355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виталий Забирко » Путевые записки эстет-энтомолога » Текст книги (страница 7)
Путевые записки эстет-энтомолога
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 20:12

Текст книги "Путевые записки эстет-энтомолога"


Автор книги: Виталий Забирко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 2

Хирург, трансплантировавший мне жабры по заказанному образцу, был землянином. Грузным, рыхлым, страдающим одышкой в разреженной марсианской атмосфере, а потому, наверное, вечно хмурым и всем на свете недовольным. Когда я попытался мягко намекнуть, что при его профессии давно пора сменить легкие, он более обычного помрачнел и пробурчал, что как в старину сапожники ходили без сапог, так и сейчас хирурги не пользуются услугами своих коллег. А затем, во время осмотра швов и тестирования жабр, пустился в долгие занудные объяснения, насколько вредна трансплантация. Особенно, если вживляются органы, предназначенные для среды, губительной для человека, и, что еще хуже, когда эти органы вживляются временно. Последствия, вызванные адаптацией чужеродных органов, а затем их отторжением, могут привести к такой разбалансировке организма, что потребуются годы лечебных процедур для восстановления нормальной жизнедеятельности.

В конце концов я не выдержал нудных нотаций и раздраженно оборвал хирурга на полуслове:

– Вам не кажется, что подобными сентенциями вы подрываете авторитет своей профессии? С такими воззрениями нужно не трансплантацией заниматься, а быть активистом Комитета статуса человека, выступающего за категорический запрет даже маломальских изменений биологической сущности Homo sapiens.

Против ожидания, резкая отповедь не обидела хирурга. Наоборот, я впервые увидел на его лице подобие улыбки. Немного снисходительную грустную усмешку умудренного житейским опытом человека.

– Возможно, вы и правы, – проронил он со вздохом. – Наверное, когда-нибудь я сменю профессию. Не напрасно около шестидесяти процентов штатных сотрудников Комитета статуса человека бывшие медики с большим стажем практической работы. Слишком много нам известно об искусственных мутациях, и мы, как никто, понимаем, что насильственное изменение естественной эволюции Homo sapiens может завести в тупик, из которого нет возврата.

Я благоразумно промолчал, предпочитая не втягиваться в дискуссию. Жизнь у меня одна, мой организм – моя личная собственность, и как я с этой собственностью поступаю – сугубо частное дело. Человеческая жизнь тем и отличается от животного существования, что предусматривает активный поиск за пределами своих возможностей, но мало кто из людей это понимает, предпочитая спокойное существование на уровне амебы. Замкнуться в своем мирке, где всех удовольствий – есть, спать, плодиться и беречь здоровье, – не для меня.

Нейрохирургом, вживившим мне под ногти безымянных пальцев дублирующие друг друга молекулярные биочипы и подключившим их к нервной системе, был целитерец, хотя я бы поостерегся относить его как биологическую особь не только к медлительным аборигенам Целитеры, но и вообще к какой-либо расе. Дело в том, что, в отличие от земного коллеги, он был ярым поборником трансмутации и настолько перекроил свое тело, что от целитерца в нем осталось не более десяти процентов. И это при всем при том, что на Целитере строжайшим образом соблюдается кодекс сохранения вида в неприкосновенности. Но, как говорят, в семье не без урода. Он сменил целитерское гражданство на межгалактическое и тем самым освободился от моральных обязательств перед своей родиной. Трансмутация его организма имела несколько однобокую направленность – недовольный тем, что при общении с другими расами он чересчур медлителен, нейрохирург занялся усовершенствованием своей нервной системы и достиг поразительных результатов. Я даже не могу описать, как он выглядел – движения нейрохирурга по палате напоминали размытое мельтешение крыльев колибри, так что нельзя было разобрать, где именно он находится. Говорил он тоже на запредельной скорости, отчего слова сливались в непрерывный писк, и смысл сказанного доходил до меня через пятое на десятое. К счастью, отвечать на его вопросы не требовалось, нейрохирург обладал способностью читать мысли по физионоторике, и лишь изредка, когда я вообще ничего не понимал из скорострельного писка, рефлекторные ответы моего тела ставили его в тупик. Тогда он на несколько мгновений застывал напротив койки, замедлял темп речи, и я, наконец, мог видеть размытое в пространстве лицо целитерца с синюшным большим носом и выпученными глазами. При этом его тело продолжало мельтешить, вызывая иллюзию, будто у нейрохирурга не менее двух десятков пар рук и ног. Может, так оно и было – когда он прикреплял к моему телу датчики, создавалось впечатление, что это делается единым шлепком; а может, и нет – при такой скорости движений он вполне мог обходиться одной парой рук.

При каждом своем посещении он уговаривал меня то подсоединить биочипы напрямую к мозгу, то вживить их на постоянной основе, то расширить оперативную память, но я непреклонно стоял на своем – спустя месяц биочипы должны безболезненно прекратить функционирование и рассосаться. Столь радикальное отношение к усовершенствованию своих способностей тоже было не по мне – человек во всем должен оставаться человеком и выделяться среди себе подобных только яркой личностью, иначе общество его не примет. Вряд ли кто восхищался способностями нейрохирурга-целитерца, вряд ли у него были друзья – а самосовершенствование ради себя самого, как я считаю, пустая трата сил и времени. Амбиции человека приносят Удовлетворение только тогда, когда плоды его достижений вызывают восхищение у окружающих. Иначе жизнь превращается в бессмыслицу. А как, скажите, можно не то что восхищаться, а поддерживать отношения с сумасбродным целитерцем, когда в результате гиперускоренного метаболизма от его тела за три версты тошнотворно разит потом?

На третий день после завершения операций я связался с Мальконенном, чтобы проконтролировать, как он выполнил мои указания.

Мальконенн был пьян до невменяемости. По последним сведениям, почерпнутым из видеожурнала «Мир крелофонии», я знал, что он напрочь разругался со своим продюсером, однако не предполагал, какие последствия вызовет разрыв их отношений. Видимо, дела Мальконенна на ниве крелофонии шли совсем плохо, если он ударился во все тяжкие, глуша свою несостоятельность наркотиками и спиртным. Но если логически поразмыслить, то иного и не следовало ожидать. Только в больном воображении могла возникнуть бредовая идея создания крелофонических композиций на основе пения диких занзур. Так что винить нужно было не его, а себя самого, польстившегося на внушительный гонорар.

На мои вопросы, послал ли он астрограмму, подтверждающую его участие в выставке древнего искусства Земли на Раймонде, и согласован ли срок прибытия на виллу экспертов страховой компании, Мальконенн лишь глупо хихикал и бормотал нечто невразумительное. А затем вдруг начал заплетающимся языком с воодушевлением объяснять, как он оборудовал пещеру внутри скальных пород астероида для содержания занзур в практически естественных условиях. Когда я это услышал, волосы на голове зашевелились. Не знаю, как сдержался и не наорал на Мальконенна, но связь с ним мгновенно оборвал.

С полчаса я не находил себе места. После подобных заявлений открытым текстом в эфире на моем плане можно было ставить жирный крест. Какого черта я связался с этим идиотом?! Надо же так опростоволоситься! Сколько сил потрачено на подготовку, плюс две хирургические операции – и все насмарку… С таким заказчиком нужно немедленно рвать отношения, пока я не очутился за решеткой.

Однако, поостыв, я все-таки решил продолжить начатое. Слишком далеко зашел, чтобы останавливаться на полпути. К тому же, несколько раз прослушав запись нашего разговора, я немного успокоился. Диалог получился чрезвычайно туманный и понятный только посвященному во все детали. А таких людей было всего двое – я и Мальконенн. Как ни пытался крелофонист произнести слово «занзу-ры», кроме шипения, у него ничего не выходило, и Тотт заменил «занзуры» на пьяное «птышки». А под «птичками» и обустройстве их жизни на межпланетной вилле можно понимать что угодно, особенно в фривольном смысле. Мало ли в эфире Солнечной системы частных бесед на отвлеченные темы… Но про себя твердо решил: случись еще одна подобная выходка со стороны Мальконенна, и я разорву контракт. О чем и уведомлю заказчика при первой же очной встрече без посторонних ушей.

Пока же я проделал со своим клиентом то, что при любых иных условиях было бы неосуществимым. Дистанционно повлиять на работу системы жизнеобеспечения автономной космической виллы невозможно – фильтры функциональной защиты отсекут любую информацию извне, которую сочтут вмешательством в действия этой системы. Но меня на станции «Пояс астероидов-VI» поджидала яхта Мальконенна – неотъемлемая биоэлектронная ячейка сложнейшего организма современной космической виллы, настроенная на подчинение моим командам, – поэтому отдать соответствующие распоряжения через ее рецепторы было хоть и сложным делом, но вполне реальным. Конечно, серьезно повлиять на систему жизнеобеспечения через рецепторы яхты я бы все равно не смог, однако благодаря вживленным под ногти биочипам сумел-таки выбрать приемлемый вариант и через блок врачебного надзора ввел запрет на предоставление хозяину алкогольных напитков. Поскольку это обосновывалось медицинским предписанием, то подобное распоряжение Мальконенн сам отменить не мог – нужно было вызывать системотехника. Таким образом я «убивал двух зайцев»: приводил Тотта Мальконенна в трезвое состояние и одновременно проверял на слабохарактерность. Если он вызовет ремонтную бригаду системотехников, я откажусь от выполнения заказа. С людьми, на которых нельзя положиться, дел лучше не иметь. Ни в обыденной жизни, ни тем более в экстремальных ситуациях.

На шестой день я выписался из клиники, хотя показания по вживлению жабр еще не достигли оптимума. Хирург пытался воспрепятствовать моему решению, уговаривая остаться под квалифицированным наблюдением еще пару дней физиомоторика, во избежание нежелательных эксцессов, но меня поджимали сроки. То ли Мальконенн с пьяной головы неправильно понял мои указания, на какой день нужно вызвать экспертов страховой компании, то ли устроители выставки на Раймонде спешили побыстрее заполучить экспонат, пока непредсказуемый в своих решениях крелофонист не передумал, но экспертная группа и охрана для сопровождения ценного груза прибывала на виллу «Выеденное яйцо» сегодня.

Я терпеливо выслушал все наставления хирурга, как вести себя в ближайшие дни, какие препараты принимать и что делать, если раньше срока появятся признаки отторжения жабр. Надеюсь, что землянин, в отличие от целитерца, не умел читать мысли по мимике пациента, так как я, пожимая ему при расставании руку, страстно пожелал больше никогда в жизни не встречаться с этим занудным человеком. И если потребуется реабилитация после отторжения жабр, соглашусь на любой госпиталь, кроме марсианского.

Прощание же с нейрохирургом вообще нельзя назвать прощанием. Он вихрем подскочил ко мне в коридоре клиники, на мгновение завис напротив, пискнул что-то и тут же умчался радужным мельтешащим смерчем, окутав меня напоследок тошнотворным облаком пота. Только благодаря вживленным биочипам я смог расшифровать его последнюю тираду – целитерец с непререкаемым апломбом заявил, что запах его пота адаптирован под наилучшие духи Целитеры, и потому мне никогда не понять всей прелести и изысканности этого аромата. От такого наглого заявления я опешил, а затем страстно захотел на мгновение обрести ту же скорость движения, что и нейрохирург, догнать его и с не меньшим апломбом посоветовать восстановить свое первоначальное гражданство, возвратиться на родную планету и там охмурять «божественным» ароматом целитерок, поскольку для всех остальных гуманоидов этот запах сродни смраду гниющих отбросов. Было у нас с целитерцем кое-что общее – низкий уровень толерантности. Но у цельных натур так и должно быть. Те, кто комплексует, извиняется, испытывает угрызения совести, обращает излишнее внимание на чужое мнение, идут к своей цели окольными тернистыми тропами и почти никогда не достигают ее.

В этот раз Тотт Мальконенн ждал меня на причале. Был он трезв, и, пока яхта швартовалась, я наблюдал на экране за его тщедушной фигурой, всем своим видом выражавшей раскаяние. Выглядело раскаяние весьма натурально, однако, зная артистические способности Мальконенна, я не очень-то верил в его искренность. Артист он первоклассный, но, на его беду, талант исполнителя и талант композитора слишком разные вещи. На его беду мне было наплевать, однако то, что он чувствовал себя виноватым, обнадеживало.

Когда диафрагма люка с треском распахнулась, Мальконенн с излишней поспешностью устремился ко мне, протягивая руку и сконфуженно отводя глаза в сторону.

– Здравствуйте, Бугой! – наигранно весело воскликнул он. – Надеюсь…

Он мазнул по мне взглядом и осекся. Лицо изумленно вытянулось, протянутая рука застыла в воздухе.

– Вы… Вам нехорошо?

Его реакция была предсказуема. Я видел себя в зеркале – безобразный горб на спине, лицо отекшее, бледно-желтушное, черные круги под глазами. И таким мне предстояло быть полтора месяца.

Дикий коктейль человеческой крови и плазмы гидробионта Раймонды представлял серьезное испытание для печени и почек, поскольку медикаментозные ингибиторы защищали внутренние органы от вредного воздействия инородной плазмы лишь на девяносто восемь процентов. И этого соотношения приходилось строго придерживаться, так как при ста процентах защиты наступало отторжение имплантанта.

– А как себя чувствуете вы? – спросил я, пожимая повисшую в воздухе руку Мальконенна. – Похмелиться не хочется?

Мальконенн сник, попытался выдернуть руку, но я держал ее крепко.

– Что вы, право… – смущенно пробормотал он. – Ничего страшного в конце концов не случилось…

– Случится, – мрачно пообещал я. – Еще одна подобная выходка с вашей стороны, и наши договорные отношения будут разорваны. С уплатой вами всех обусловленных договором компенсаций. Если потребуется, то и через суд.

При упоминании о суде Мальконенна передернуло. Больше всего он боялся огласки. Для моей репутации суд тоже был ни к чему, но крелофонист прекрасно осознавал, что это отнюдь не поставит крест на моей карьере. Слишком я независим в своей области, чтобы превратиться в изгоя. Для него же огласка означала бы полный крах.

– Зачем же так сразу – суд… – забормотал он. – Даю слово, что, пока вы будете на Раймонде, я ни грамма в рот не возьму и носа с виллы не высуну до вашего возвращения.

Он попытался заглянуть мне в глаза, но тут же отвел взгляд. Нехороший у него был взгляд, неискренний, но я ему поверил. У чересчур эмоциональных натур внешняя реакция редко совпадает со словами.

– И все это время не будете отвечать ни на чьи звонки, кроме моих, – сказал я.

– И все это время не буду отвечать ни на чьи звонки, кроме ваших, – эхом откликнулся Мальконенн.

– Даже если продюсер предложит вам сверхзаманчивые гастроли.

Это был удар ниже пояса. Третьеразрядному крелофонисту никто не предложил бы и низкосортного турне.

– Даже… – по инерции продолжил Мальконенн, но тут до него дошел иезуитский смысл моих слов, горло у него перехватило, он напрягся, медленно поднял голову.

– Обещаю, – процедил он, с ненавистью глядя сквозь меня, – что все это время проведу как отшельник и не поддамся ни на какие соблазны.

Получилось излишне патетично, но, учитывая его богатый сценический опыт, наложение театральных штампов на обещание не следовало принимать за ерничанье.

– Договорились, – ровным голосом произнес я и наконец-то отпустил его руку. – Помогите перенести багаж на причал – мне после операций нельзя поднимать тяжести.

Мальконенн нырнул в люк яхты и один за другим вынес на причал три объемистых баула. Последний, наиболее тяжелый, он не смог поднять и волоком протащил по настилу.

– Оставьте тут, – распорядился я. – Незачем переносить в дом, а затем обратно. Когда, кстати, прибудет катер с экспертами?

– Через полтора часа, – отдуваясь, выдохнул Мальконенн. – Что у вас в баулах?

– Снаряжение.

– Да? И для…

– Меньше будете знать, крепче будете спать! – оборвал я его на полуслове. – Кстати, снаряжение сделано по спецзаказу, и расходы превысили первоначальную смету.

– Я доплачу, – быстро согласился Мальконенн, чем приятно удивил меня. Когда мы расставались неделю назад, я посчитал его за скареда. Оказывается, не все так просто – дурман наркотиков и спиртного вызвал у крелофониста манию меркантильности, у иных буйство. Трезвый Мальконенн нравился мне больше.

– Идемте, – смягчил я тон. – Не торчать же нам на причале в ожидании экспертов полтора часа. К тому же экспертизу экспонатов положено проводить в здании.

В котловине был поддень. Искусственное солнце стояло в зените, перегретый песок источал жар, и рассеянная тень от куцых крон корабельных сосен не спасала от зноя. Пока мы шли по тропинке до коттеджа, я изошел потом. После недели пребывания в статичных условиях госпиталя пять минут на жаре на фоне общей послеоперационной слабости вызвали дурноту, и мне было не до красот долины. Поэтому, как только мы оказались в прохладе комнат, я упал на диванчик в первом же зале, достал баллончик с аэрозолем и, расстегнув ворот, брызнул за шиворот хорошую порцию двухпроцентного формальдегида. Жабры обожгло, меня передернуло, а затем по телу начала разливаться блаженная истома. Главное, не переусердствовать с формальдегидом: то, что для жабр – основа жизнедеятельности, для человеческого организма – яд.

Мальконенн наблюдал за моими действиями со странным выражением брезгливости и одновременно сочувствия на лице.

– Еще не адаптировался, – кисло усмехнулся я. – С вашего позволения я прилягу?

– Да-да, – спохватившись, озабоченно засуетился он. – Укладывайтесь… Подушку дать?

Я слабо отмахнулся, осторожно лег боком на диванчик, вытянулся и пододвинул под голову съемный надувной подлокотник. Как минимум месяца полтора спать и отдыхать, лежа на спине, мне заказано.

Мальконенн бесцельно прошелся по залу, остановился и нерешительно посмотрел на меня.

– Что? – спросил я, преодолевая слабость.

– Вы говорили о счетах… Перерасход за спецснаряжение…

Я тяжело вздохнул. Начинается! Неужели передумал оплачивать? Недавнее приятное удивление по поводу готовности крелофониста все оплатить сменилось досадой.

– Нет-нет, – понял меня без слов Мальконенн. – Не в том смысле… Мне нужны счета, чтобы перечислить деньги…

– Придут электронной почтой, – пробормотал я, прикрывая веки. После аэрозольного шока меня охватила сонливость. – Если уже не пришли…

– Ага, ага… – закивал Мальконенн и вновь бесцельно заколесил по комнате. – Не хотите посмотреть, как я оборудовал грот для занзур? – предложил он.

–Нет.

– Тогда чем будем заниматься?

– Ничем. Ждать прибытия экспертов, – не открывая глаз, ответил я.

Ждать Мальконенн не умел, но, к счастью, тревожить меня больше не стал. Бродил по залу, шумно вздыхал, несколько раз присаживался в разные кресла, кажется, пытался слушать через наушники крелофонию… Точно не помню, веки я разлеплял редко, к тому же немного вздремнул.

Очнулся я по синхронной команде вживленных биочипов секунд за десять до сообщения системы жизнеобеспечения виллы, что катер с экспертами страховой компании причалил к створу. Я лишний раз убедился, насколько биочипы незаменимы для моего предприятия, но тем не менее вживлять их навечно не собирался. И никакому нейрохирургу меня в этом не переубедить.

– Надо идти встречать! – встрепенулся Мальконенн, вскакивая с кресла.

– Ни в коем случае, – охладил я его пыл, неторопливо садясь на диване. – Оставьте эмоции для своих концертов, а сейчас сыграйте роль солидного коллекционера антиквариата, который оказывает огромное одолжение, предоставляя экспонат для выставки на Раймонде. Нельзя показывать свою заинтересованность, иначе вашу нервозность примут за желание получить хорошие деньги, а это в среде коллекционеров считается дурным тоном. К тому же не хочу, чтобы кому-нибудь из экспертов закралось в голову подозрение об иных целях, преследуемых хозяином. Поверьте, большинство экспертов прекрасные миелосенсорики и фальшь в поведении улавливают мгновенно.

– Я постараюсь, – взял себя в руки Мальконенн.

– Уж будьте добры, – не удержался я от язвительной улыбки и получил в ответ испепеляющий взгляд. Сразу стало понятно, что после окончания Дела наши пути —дорожки разойдутся навсегда. И к лучшему.

В комиссию входили пять гуманоидов. Пока они шли по лесной тропинке к коттеджу, Сезам показал их в окне крупным планом и представил каждого. Распорядитель выставки раймондец Теодор Броуди, маленький, лысенький толстячок с рыжими бакенбардами, в старинном черном сюртуке с длинными Фалдами и таком же старинном цилиндре, шагал впереди процессии. Он был единственным, кто более всего походил на человека, хотя именно раймондцы имели к гуманоидам весьма спорное отношение. За ним следовали двое похожих друг на друга, как зеркальные копии, ионокцев – Эшпертер Ай и Эшпертер Эго, эксперты страховой компании. Худые, как жерди, в белых хитонах, с бритыми головами и постными выражениями на лицах, ионокцы были больше, чем обыкновенные близнецы. Несмотря на биологическую независимость тел, их сознания настолько тесно взаимодействовали между собой, что отдельно, как особи, они существовать не могли. Я уже и не помню, сколько раз выставлял свою коллекцию экзопарусников на выставках, которые обслуживали разные страховые компании, но всегда экспертами были ионокцы. Об их честности, неподкупности и скрупулезности в делах ходили легенды. Лед мог стать горячим, но ионокец продажным – никогда. Замыкали группу двое шестируких хейритов, в форме межгалактической службы безопасности с сержантскими погонами – Абрикар Кроузи и Транкар Бракан, которые несли как портшез переносной сейф для особо ценных грузов. Хейриты прекрасные телохранители, с великолепной реакцией, однако их присутствие вызвало у меня легкую оторопь. Я недоуменно вскинул брови и посмотрел на Мальконенна.

Крелофонист никак не воспринял мое недоумение. То ли был в курсе, кому поручена охрана песчаникового изваяния, то ли просто не понимал меня. Привык, что во время гастролей его охраняли хейриты, и даже не подозревал, насколько для данного случая они неуместны. Впрочем, меня это не касалось. Имена хейритов я тут же забыл – зачем мне близкое знакомство с рядовыми охранниками? – личное имя ионокцев-антиподов Ай и Эго тоже почти мгновенно выветрилось из памяти, зато имя раймондца я постарался запомнить. С ним предстояло работать, причем в том направлении, о котором распорядитель выставки и не подозревал.

Церемония передачи экспоната – весьма рутинная процедура, расписанная по минутам и ролям, почти как вручение верительных грамот. Не столь торжественная, но столь же нудная. Все проходит согласно протоколу. Вначале Сезам представил присутствующих друг другу (хотя уверен, что информацию о нас с Мальконенном члены комиссии получили, еще находясь на своем катере), затем распорядитель выставки раймондец Теодор Броуди начал медленно, с чувством, с расстановкой зачитывать условия договора, написанного излишне высокопарным слогом. После каждого пункта он останавливался, попеременно посматривал то на меня, то на Мальконенна и продолжал чтение только после моего утвердительного кивка. Мальконенн же, памятуя мои наставления, ни разу не удостоил Броуди не то что словом, но и взглядом. Сидел, развалясь в кресле, с насупленным, отсутствующим видом, будто все происходящее его не только не касалось, но и было в тягость. Этакий парвеню, что отчасти почти так и было, поскольку как ценитель раритетов Мальконенн представлял собой полный ноль.

Наконец Броуди закончил чтение договора, и в зал вкатилась кибертележка с установленным на предметном столике изваянием царицы Нэфр'ди-эт. Я натянул на руки стерильные перчатки, снял прозрачный колпак, аккуратно взял скульптуру с подставки и протянул ее Броуди.

И тут я увидел его лицо. Теодор Броуди, распорядитель выставки древнего искусства Земли на Раймонде, существо, которое лишь с большой натяжкой признавали гуманоидом, стоял передо мной соляным столбом, во все глаза зачарованно уставившись на скульптуру. Воистину, нет пророка в своем отечестве! Мы с Мальконенном, плоть от плоти Homo sapiens, наследники земной цивилизации, с прохладцей, мягко говоря, относились к своим историческим ценностям. Поэтому столь искреннее и неподдельное восхищение земным раритетом вызвало у меня негативную реакцию. Я отнюдь не расист, в обществе каких только экзотических гуманоидов мне не приходилось бывать, но сейчас ощутил неприятное чувство, почти сродни омерзению, словно какая-то бородавчатая жаба из гнилого болота рассматривала мои интимные части тела, пытаясь по ним определить уровень интеллекта.

– Возьмите, – с излишней сухостью в голосе сказал я.

Броуди не услышал, продолжая зачарованно смотреть на скульптуру. Ничего общего с жабой в раймондце не было, наоборот, он был точной копией человека – маленького, пухленького, добродушного с виду, – но ощущение омерзения не проходило.:

– Броуди! – громче сказал я, и раймондец наконец очнулся.

– Ах, да, простите… – Он поспешно выхватил из кармана сюртука такие же, как у меня, перчатки, напялил на руки и с крайней осторожностью, будто стеклянную, принял скульптуру. – Огромная честь не только созерцать, но и держать в руках это… это… сокровище… чудо…

Броуди запинался, всем своим видом выражая смущение и благоговейный трепет перед древним экспонатом, но в глубине бегающих глаз раймондцая таилось что-то темное, инородное, отталкивающее.

Будь он человеком, я с уверенностью сказал бы, что Броуди врет, но… Я не специалист по внеземным формам жизни и уж тем более по физиогномике псевдогуманоидов. Оценочные критерии человеческого поведения для них не подходят. Например, внешний вид паукообразного сектелида приводит человека в дрожь, а его отрывистый трубный глас и грозное щелканье зазубренных жвал во время разговора вызывают ощущение, что сектелид готовится на вас напасть, разорвать на части и тут же употребить в пищу. На самом деле миролюбивей и безобидней существа во Вселенной не найти. Возможно, так было и с глазами раймондца. И то, что мне показалось затаенной ложью, на самом деле крайняя степень смущения.

Ионокцы индифферентно приняли скульптуру из рук раймондца, установили в нишу переносного анализатора и принялись снимать показания. Ай тихим шелестящим голосом зачитывал параметры, а Эго тут же заносил данные в память электронного секретаря. Масса скульптуры, объем, спектральный анализ, химический состав, возраст… Вот уж у кого эмоции отсутствовали полностью, так это у ионокцев. Для них не имело значения, что именно они оценивают – произведения искусства или окаменевшие экскременты динозавров, – и то, и другое они анализировали с одинаковой невозмутимостью и скрупулезностью.

– Возраст скульптуры пять тысяч триста лет плюс-минус тридцать четыре года, – резюмировал Ай и посмотрел на меня.

Я достал карманный хронограф и прошелся сканером по скульптуре. На шкале моего анализатора возраст песчаникового изваяния составил ту же цифру, но плюс-минус сорок восемь лет. Неделю назад было плюс-минус сорок девять, но это в пределах погрешности. Что же касается сравнения с показаниями хронографа ионокцев, то наши данные не превышали допустимых отклонений для приборов различной степени точности. Для столь древней скульптуры разночтение в определении возраста могло достигать около сотни лет.

Данные были занесены в экспертный протокол, являвшийся неотъемлемой частью договора, и подписаны всеми присутствовавшими. Затем договор подписали Броуди и Тотт Мальконенн, раймондец торжественно передал мне скульптуру, я водрузил ее на подставку, накрыл колпаком и поместил в переносной сейф. После чего Броуди закрыл сейф и опечатал его.

В общем, как я и говорил, рутинная процедура, которую не скрасил и обязательный ритуал завершения сделки – шампанское (предвидя это, мне пришлось, подлетая на яхте к вилле Мальконенна, снять запрет на предоставление алкогольных напитков). Хейриты, находясь на службе, не пили, прагматичные ионокцы хоть и выпили, но все с тем же беспристрастным видом, б.ез удовольствия, отдавая должное чуждой для них традиции, и не более того. Я сделал вид, что пригубил шампанское (по медицинским показаниям, мне еще пару дней следовало воздержаться от алкоголя, да и потом, во избежание отторжения жабр, употреблять умеренно), и сел в кресло, вертя бокал пальцами, как бы в ожидании светской беседы. Удивил Мальконенн – он поднес бокал ко рту, понюхал, поморщился и пить не стал, возвратив бокал на столик с сумрачным видом. И я внезапно понял, что вовсе не мои строгие предупреждения подействовали на него – крелофонист находился в крайней степени через силу сдерживаемого возбуждения. Никак не мог дождаться, когда все закончится. Слишком многое он поставил на карту, чтобы играть благодушную роль маститого коллекционера.

Один Броуди излучал прекрасное расположение духа. Произнес спич во славу земного искусства, не забыв при этом отдать должное владельцу скульптуры Нэфр'ди-эт, любезно предоставившему ее для выставки на Раймонде. Выпив, раймондец пустился было в восторженные разглагольствования на тему «ars longa, vita brevis» (1) и о том, как любят на его родной планете искусство Земли, но, наткнувшись на более чем холодное восприятие, стушевался, скомкал речь и стал прощаться. Еще раз поблагодарил Мальконенна, пожал ему руку и, заметив, что я продолжаю сидеть в кресле, повернулся ко мне.

1 Искусство вечно, жизнь коротка (лат.).

– Надеюсь, вы не надолго задержитесь? – спросил он.

– Минут на пять, не больше, – заверил я. – Кстати, если вас не затруднит, пусть киберы погрузят на катер мой багаж. Три баула стоят на причале.

– Какие могут быть разговоры! – воссиял улыбкой Броуди. – Непременно.

И опять меня кольнула его улыбка, почему-то показавшаяся неискренней. Чересчур оживленно вел себя Броуди, слишком восторженно, почти на уровне экзальтации, и от этого был похож на марионетку из кукольного водевиля, которую дергают за невидимые ниточки, заставляя ни к месту улыбаться, рассыпаться в любезностях, шаркать ножкой… Не человек, а персонаж. Впрочем, человеком он-то и не был – до сих пор ведутся дискуссии, является ли внешнее человекоподобие раймондцев настоящей формой тела, или же это искусственная оболочка. И мне было трудно судить, действительно ли Броуди неискренний, себе на уме субъект, или же мое негативное отношение к раймондцу обусловлено знанием его физиологической неопределенности.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю