи высились запертые кирпичные бараки, из окошек выглядывали то ли радостные, то ли напуганные каторжане. За бараками виднелась кривая почерневшая церковь и крепкие богатые дома охранников за отдельной проволочной стеной. Еще дальше находились механические мастерские. Блестели рельсы, на них готовились к погрузке сразу шесть вагонов с рудой. К открытым крышам вагонов вел насыпной пандус, на него вагонетки с породой вкатывали вручную.

Работа в зоне замерла при первых выстрелах. Многие заключенные под шумок пытались сбежать, но прорваться наружу не могли. Наливка приказал бегущих расстреливать. Остальных приказал выводить на плац и строить. И главных разбойников, кого найдут по спискам, отводить отдельно, чтобы прилюдно снять кандалы. Но кандалы и двери бараков оказались надежно заперты. Наружи работала только одна смена заключенных, человек триста.

Приволокли избитого коменданта. На его глазах зарубили двух помощников, еще троих офицеров расстреляли в домах и погребах, вместе с бабами и детьми. Майор четко выполнял приказ папы Саничева – гнобить все бесовское племя, до последнего колена!

– Сколько в остроге кандалыциков? Сколько по политике сидит? Сколько попов? – приступили к коменданту с огнем. – И где ваш начальник? Где главный тут?!

– Три… триста, – прохрипел полузадушенный комендант. – Не убивайте, пожалей детишек, а?.. Все скажу, сам цепи отопру. Триста кандальников, из опасных, а попов штук семьдесят, а по политике еще двести сорок наберется…

– Ваша благородь! Начальник тюрьмы утек, вчера ишо! – доложили разбойники, вернувшиеся из красивого особняка. – Все бросил и сбежал, даже деньги на полу!

– Вот сука! А ну, комендант, давай ключи! Ключи от бараков давай, сука! И от кандалов!

– Это парни Ивана Крапивы, – доложили Наливке, когда распахнулись двери первого барака. – Пять лет уже на руднике спину гнут. Засудили скоро, в Петербурге, за мелочь всякую. Люто Кузнеца ненавидят…

– Вот и прекрасно, – засмеялся майор. – Выводите атаманов первыми, дайте им стулья. Шепелявый, давай своих на прииски. Всех сюда собрать, понял? Все работы остановить!

Наливка сам не ожидал, что в четвертом остроге окажется так много каторжан. По спискам выходило больше трех тысяч, но многие валялись в тюремной больнице с разными хворями. Очень скоро выяснилось, что начальник довел до смерти без малого сотню человек – из тех воров, кто отказывался работать. От плохой еды и насекомых многие валялись с болезнями, каждый день буянов увозили на кладбище, кидали в яму с известью без крестов и надписей.

– Вот что, ребята! – обратился к угрюмым темным лицам новый большой начальник. – Мы пришли освободить вас! Кончилось времечко для Проснувшихся Демонов! Конец ихней власти!

Строй задвигался, заревел, зашумел.

– Атаманов – освободить! – приказал Наливка. Дождались, когда главные воры скинут цепи, когда им поднесут по кружке вина, куску мяса, пока переоденут чистую одежду, после чего выволокли на плац последних оставшихся в живых охранников – человек десять. Их тут же прилюдно зарубили под счастливые вопли собравшихся…

Выкатили вино из запасов тюрьмы, копчености, рыбу, картошку. Затем майору откуда-то принесли здоровенный жестяной рупор. С его помощью не пришлось сильно надрывать глотку.

– Ребята, слушай меня! – закричал Степан, привстав на стременах. – Сейчас наши друзья освобождают честных людей в первом и третьем острогах. Это здесь, недалеко… А завтра вы сами пойдете спасать своих братьев, что мучаются под пятой изверга! Вот что, ребята! Идти вам все равно некуда. Потому как война будет повсюду. Война тех, кто за изверга-президента стоит, и всех прочих русских людей. Глядите, это знамя! Знамя нашего полка, знамя нашей Уральской республики… Каждый, кто хочет идти с нами, пусть целует знамя и повторит слова клятвы. Тому дадим форму, дадим паек жирный, оружие и пенсию. Тому забудем все грехи и дадим новый паспорт…

Он выкрикивал простые, жестокие, но справедливые слова. Шеренги каторжан застыли, внимая с восторгом и недоверием.

– …каждый, кто честно прослужит и в борьбе себя покажет три года, получит на вечные веки надел земли, поле, и лес, и скотину, и заемные деньги на хозяйство… Каждый, кто прослужит честно пять лет, получит дом в городе и заемные деньги на лавку или какое иное дело… Все прежние законы и поборы отменяются! Все прежние грехи забыты!

К полковому черному знамени уже выстроилась очередь. Целовали, клялись, скидывали в костер завшивленные робы и штаны, обряжались в форму. Вокруг жгли другие костры, запекали картошку, плясали, обнимались с освободителями, недоверчиво слушали рассказы о восстании, о нападении на город летучих бесов. Многие на волю выбраться и не мечтали, ибо в четвертом остроге содержали самых закоренелых врагов государства.

– …Кто желает нас покинуть – скатертью дорожка! – гремел Наливка. – Проваливайте, но помните! Вокруг – тайга, и вы для нас – волки! Кто на воровстве попадется – будем убивать. В город побежите? Давайте, бегите, поглядим, кто из вас до утра доживет…

Спустя два часа Степану доложили. Две тысячи восемнадцать человек записались в войско Уральской республики и приняли присягу. Шестьсот одиннадцать человек не соблазнились службой, ринулись в леса.

– Неужто отпустить их? – нерешительно спросил у начальства Шепелявый.

– Пусть проваливают, – усмехнулся Степан. – Они сдохнут от голода в лесах. А в городе их сожрут бесы…

– Куда нам теперь, ваше благородие?

– Стройте людей. Идем к мосту. Забирайте с собой все съестное и все, из чего можно сделать палатки. Будем разбирать пути. Будем строить завалы на дорогах. Будем валить лес. Чтобы враг не пробрался к нам.

Еще спустя час зона запылала. С этим Наливка ничего не мог поделать. Счастливые арестанты на радостях уничтожали все, что связывало их с неволей. В мастерских и на шахте нашли еще пятерых солдат из охраны. Их связали и сожгли заживо. И с этим Наливка не стал бороться – он волновался только за то, чтобы вовремя выполнить приказ папы Саничева и не подвести Посланника. Почему-то Посланника он боялся больше всего…

– Ваше благородие, прикажете здесь начинать? – Молоденький урядник крутился на бешеной лохматой лошадке. У самого – глаза преданные, так и ест начальство!

– Да, с богом, начинайте, – Наливка очнулся от раздумий, хлестнул коня плеткой и помчался вдоль насыпи.

Он и при прежней власти был немаленьким начальником, но только теперь понял, насколько его не уважали. Вот сейчас – триста сабель под его командой и почти тысяча штыков, все верны, как псы, что со щенячьего возраста им выкормлены. И это не какие-то глупые дикари, с которыми приходилось глотку рвать. Эти парни – железные бойцы! Теперь Наливка понял, как ему повезло. И впредь повезет еще больше, когда получит свои двести гектаров пашни, и заводы сахарные, и стада, что раньше холуям Кузнеца принадлежали. Уж он тогда развернется, он им покажет!.. И бабу новую заведет – любую, и не одну, а сколько пожелает!

– Есаул, расставьте людей двумя шеренгами! Через три шага друг от друга! С обеих сторон от насыпи. Сменяться каждые полчаса.

– Слушаюсь! А ну, строиться живо, паучье семя! Степану показалось, что стало темнее. Неровная полоса тьмы на востоке приблизилась. И вместе с ней приблизился холод. Или ему только так показалось? Нет, наверное, показалось, просто много очень мест, где тайга горела. Вот и застилает небо черным дымком…

– Всех командиров – ко мне!

С подвод десятники начали раздавать лопаты. Не прошло и десяти минут, как работа закипела. Сотни ломов зазвенели о плотный щебень. Сотни лопат откинули в канаву первые порции песка. Запели пилы, вгрызаясь в просмоленное дерево столбов. На полотне тем временем раскручивали гайки, раскачивали ржавый крепеж. Мужики забивали костыли для временной штабной палатки. Понесло жареным мясом и супом от полевых кухонь. Застучали и в лесу топоры.

– И – раз, ииии – два! Вали ее, посматривай!

– Быстрее, ребята, до темноты землянки еще нарыть надо!

Степан в сопровождении денщика, адъютанта и двух посыльных, не торопясь, ехал вдоль железнодорожной насыпи. Тер ладонью тавро на крупе коня, не веря своему быстрому возвышению. Конь был дорогой, настоящий донской скакун из конюшни губернатора. Но губернатора вечером шлепнули, как верного холуя Кузнеца, и сынков его двоих на воротах повесили. Один, правда, успел сбежать, гаденыш… А коней и прочее награбленное добро – честно раздали служилым людям.

– Что там такое, матерь божья?

– Заткнись, дурья башка, не поминай святых всуе…

– Да вон, тама, над горой…

Степан обернулся, приложил ладонь козырьком ко лбу. Снова ощущение надвигающейся беды… Ценный жеребец, стоивший целое состояние, вздрагивал под седоком, хрипел, кусал удила. Боялся чего-то, хотя вокруг ни зверя дикого, ни крови. Одно лишь редколесье болотистое, да тысячи вчерашних каторжан с лопатами. Под копытами хрустел ковер из свежих иголок. Со стороны Волчихинского водохранилища поднимался подозрительно плотный, темно-серый туман. Туман полз, пожирая тайгу.

– Раскачивай, братцы! И – раз, и – два, взяли!

– А ну, навались! Круши ее, ломай! Не оставим дорог для супостатов!

Первая секция оторванных рельсов, вместе со шпалами, дрогнула и поползла вбок. Мужики набежали, как муравьи, просунули ломы под рельсу, налегли разом.

– Па-аберегись, братва!

Вторая секция рельсов сдвинулась с места. На насыпи образовалась дыра. Возле ливнестока саперы закладывали взрывчатку. Упали первые столбы, потянув за собой телеграфную проволоку. Проволоку уже наматывали на деревянную бобину. Большая партия бывших зэков под командой атамана Золотухи валила лес и сколачивала противотанковые ежи. Наливке уже четырежды докладывали, что каторжане бегут, но он только отмахивался. Не беда – на место сбежавших являлись другие. Привлеченные грохотом, выбирались из лесов напуганные деревенские жители, словно цыплята спешили на зов мамки.

Степан разложил на походном столе карту, вскрыл пакет, доставленный из штаба. Перечитал трижды, не веря своим глазам. Его эскадрону и примкнувшим разбойникам вменялось разрушить три железнодорожные ветки на узлах Хрустальная и Решеты, взорвать две сортировочные станции и устроить завалы на двух шоссе. Кроме того, предстояло поджечь лес в указанных точках. Поджечь хранилище сухого леса, готового к сплаву и погрузке в вагоны. Уничтожить все, что бывший управитель с таким трудом создавал.

Степан Наливка не сомневался в правоте новой власти, но что-то ему мешало принять все команды сразу, оптом. Разобрать путь, выкинуть рельсы, поджечь шпалы – это еще куда ни шло, это можно потом восстановить. Но поджигать тайгу и деревни?!.. Что же это будет? Ведь сам Хранитель таинств, лесной колдун Прохор был ночью среди заговорщиков. Ведь это неслыханное дело, чтобы Хранитель согласился с поджогами… Однако лес горел. И не только лес. Горели склады, штабеля бревен у Исети, кто-то вылил в реку масло или другую горючую жидкость…

Словно конец света наступал.

Наливка в сильный бинокль прекрасно различал, как неутомимые языки пламени разбегаются от горящего Ебурга, захватывают деревни и, никем не останавливаемые, ползут на запад и на юг. На север, в сторону деревень Качалыциков, пожары не продвигались.

«Что же будет?.. – повторил про себя Наливка. – Рельсы поломать – полбеды. Нам оно ни к чему, чтобы Проснувшийся Демон до нас добрался, пока все силы на Урале не соберем… Но тайгу-то жаль, как бы беды не вышло…»

– Ваше благородь, часовые стреляли. Вроде бесов летучих снова видели! Прикажите костры разжечь, темнеет, однако…

Наливка с трудом очнулся от тяжких мыслей, разрывавших напополам его воспаленный мозг, и отдал нужные распоряжения. Вокруг места работ запылали костры. Но ни сотни висельников, трудившихся в поте лица, ни те, кто гордо разъезжал вдоль линии работ на сытых конях, не знали, что за ними наблюдают сверху.

На плоской вершине ближайшей горы, в буреломе, бездымно полыхал костер. Возле огня свежим, непрожаренным мясом лакомились четверо. Точнее – трое, а четвертый стоял в сторонке, наклонив голову, исподлобья разглядывал излучину реки и суетившихся «насекомых». В сторонке исходила паром выпотрошенная туша оленя.

– Эй, Бык, иди свежанинки отведай, – голос от костра прозвучал как сиплое карканье. Он принадлежал высокому мужчине с изогнутой шеей, чем-то похожим на старого лебедя. – Иди, а то без тебя оленя сожрем… Небось забыл уже вкус кровушки свежей, а?

Тот, кого назвали Быком, обернулся. Одного глаза у него не было, вытянутое вперед лицо сильно походило на волосатую бычью морду, кривые клыки торчали из черных мокрых губ. Широкая меховая шапка, какие обычно носят бурятские шаманы, едва налезала на пятнистый лоб.

– Я не хочу мяса… – невнятно прогудел он. – Я хочу вернуться к Хозяину… Не хочу снова идти к вонючим людишкам… Они готовы убить все вокруг себя за серебряные погоны и новую лошадь. Ненавижу их…

– Это точно… Эти дураки продадут мать родную за погоны, – заухал второй, невероятно похожий на сову. Он ступал криво, подволакивал левую ногу, но глубоко посаженные, цепкие глаза излучали огонь. Сова вырвал с вертела кусок кровоточащего мяса, подкинул в воздух и проглотил, не прожевывая. Его распахнутый рот на секунду стал похожим на громадный клюв. – Эти глупые людишки думают, что могут убить нас, ха-ха-ха… Никто не может победить нас, потому что с нами – Хозяин…

– Они едва не убили меня в Петербурге, – пожаловался Бык. – Я не выполнил приказ Хозяина… Я не смог обрюхатить жену Кузнеца…

– Теперь это неважно. Теперь важно одно – раскачать землю как можно сильнее, – довольно заурчал Лебедь. – Теперь они зовут тебя Посланником и верят, что тебя послал их боженька, хе-хе… Ешь мясо и ступай к ним. Конец уже близок…