Текст книги "«Ливонский» цикл"

Автор книги: Виталий Пенской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

По обыкновению, Мстиславский выслал вперед «лехкую» конную рать под началом князя В. И. Барбашина, который изначально состоял при князе– большом воеводе «для посылок». Разрядная запись сообщает, что эта «лехкая» рать насчитывала три полка («в большом полку воевода князь Василей Ивановичь Барбашин. В передовом полку Дмитрей Григорьев сын Плещеев. В сторожевом полку Василей Борисов сын Сабуров»), а значит, в ней было не более 1000 всадников (скорее всего, существенно меньше – 600–700). Снова обратимся к свидетельству участника тех событий. Кстати, это крайне редкий случай: для московитов XVI века оставлять после себя некие записки-мемуары было делом чрезвычайно необыкновенным и из ряда вон выходящим. Так вот, князь Курбский писал, что это решение большого воеводы было продиктовано известиями о том, что бывший магистр решил

«выпроводити кортуны великие предреченные и другие дела и скарбы свои в град Гупсаль (Гапсаль, современный эстонский Хаапсалу – прпим. авт.), иже на самом море стоит».

И здесь князь-диссидент не удержался, чтобы не приврать для красного словца: по его сведениям, под началом Барбашина было не много ни мало, а целых 12 000 конных воинов!

Ливония, как обычно, была не готова к новому русскому вторжению, поэтому немногочисленная рать князя Василия прошла через орденские владения, как раскаленный нож через масло. Под стенами Феллина она объявилась, если верить ливонским хронистам Ниенштедту и Рюссову, накануне дня святой Магдалины, то есть перед 22 июля 1560 года. Двигаясь налегке, конная русская рать преодолела примерно 70–80 верст менее чем за двое суток. Ничего невозможного в этом нет, если принять во внимание, что дорога была уже хорошо наезжена в ходе предыдущих походов русских войск в Центральную Ливонию. Буквально накануне вторжения, 28 июня, писал Реннер, русские жгли и грабили мызы и деревни в феллинской округе. Фюрстенберг отписывал ревельским ратманам 4 июля, что московиты продолжают опустошать земли вокруг его резиденции. Возможно, видя, что вокруг Феллина сгущаются тучи, старый магистр и вознамерился отправить осадную артиллерию и казну с прочими своими «животами» в Гапсаль, однако не успел. С подходом полков Барбашина, пусть и малочисленных, покидать хорошо укрепленный Вильян и идти в Гапсаль с тяжелым обозом стало опасным, и Фюрстенберг так и не сдвинулся с места.

Все потеряно, кроме чести

Пока полки князя Барбашина, рассыпавшись вокруг Феллина, надежно блокировали город-крепость, а главные силы русского войска не торопясь выдвигались к конечной цели своего похода, «благородный и набожный человек», по выражению С. Хеннинга, орденский ландмаршал Ф. Шалль фон Белль, «ламошка» псковских летописей и «ламмакшалка» Лебедевской летописи, выступил навстречу московитам. Под его началом было немногочисленное войско: Курбский писал о 500 всадниках и примерно таком же количестве пехотинцев, а Реннер сообщал о 300 «конях» и паре феннлейнов пехоты, что в сумме давало раза в полтора меньше, чем у Курбского. Так или иначе, ландмаршал имел в своем распоряжении примерно столько же бойцов, сколько и Барбашин – правда, с той лишь оговоркой, что русская рать была конной, а немногочисленное воинство фон Белля примерно наполовину состояло из пехоты. Похоже, что численным равенством сил и можно объяснить ту дерзость, с которой орденский военачальник обрушился на русских.

^{Реконструкция замка Феллин. 1 – часовня; 2 – административное здание; 3 – башня Высокий Герман; 4 – уборная; 5 – резиденция комтура; 6 – амбар; 7 – жилые помещения и конюшня; 8 – столовая; 9 – кладовые; 10 – хлев; 11 – жилье для слуг}

1 августа 1560 года орденский ландмаршал, так и не дождавшись обещанной помощи ни от Сигизмунда, ни от императора, выдвинулся со своим войском в окрестности небольшого замка Эрмес, откуда поступали вести об опустошении земель русскими отрядами. Фон Белль, желая наказать грабителей и поджигателей, атаковал русские разъезды. В утренней стычке 2 августа было взято несколько пленных, которые на допросе показали, что перед немцами небольшая русская рать численностью всего лишь в полтысячи бойцов. Представляется, что пленные то ли умышленно, то ли по незнанию ввели орденского военачальника в заблуждение, поскольку, скорее всего, примерно такой или несколько большей была численность барбашинского «полка». Правда, языки «забыли» сообщить немцам, что Мстиславский послал на помощь Барбашину князя Курбского с отрядом отборных воинов. Их появление, оставшееся незамеченным орденскими командирами, стало для ливонцев роковым.

Имперский посол Сигизмунд Герберштейн, дважды побывавший в таинственной Московии во времена правления отца Ивана Грозного Василия III, в своих записках отмечал:

«Разбивая стан, они (московиты – прим. авт.) выбирают место попросторнее, где более знатные устанавливают палатки, прочие же втыкают в землю прутья в виде дуги и покрывают плащами, чтобы прятать туда седла, луки и остальное в этом роде и чтобы защититься от дождя. Лошадей они выгоняют пастись, из-за чего их палатки бывают расставлены одна от другой очень далеко; они не укрепляют их ни повозками, ни рвом, ни другой какой преградой, разве что от природы это место окажется укреплено лесом, реками или болотами…».

Выделенные в цитате слова хорошо проясняют обстоятельства катастрофы, постигшей последнее боеспособное полевое орденское войско. Посчитав русских малочисленными, ландмаршал решил атаковать их, пока они не усилились. Как писал потом участник сражения князь Курбский, ливонцы

«пред полуднем, на опочивании, ударили на едину часть смешавшися со стражею наших, потом пришли до конеи наших, и битва сточися…».

^{Ливония на карте из атласа Абрахама Ортелия. 1573 год}

Князь Барбашин явно пренебрег поучениями Владимира Мономаха, который наказывал своим детям

«на войну вышедъ, не ленитеся, но все видите; не зрите на воеводы; ни питью, ни еденью не лагодите, ни спанью; и сторожи сами наряживайте, и ночь, отвсюду нарядивше около вои тоже лязите, а рано встанете; а оружья не снимайте с себе вборзе, не розглядавше ленощами, внезапу бо человекъ погыбаеть…».

Так произошло не впервые – русские воеводы регулярно терпели обидные неудачи, пренебрегая организацией разведки и боевого охранения. Результат был вполне прогнозируем. К счастью для русских воевод и их ратников, рассеянное бивуакирование полков Барбашина и прибывшего к нему на помощь Курбского сыграло на руку царским воинам: под удар ландмаршала попал лишь один из полков «лехкой» рати. Пока ливонцы добивали его и грабили «животы» в полковом обозе, ратники других полков, по словам Курбского,

«имеющее вожеи добрых, ведомых о месцех, обыдоша чрез лесы вкось, и поразиша их (немцев – прим. авт.), иже едва колько их убеже з битвы…».

Атака свежих русских сил обратила немцев в бегство. Неосмотрительно ввязавшийся в бой фон Белль потерпел сокрушительное поражение. Только командного состава и дворян, по подсчетам Курбского, было

«единнатцать кунтуров живых взято и сто двадесять шляхтичеи немецких, кроме других».

В плен попал и сам ландмаршал, захваченный одним из послужильцев Алексея Адашева. Та же судьба постигла комтуров замка Гольдингена (брата фон Белля) и Руена, а также 29 других знатных немцев. В числе убитых оказались оба пехотных гауптмана, фогт и комтур замка Кандау, второй комтур замка Гольдинген и ряд других орденских командиров. Реннер писал о 261 немце, убитом и попавшем в плен. Ниенштедт и Рюссов удвоили это число: по их сведениям, орденское войско потеряло 500 человек.

Самое важное заключалось не в том, что погибла полевая армия ордена. И у Кеттлера, и у рижского архиепископа оставались еще силы – и рейтары, и ландскнехты. Можно было мобилизовать бюргеров и крестьянское ополчение. Можно было сыскать и деньги, и порох, и артиллерию. Однако, похоже, с разгромом и пленением фон Белля ливонская «конфедерация» лишилась души сопротивления русской агрессии. Сам Кеттлер был больше политиком, нежели воином, и полагался скорее на интриги, чем на меч.

Осада Феллина

Беда не приходит одна. Вскоре после трагического известия о катастрофе под Эрмесом Ливонию – точнее, то, что от нее оставалось, – потрясла еще более печальная новость: русские взяли Феллин и пленили старого магистра, главу «староливонской партии».

Как уже говорилось, русский авангард, «лехкая» рать князя Барбашина, подступил к Феллину еще в канун дня святой Магдалины. Однако князь, не имея в своем распоряжении ни пехоты, ни наряда (да и собственных сил у него было немного), ограничился блокированием замка и опустошением его окрестностей. Главную роль должна была сыграть рать князя Мстиславского, которая тем временем медленно выдвигалась к Феллину.

Курбский, единственный непосредственный участник кампании, оставивший после себя записки, рассказывая о феллинской кампании, сообщал, что русское войско двигалось к замку разными путями. Стрельцы и казаки вместе с нарядом и посошными людьми в стругах-«кгалеях» поднялись вверх по реке Эмбах (нынешняя эстонская Эмайыги) до озера Винцерв (современное Выртсъярв), а затем снова вверх по течению другой реки, Тянассильма, чуть ли не под самый Феллин. «За две мили от Фелина выкладахом их (пушки – прим. авт.) на брег», – вспоминал Курбский. Оттуда русские двинулись маршем к замку.

Пока пехота медленно выгребала против течения, русская конница во главе с самим Мстиславским шла берегом. Каким именно маршрутом она воспользовалась – об этом Курбский умалчивает, но, похоже, что шла она параллельным путем южнее, прикрывая судовой караван от возможного нападения неприятеля. Барбашин же со своими людьми, узнав о приближении главных сил, выдвинулся юго-западнее Феллина, обеспечивая защиту главных сил от атак с этого направления.

^{Развалины Феллина в конце XVIII века}

С приходом пехоты и наряда с посохой осадные работы русских вокруг Феллина резко активизировались. Как писал князь Андрей в своих записках,

«тогда под Филином стояхом, памятамись, три недели и вящее, заточя шанцы и биюще по граду из дел великих…».

Пока пехота возводила шанцы и подкапывалась к укреплениям замка, пушкари Данилы Адашева и Дмитрия Шеферикова методично разрушали стены и башни Феллина и приводили к молчанию его артиллерию. Некоторое представление о характере феллинского наряда может дать список артиллерийских орудий, которые русские должны были передать полякам по условия Ям-Запольского соглашения (1582): железная пищаль, две 2-фунтовых полуторных пищали, пять «сороковых» пищалей, стрелявших ядрами весом в полфунта, «сороковая» же дробовая пищаль, три медных «тюфяка» и две пищали железные с вкладнем, а также два десятка тяжелых крепостных ружей-гаковниц. Конница тем временем занялась привычным для нее делом: brennen, morden und rauben – жгла, убивала и грабила. По словам Кеттлера, русские отряды действовали в Йервенском фогстве, под Каркусом, Руеном, Буртнеком, Венденом и Зегевольдом. Эти сведения подтверждала и псковская летопись: по ее данным,

«как стояли воеводу оу Вельяна, и в то время посылали воеводы князя Андрея Коурбского и иных воевод по Рижской стороне воевати…».

Курбский, вспоминая о своих подвигах во время Феллинской кампании, снова безмерно преувеличил их. По его словам, ходил он со своими людьми к Кеси (Вендену) и там трижды побил ливонцев, а под Вольмаром-Владимирцем разбил нового орденского ландмаршала, который заменил попавшего в плен фон Белля. Правда, псковская летопись сообщала, что под Вольмаром отличился вовсе не Курбский, а князь Дмитрий Овчинин Оболенский с «посылкой».

Однако отнюдь не эти действия русских и татарских загонов решали исход кампании. Главные события происходили под Феллином.

Падение магистра

Тяжелые каменные и кованые железные ядра русского наряда мало-помалу разрушали укрепления Феллина. Рано или поздно эта методичная бомбардировка должна была дать результат. И вот настал тот момент, когда, по словам Курбского, русские пушкари «разбихом стены меские». Феллин доживал последние дни, а события 18 августа ускорили завершение истории.

Вечером 17 августа в русский лагерь прибыл бывший игумен почитаемого псковского Печерского монастыря «с проскоурами и со святою водою» и молитвами игумена монастыря Корнилия с братией. В ночь на воскресенье 18 августа 1560 года в городе начался сильный пожар.

«В нощи стреляющее огненными кулями, и едина куля упаде в самое яблоко церковное, яже в верху великие церкви их бе, и другие кули инде и инде, и абие загорелося место», —

вспоминал Курбский.

От того пожара, записал в своей хронике псковский книжник,

«град Вельян загорелся ото огненных ядер и выгорел весь, ни хлеба не осталось».

Никто этот большой пожар не тушил, и к воскресному утру в феллинском форштадте остались в целости то ли пять, то ли шесть домов. Пожар и отсутствие каких-либо известий от магистра и рижского архиепископа окончательно подорвали дух кнехтов гарнизона замка. Фюрстенберг пытался уговорить наемников продолжить сражаться, предлагая им, по словам Ниештедта, «золотые и серебряные цепи, клейноды и драгоценности стоимостью вдвое против следуемого им жалованья». Тщетно – они не желали складывать свои головы за явно проигранное дело. Феллин был хорошо укреплен и природой, и людьми – по ливонским меркам, конечно, ибо стены и башни замка к тому времени уже устарели. В кладовых и погребах замка хранилось достаточно провианта и пива, а в цейхгаузе – пороха и ядер. Однако все это оказалось совершенно бесполезно.

^{Фрагмент стены Феллинского конвента}

Вступив переговоры с русскими воеводами, наемники выторговали себе право свободного выхода со всеми своими «животами». Предварительно они разграбили

«сокровища магистра, взломали и разграбили сундуки и ящики (снесенные в замок для хранения) многих знатных дворян, сановников ордена и бюргеров, и забрали себе столько, сколько мог каждый, а забранное составило бы жалованье не только за один год, но и за пять или десять лет».

Забегая вперед, отметим, что справедливость восторжествовала: московиты ограбили ландскнехтов, составив их «нагими и босыми». Позже к делу подключился и Кеттлер, приказавший колесовать главарей мятежа, а прочих бунтовщиков перевешать.

Расправа над мятежными кнехтами была слабым утешением для ландмейстера ордена и его присных: в этой печальной истории они сыграли роль козла отпущения, покрыв своей смертью грехи самого магистра, который отказался предпринимать какие-либо усилия для спасения Феллина. После мятежа гарнизона исход осады был предрешен. 20 августа (21 по псковским известиям, 22 – согласно Хеннингу) Феллин капитулировал, и русские ратники вошли в него, как записал в своей хронике Реннер, «с великой радостью и триумфом».

Успех и в самом деле был весьма значительным. Обратимся к впечатлениям очевидца и участника событий.

«Егда же внидохом в место и во град Фелин, тогда узрехом от места стоящи еще три вышеграды, и так крепки от претвердых каменеи сооружении, и рвы глубоки у них, иже вере не подобно, бо и рвы оные, зело глубокие, каменьми гладкими тесаными выведены», —

вспоминал Курбский. Касаясь же взятых трофеев, он сообщал, что в руки русских попали 18 осадных орудий и прочих «дел великих и малых всех полпятаста (то есть 55 – прим. авт.) на граде и месте», а также «запасов и всех достатков множество». Реннер в своей хронике называл иные цифры, однако они все равно внушают уважение: в руки московитов попала лучшая артиллерия ордена, а именно три картауны и две полукартауны (те самые «любские кортуны» Курбского), а также два нотшланга, две огнеметательные мортиры и шесть малокалиберных полевых орудий.

Мстиславский не стал медлить с извещением Ивана Грозного о великой победе. Преодолев за восемь дней почитай 800 верст, 30 августа к государю прибыли сеунщики от князя Мстиславского, сын боярский Василий Сабуров и стрелецкий голова Григорий Кафтырев, с грамотой от большого воеводы со товарищи. В ней князь сообщал, что его воины

«божим милосердием великим приступом и пушечным боем и огнем город Велиан со всем пушечным нарядом и в городе маистра Велим Ферштенберга взяли и ко царю и великому князю послали с Неклюдом Дмитреевым сыном Бутурлина».

Главный и самый важный трофей кампании – плененного старого магистра – 9 сентября 1560 года привез в Москву Неклюд Бутурлин. Он стал вторым после фон Белля высокопоставленным орденским должностным лицом, оказавшимся в русской столице. Фюрстенберг, которого многие и в Ливонии, и в Москве по-прежнему полагали законным магистром ордена, отказывая в этом праве Кеттлеру, который в свое время подсидел предшественника, был отличной картой в игре за дипломатическим столом вокруг ливонского наследства. Потому-то в конце 1560 года Иван Грозный вступил с Фюрстенбергом и Беллем в переговоры, о содержании которых можно только догадываться. Увы, и старый магистр, и ландмаршал были непреклонны и отказались принять предложения русского царя. Разочарованный Иван отправил Фюрстенберга в почетную ссылку в назначенный ему в кормление город Любим, а фон Белль в декабре 1560 года был казнен за, как было указано в приговоре, «противное слово и за то, што он воевал, ходил к городом по осени (1559 года – прим. авт.) к Юрьеву и к Лаисоу, и нашим воеводам и воиску зла много соделал…».

Но это был еще не конец кампании и тем более не конец войны.

Литература и источники

Королюк, В. Д. Ливонская война / В. Д. Королюк. – М., 1954.

Курбский, А. М. История о великом князе Московском / А. М. Курбский. – СПб., 1913.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. – Т. XIII. – М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. – Т. II // Сборник Императорского Русского Исторического общества. – Т. 59. – СПб, 1887.

Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. – Т. V. Вып. 2. – М., 2000.

Разрядная книга 1475–1598. – М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. – Т. I. Ч. II. – М., 1977.

Рюссов, Б. Ливонская хроника / Б. Рюссов // Сборник материалов по истории Прибалтийского края. – Т. II–III. – Рига, 1879–1880.

Филюшкин, А. И. Изобретая первую войну России и Европы. Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков / А. И. Филюшкин. – СПб., 2013.

Форстен, Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648) / Г. В. Форстен. – Т. I. Борьба из-за Ливонии. – СПб., 1893.

Хорошкевич, А. И. Россия в системе международных отношений середины XVI в. / А. И. Хорошкевич. – М., 2004.

Янушкевич, А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570 / А. Н. Янушкевич. – М., 2013.

Archiv fur die Geschichte Liv-, Est– und Curlands. Neue Folge. – Bd. IV, Х. – Reval, 1864.

Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. – Bd. III. – Riga, 1868.

Henning, S. Lifflendische Churlendische Chronica von 1554 bis 1590 / S. Henning. – Riga, 1857.

Nyenstädt, F. Livländische Chronik / F. Nyenstädt // Monumenta Livoniae Antiquae. – Bd. II. – Riga und Leipzig, 1839.

Renner, J. Livländische Historien / J. Renner. – Göttingen, 1876.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. – T. II. – Warszawa, 1846.

Война закончена? Да здравствует война!

Разгром при Эрмесе и взятие Феллина стали той самой последней соломинкой, что переломила хребет верблюду. Агония Ливонской «конфедерации» вступила в завершающую стадию. С пленением магистра Фюрстенберга и ландмаршала фон Белля некому стало противостоять Готтхарду Кеттлеру и Вильгельму Гогенцоллерну – не говоря уже о мелких ландсгеррах «конфедерации», только и выжидавших момента, когда можно будет по-быстрому «конвертировать» свою долю ливонского наследства в нечто более или менее осязаемое. Само собой, к разделу пирога присоединились соседи несчастной Ливонии, которые боялись упустить момент и не желали, чтобы конкуренты разжились лучшими кусками владений «больного человека» Восточной Европы.

Дальноконные города германские

Взятие Феллина еще не означало, что кампания князя Мстиславского завершилась. Отписывая царю о захвате замка и пленении старого магистра, Мстиславский сообщал Ивану, что он и его товарищи

«в городе в Вильяне оставили Ивана Ивановича Очина Плещеева, да Осипа Меншикова сына Полева, да Романа Васильева сына Олферьева».

^{Раздел Ливонии к 1562 году. Современная латвийская карта}

Выбор городовых воевод, правда, оказался сопряжен с некоторыми проблемами. Согласно разрядным записям,

«царь и великий князь против тое отписки велел отписать к бояром и воеводам ко князю Ивану Федоровичю Мстисловскому с товарищи, а велел воеводу Ивана Очина Плещеева переменить, и велел государь в городе в Вильяне оставить окольничево и воеводу Олексея Федоровича Одашева, да Осипа Васильева сына Полева, да Романа Васильева сына Олферьева».

Узнав об этом, Осип Полев бил челом государю, «что ему меньши Олексея Адашева быть невместно». Наш воевода, сын боярский дворовый по Костроме и потомок боярина великого князя Василия Дмитриевича Александра Поле, почувствовав, что всемогущий прежде временщик уже не тот и что время его фавора осталось позади, решил подняться в местнической иерархии. И ведь добился своего: царь велел отправить Адашева воеводой в Юрьев, а Полев был назначен первым вильянским воеводой, и о том «писано от государя в Вильян в грамотах воеводе Осипу Данильевичю Полеву с товарищи».

Разобравшись с составом вильянских воевод, Мстиславский продолжил ковать железо, пока оно горячо. Согласно разрядной росписи, еще во время осады Феллина

«ис-под Вильяна воеводы (большой воевода и его помощники-«лейтенанты» – прим. авт.) отпустили войною воевод ис передовова полку боярина и воеводу князь Ондрея Михайловича Курпского да воеводу князь Петра Ивановича Горенсково; да из большова полку воеводу князь Дмитрея Федоровича Овчинина, ис правые руки князь Володимера Ондреевича дворецково и воеводу князя Ондрея Петровича Ховансково…».

По возвращении этой «лехкой» рати, насчитывавшей порядка 1000–1500 «сабель», под Кесь отправилась другая рать под началом воевод князей Д. Ф. Овчинина и И. А. Оболенского-Золотого, а по другой дороге туда же ушли головы князья Василий Троекуров, Никита Кропоткин и Иван Охлябинин.

«Дa посылали бояре и воеводы голов к Тарвасу князь Петра Большова князь Дмитреева сына Ростовсково да князь Василья Волка Ростовсково и изо всех полков голов», —

продолжал составитель разрядной книги и, подводя итоги этой «посылки», отмечал, что «они (посланные воеводы – прим. авт.) город Тарвас взяли». Произошло это в первых числах сентября 1560 года.

Пока посланные загоны опустошали неприятельские владения, 29 августа большой воевода вместе с первым воеводой полка Правой руки князем П. И. Шуйским направил в Ревель (современный Таллин) тамошним ратманам и добрым бюргерам письмо с «приятельными словами», предлагая им бить челом их государю с тем, чтобы «досталных немецких людей неповинных с повенными кров не лилася, и конечного б себе разоренея не дождали». Подобные же грамоты от имени воеводы были отправлены и в ливонские города Каркус и Гельмет. А чтобы немцы не сомневались, что худой мир лучше доброй ссоры, большой воевода продолжил «посылки» «лехких» конных ратей в разные стороны пустошить и разорять «германов».

«Да посылали бояре и воеводы ис-под Пайды воеводу князь Федора Троекурова войною под Рую (замок Рюен, ныне эстонский Руйена – прим. авт.), а с ним голов ис полков, и город Рую взяли (замок был сожжен русскими 3 сентября 1560 года – прим. авт.)», —

отмечал неизвестный подьячий, составлявший разрядную книгу. И продолжал:

«Посылали бояре и воеводы к Пернови (Пернау, современный эстонский Пярну – прим. авт.) и Копьеви (Кавелехт, ныне эстонский Кавильда – прим. авт.) и ко Пслу (Гапсаль, сейчас эстонский Хаапсалу – прим. авт.) на посады войною боярина и воеводу Ивана Петровича Яковлева да воеводу князь Григорья Мещерсково».

Череда несчастий

Опустошив центральные и приморские владения ордена, русские отряды объявились в области Харриен к востоку от Ревеля. Добрые ревельские бюргеры отнюдь не изъявляли желания, подобно жителям Нарвы или Юрьева, перейти под власть русского царя и постарались очень скоро это свое нежелание подтвердить конкретным делом.

10 сентября 1560 года небольшой русский отряд разбил лагерь в полутора милях от Ревеля. Ревельский гарнизон (конница и пехота), а также охотники из числа местных бюргеров ранним утром следующего дня атаковали русских, вынудили их к бегству и захватили лагерь со всей добычей, что была взята прежде в Вике. При этом, по сообщению Реннера, привычно завышавшего численность московитов, было побито аж 600 русских. Псковская летопись писала о 15 погибших в этой стычке детях боярских.

^{Ревель в середине XVII века}

Увы, военное счастье переменчиво, и добрые ревельцы недолго радовались своему успеху. Эрмесский сценарий повторился. Как писал псковский книжник, «приспел тоуто» на помощь своей «посылке» воевода И. П. Яковлев «со всеми людьми, и немець побили (…) и мало их оушло немецких людеи», которых, по мнению информаторов псковича, было 700 человек: 300 конных и 400 пеших. Ливонские хронисты добавили к описанию этого погрома, что ревельцы потеряли 60 человек убитыми и лишились двух взятых с собой фальконетов. Среди погибших ревельцев были благородные господа Й. фон Гален, Ю. фон Унгерн, Л. Эрмис, ратман Л. фон Ойте, бюргер Б. Хогреве и другие. Добрый пастор Б. Рюссов, большой любитель нравоучительных историй, подытожил рассказ об этих печальных событиях словами, которые якобы произнес один из русских, участвовавших в стычке. По словам пастора, этот московит заявил буквально следующее:

«Ревельцы или безумны, или совершенно пьяны, если с такой малостью народа сопротивляются большому войску и осмеливаются отнимать добычу».

В самом деле, на стороне русских если и не было большого численного преимущества, то в любом случае они наголову превосходили ревельцев в опыте и профессионализме.

Нечто подобное случилось в те же дни и под замком Вольмар (русский Владимирец, Валмиера в современной Латвии). Русский отряд объявился под его стенами и захватил принадлежавший обитателям скот. Как писал в своей хронике Ниенштедт,

«Вольмарцы напали на него с тремя ротами стрелков в надежде спасти свой скот, но были побеждены неприятелем, почти все перебиты, а остальные были уведены пленниками в Москву».

Б. Рюссов не смог удержаться от очередного нравоучения:

«Сколько горя и печали было тогда между женами и детьми вольмарскими, может сам себе представить всякий разумный человек».

^{Картина-эпитафия десяти членам ревельского братства черноголовых (иноземных купцов и судовладельцев), погибших в бою с русскими в сентябре 1560 года}

В довершение всех ливонских несчастий в Харриене и Вике вспыхнули крестьянские восстания. По словам Рюссова,

«крестьяне восстали против дворян из-за того, что должны были давать дворянам большие подати и налоги и исполнять трудные службы, но в нужде не имеют от них никакой защиты, а московит без всякого сопротивления нападает на них».

Потому-то крестьяне и возжелали свободы, угрожая в противном случае перебить всех благородных господ, в чем они немало преуспели. Правда, как это обычно и бывало, мятеж был подавлен, как только местные дворяне пришли в себя, вооружились и атаковали бунтовщиков:

«Многие из них (крестьян – прим. авт.) были убиты, а предводители и капитаны взяты в плен; они частью были казнены перед Ревелем, частью перед Лоде. Так кончился этот мятеж».

Первая Пайда

Пока русские загоны опустошали орденские владения к северу и западу от взятого Феллина, князь Мстиславский готовился поставить жирную точку в летней кампании. После того, как Иван Грозный узнал из воеводской «отписки» о падении Вильяна, он отправил большому воеводе наказ идти к Колывани.

Взятие Ревеля стало бы прекрасным завершением кампании и предоставило бы русскому царю отличные козыри в будущих переговорах по разделу ливонского наследства, не говоря уже о том, какие перспективы для развития русской торговли открывались в этом случае. Ревель был старинным конкурентом Нарвы, но с переходом его в русские руки московским купцам, равно как и иностранным, открылся бы путь и на запад, и на восток, а борьба с «ревельским плаванием», не говоря уже о «нарвском», и для шведов, и для поляков превращалась в трудноразрешимую задачу.

Увы, Мстиславский и его коллеги, судя по всему, испытали после быстрого взятия Феллина своего рода головокружение от успехов и, по словам псковского книжника, «не царевоу великого князя наказоу», «на похвал и наряд с собою взяли меншеи» и отправились войной на орденский замок Вейссенштайн (русская Пайда, нынешний эстонский Пайде).

^{Пайда в наши дни}

На что рассчитывали воеводы, взяв с собой «менший наряд» к стенам Пайды? Видимо, они полагали, что здесь, как и во многих предыдущих случаях, моральный дух местного гарнизона и его командования, подорванный предыдущими несчастьями, будет настолько низок, что одно только появление русских под стенами замка вынудит их или бежать, или капитулировать после первых же выстрелов. И тогда, как думал Мстиславский, ревельцы одумаются и примут его щедрое предложение. Одним словом, «хотели взяти мимоходом своим хотением вскоре, – подытожил псковский летописец, – без божиа воли».

Без Божьей воли и государева соизволения Мстиславскому удача не улыбнулась. Передовые отряды рати «столпа царства» объявились под Вейссенштайном в первых числах сентября 1560 года, а главные силы (по сообщению «летучего листка» из Данцига, 9000 человек) подступили к замку 7 или 8 сентября. Однако комендант Пайды К. фон Ольденбокум оказался человеком старой закалки, слепленным из того же теста, что и русский комендант Рингена Р. Игнатьев или орденский комендант Нойхаузена Й. фон Икскюль.

Ольденбокум отказался капитулировать и сел в осаду, рассчитывая на то, что наступила осень, местность вокруг Пайды русские уже опустошили, очень скоро неприятель начнет испытывать нехватку провианта и фуража и будет вынужден отступить. На руку ему играло то обстоятельство, что, как с горечью писал псковский летописец, «Паида городок крепок, а стоит на ржавцах (болотах – прим. авт.), с однои стороны мал пристоуп».

Мстиславский, не желая отступать перед таким ничтожным на фоне Феллина препятствием, начал планомерную осаду замка. Русская артиллерия сумела разрушить примерно 60 футов (около 18 м) крепостной стены, однако Ольденбокум и его люди «билися добре жестоко и сидели насмерть». Очень скоро расчеты коменданта Пайды начали оправдываться. Осаждавшим стало не хватать провианта и фуража, а тут еще началась осенняя распутица, до предела затруднившая доставку в русский лагерь амуниции и продовольствия. «Людеи потеряли много посохи, а иная разбеглася, ано нечево ясть», – писал псковский летописец. Набрать дополнительных посошных людей взамен умерших, убитых и разбежавшихся оказалось сложно – и без того «Псковоу и пригородам и селским людем, всеи земли Псковъскои проторы стало в посохи много». По этой причине воеводам пришлось затребовать взамен «в розбеглои место посохи» посошных людей в Новгороде «с сохи по 22 человека». Это «удовольствие» влетело царской казне, как говорится, в копеечку: