Текст книги "Демиургия (сборник)"

Автор книги: Виталий Орехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Кап-кап-кап

Кап-кап-кап. На белом снегу очень отчетливо, очень ярко видны капли крови. Пистолет падает из рук. Звука нет, только в лесу токует тетерев. Горизонт опускается, и вот, уже виден только белый небосвод. Падают снежинки, медленно, по голубой лазури скользя, они проносятся от одного края мира к другому. Темный зимний лес ушел вниз, вслед за горизонтом, осталось небо. Солнце слепит глаза, но нет сил зажмуриться, потому что очень болит рана. Если повернуть голову, видно, как кто-то бежит – Магрицкий, секундант. И еще видны капли красной крови на белом снегу. Он садится на лошадь и уезжает. Вслед за ним – его секундант. Я его не знаю.

…

В больнице светло. Очень болит рана, доктора не говорят, сколько мне осталось. Сестра милосердия, Тамара… Она каждые два часа меняет мне бинты. Я теряю силы, а кровь не останавливается, и запах хлорофора все сильнее. Скоро мне будет нечем дышать. Доктор, поляк, хмурит брови. В коридоре жандармы, хотят поговорить со мной. Дуэли запрещены, а он уехал. Обида удовлетворена. Немного чувствую правую руку, от нее до сих пор пахнет порохом. А если закрыть глаза, то видно, как капает кровь.

…

Третий месяц в больнице, сегодня смог поесть сам. Разговаривал с людьми из третьего отделения. Общие знакомые, друзья в коллегии, замяли. В бюрократии есть один замечательный момент – в любой момент времени, любому человеку можно доказать очевидную чушь. Если знаешь, где подписать справление. Я знаю. Родился тогда-то, в такой-то губернии. Такие-то отец и мать, тогда-то служил в армии, тогда-то пошел в коллегию. Если знать это как Отче наш, то любые желания исполнятся. До сих пор не могу ходить, а страшно хочется. Я не знаю, что делать дальше.

…

Навестил папенька, принял у себя. Видел его слезы. Кап-кап-кап. Почти незаметны на черном индийском паркете. Очень болел бок, но виду не показал, не хотел, чтобы он видел. Он тяжело добирался, долго ехал, очень устал. Мы долго говорили, он передал мамино письмо. Последнее. Кап-кап-кап. Иногда очень долго нельзя уснуть, даже если слез не видно.

…

Надо идти на службу. Вернулся в коллегию. Сразу попросился далеко, чтобы не видеть ни этого города, ни этих людей. Пусть будут дома другие. И люди. И пусть долго идет дождь. Кап-кап-кап. Направляют в Бомбей, город тысячи дождей и великой засухи. Не был там очень давно. Никого из знакомых не осталось, все сменились, уехали. Нужно возглавить миссию. Долго думал. Бомбей – это очень далеко. Поехал.

…

В Индии не бывает грустных людей, каждый смотрит на тебя и счастлив, что ты смотришь в ответ. Немного странно это все. Все тут очень странно. И еда, и природа. Замечательный черный бук, я отправлю себе, пусть выложат паркет в гостиной. Каждый день что-то новое. Забываюсь в работе. То прием Махараджи, то дела купеческие. Многих знаю лично. Выезд такой, что завидует Норпуа, глава французской миссии. Я буду здесь, пока не забудусь совсем.

…

Приехали два нарочных. Одно письмо о папеньке. Другое – должен ехать в Пруссию, удостоился чести возглавить миссию в Европе. Очень болит сердце. Нужно за что-то схватиться. Я уронил стол, разлилось вино. Красное вино на песке. Пятна темнеют и осы прилетают на них. Не могу оторваться. Рядом прозрачные.

…

Очень похоже на город, которого я бежал. Те же светлые угрюмые люди, те же лошади, тот же угрюмый камень. Дожди промозглые и серые, редкое холодное солнце. Много работы, некогда отдыхать. Ночью не могу уснуть, тяжело и больно. Ворочаюсь с бока на бок, а сна нет. А на утро опять на службу, и так каждый день. Некуда идти, все приемы наводят скуку, а свет приелся в первый месяц. Нечем забыться, и я стал теряться в работе. Одно и то же, каждый день. Если удается заснуть, то снится Бомбей.

…

Магрицкий тут, старый приятель, уже не тот, как раньше, остепенился, возмужал, серьезный человек государевой службы. Вытащил меня к какому-то графу на прием. Я думал появиться и уехать, но был бал, и была она. Маргарэт. Грэта фон Ляйб. Грэта. Теперь я не могу спать из-за другой причины. Грэта… Грэта… Грэта…? Ответишь ли ты на мое письмо…. Грэта?

…

Я вижу ее каждый день. Это игра и сон, я улыбаюсь больше, чем в Индии, я вижу ее, и не слышу каплей дождя по стеклу. Грэта любит меня. Я буду писать об отставке, я напишу родителям, я женюсь. Скоро, очень скоро… я еду домой.

…

Венчались по-православному. В Пруссии, но в нашей церкви. Собираемся уезжать, я счастливый дурак, муж прекрасной жены. Мне ничего не нужно, есть будущее, настоящего больше нет. Я готов забыть прошлое, пусть все исчезнет, мне много уже лет, но у меня есть только будущее. Скоро мы уедем, уедем навсегда. Больше не будет ни песков Бомбея, ни дождя по Йенскому стеклу, я хочу зиму и ток тетеревов, хочу снега на кустах калины и теплую печь в опаловых изразцах. Я наконец-то еду домой.

…

Мы живем, мы вместе, и мне больше не щемит сердце от одиночества. Я теперь не один. Я каждый день засыпаю с улыбкой, я как житель Бомбея счастлив, что есть люди, которые смотрят на меня. Что есть она, моя Грэта. Она немного говорит по-русски, она немного готовит, она немного грустит по Пруссии. Но это пройдет, потому что это всегда проходит. Я знаю, я жил не дома. Я очень много жил не дома.

…

У Грэты гости. Ее друзья из Европы. Они напоминают мне о прошлом, которое я силился забыть. Я в своем кабинете, пишу. Я очень много пишу теперь и читаю. Я не знаю, что происходит в мире, кажется, я даже забыл, который сейчас месяц. За окном снег, вечер, свечка догорает, надо сказать Тамаре, чтобы принесла еще. Грэта в гостиной, на светлом полу отплясывает немецкие танцы, шампанское льется рекой, повсюду будут капли, надо будет оттирать. Мне не хочется улыбаться. Самое дорогое, что есть сейчас – снег за вечерним окном.

…

Грэта сказала мне, что уезжает. Ее друг, Миних, обещал ей дом в Нассау, обещал ей шикарные выезды и графские балы. Она говорила мне, что она не создана для России. Она говорила мне, что Россия не создана для нее. Она говорила мне, что я не создан для нее. Она говорила мне, что… Она очень долго говорила. Мои глаза, сухие как пепел, черные как сажа смотрели на нее. Я не видел ее слез. Я не видел ее. Миних, я убью его!

…

Кап-кап-кап. На белом снегу очень отчетливо, очень ярко видны капли крови. Пистолет падает из рук. Звука нет, только в лесу токует тетерев. Горизонт опускается, и вот, уже виден только белый небосвод. Падают снежинки, медленно, по голубой лазури скользя, они проносятся от одного края мира к другому. Темный зимний лес ушел вниз, вслед за горизонтом, осталось небо. Солнце слепит глаза, но нет сил зажмуриться, потому что очень болит рана. Если повернуть голову, видно, как кто-то бежит – Магрицкий, секундант. И еще видны капли красной крови на белом снегу. Миних садится на лошадь и уезжает. Вслед за ним – его секундант. Я его не знаю. Снег падает бесшумно.

Приговор

В классах как всегда было шумно. Мальчики бегали туда и сюда, до уроков было еще около пяти минут и это время нельзя было использовать иначе, как порезвиться. В школах царского времени, после образовательной реформы Александра II, учиться стали приходить не только дети дворян и мещан, до сих пор во многих случаях занимавшихся отдельно друг от друга, но и крестьянских детишек, которые в большинстве своем учиться хотели, поскольку это освобождало их хоть на некоторое время от рабства крестьянского труда, и позволяло получать какие-то знания. Безусловно, в силу природы своей, дети крестьян ни блистали знаниями, но были и исключения. Одним из них был Матвей Соргин, маленький светленький мальчик одиннадцати лет отроду. Он происходил из крестьян средней руки, не богатой, но и не бедствующей, крестьян, выросших в первое поколение не крепостных. Они еще помнили свое детство, помнили, как их родители отрабатывали барщину, как секли за провинности, помнили и объявление царского манифеста, почти разорившего их. Но мало-помалу хозяйство было восстановлено, крестьяне жили-не тужили, простое крестьянское бытие шло своим чередом.

«В 1877 году от РХ, Петр Соргин, крестьянин Тверской губернии был венчан на Матрене Соломатиной, крестьянке Тверской губернии», – значилось в церковной метрике. А через год у них родился сын и назван был в честь деда Матвеем. Петр Матвеев. Был хороший работящий мужик, редко пьющий, всегда знавший цену работе, и оттого получавший по крестьянским меркам неплохую выгоду со своего надела. Вот почему он несказанно обрадовался рождению сына, а не дочери. «Помощник растет, – хвастался он жене и всем, – вот тогда заработаем. Вся волость, держись!» Но, вопреки мечтам и видением отца, Матвей никогда к крестьянскому труду особенного желания не испытывал. Но его, как говорится, особенно никто и не испрашивал. Надо было по воду сходить – шел по воду, по ягоды – шел по ягоды, хвороста зимою натаскать – и хворост таскал. Но все это делалось как-то лениво, правда, к чести Матвея надо заметить, никогда не скверно, работу свою выполнял правильно. Больше же всего Матвея привлекали книжки с картинками, хранившиеся у соседа – церковного настоятеля. Однажды отец Амвросий пригласил соседей на чай, зная, что соседи у него – люди хорошие, добрые, в самом русском смысле этого слова, и вместе с ними пришел и их пятигодовалый сын. Взрослые, как ведется, заговорились, о жизни, о ценах на зерно в этому году, о новом земском начальнике и обо всем о том, о чем взрослые говорят. А маленький Матюша загляделся на открытую книжку с картинками, лежащую открытой на столе у хозяина. Отец Амвросий это заметил и рассказал о картинке, нарисованной на развороте. Там был изображен человек в бедной одежде, медленно и грустно бредущий в сторону богатого белого строения, а навстречу ему бежал пожилой человек с двумя молодыми людьми. То была притча о блудном сыне. Настоятель рассказал о ней Матвею. Но больше всего Матвея поразили маленькие значки на другой странице, и он с удивлением для себя обнаружил, что эти значки имеют важный смысл и по ним можно многое узнать. Ни отец его, ни мать грамотными не были, ровно, как и их отцы и матери. Отец Амвросий предложил соседям научать их сына грамоте и арифметике. Конечно, тут следовало все тщательно обдумать. Перво, воспитывать троих детей, было трудно, необходимо было терпение и особенное родительское чутье чтобы всех троих: двух сыновей и дочь – приучить к работе, но если их старший сын сможет обучиться грамоте, то может, чай и добьется чего более в жизни существенного. На том и порешили, пускай учится. Матвей проявил способности учебе, потому что любое дело, производимое с желанием, получается. Через год он уже свободно читал Священное Писание на гражданском и на церковно-славянском. Еще через год знал основы латыни и умел производить в уме и на бумаги чисельные вычисления до тысячи со всеми четырьмя основными действиями. Так ему стукнуло семь лет, и родители, ничтоже сумняшеся отдали сына в местную школу, где помимо Матвея учился еще один крестьянский ребенок – родители сельчан неохотно отдавали детей в школу, в семьях нужны были рабочие руки.

Таким образом, попал Матвей Петров Соргин в гимназию. Состав классов был совершенно для земской школы ординарный. Два крестьянича, как уже было сказано, один сын церковного дьячка, почему-то пошедший в гражданскую школу, а не в духовную семинарию, двенадцать из мещан и трое ребятишек – представители беднейших слоев благородного сословия, не сумевших отдать свое чадо в привилегированное училище. Таким был класс, в котором уже четвертый год учился Матвей.

Школа была построена на земские деньги стараниями местных властей, радевших за высокий уровень образования. Между тем, в стране происходили странные процессы именно в области образования. Для иллюстрации ситуации с уровнем культуры в Российской империи можно привести один действительно имевший место случай, весьма характерно отображавший курс Александра III по отношению к данному слою человеческой деятельности. Однажды на заседании в Государственном Совете, на котором присутствовал и Государь, представитель Тобольской губернии пожаловался на низкий уровень образования в их губернии, на что Государь недвусмысленно заметил: «И слава Богу…» Так что это еще вопрос, выгодно ли для себя поступали земские начальники, выделявшие финансовые средства на образование народа. Здание школы стояло на отшибе села, или можно было сказать на отшибе местного города, так как село, где жил и учился Матвей, было бы по Московским понятиям пригородком, а школа располагалась прямо посередине двухверстовой дороги из города в село. Оно представляло собой деревянное срубленное строение о двух этажах. На первом располагались младшие классы для первой ступени обучения, а на втором предакадемические классы для второй ступени. Матвей был в предпоследнем классе первой ступени. Учитель был немец, как это нередко бывает у земских учителей, Карл Иванович Бе. Типичный сын типичного немецкого бюргера приехавшего в Россию еще при Николае. Карл Иванович был тогда еще ребенком, но даже в России, в провинции, Карлуша воспитывался в немецком бюргерском духе. Так он прожил некоторое время, не испытывая никакой тоски по исторической Родине и после жизни в столице он, как когда-то и его отец, провинциальный доктор, посвятил свою жизнь служению русскому народу. Свое же служение он видел в преподавании младшим классам основ наук. Помимо Карла Ивановича в младших классах работал еще только один учитель, один раз в неделю читавший Слово Божие. Такая учеба не была исключением из каких-то правил, примерно так и функционировали некоторые земские школы.

Матвей, как уже было сказано, был способным учеником с раннего возраста, показавший исключительную тягу к знаниям. Он оспаривал первое место по знаниям и по способностям с одним из тех дворян, учившихся с ним в классах, родители которого по дворянским меркам были разорены, но все равно затрачивали относительно крупные средства на обучение их единственного сына, поскольку считали образование неотъемлемой частью дворянского сословия. Александр Каховцев был так же, как и Матвей, одиннадцати лет, был высокий, темноволосый и дружил, в отличие от Матвея, имевшего хорошие отношения со всеми одноклассниками, только с барчатами.

Веселье, развернувшееся сейчас в классах, было вызвано одним чрезвычайно важным спором. Мальчики спорили о социализме в его самых разных проявлениях и ипостасях. Среди ребятишек был один из мещан, Сережа Марков, славившийся тем, что он знавал когда-то одного социалиста, и даже, однажды, держал в своих руках настоящий номер «Колокола». Так вот, Сережа уверял своих сотоварищей, что социализм – это будущее не только Европы, но и России, он уверял, что землевладение должно быть общее у всех, а частная собственность на землю – пережиток прежних времен. Спор был в самом разгаре.

– Да как же это? – говорил один из его друзей-мещан, с удивлением обнаруживший, что его друг – социалист, – Марков, Вы утверждаете, что России нужен социализм?

– Именно нужен, – с гордостью и твердо парировал Сережа, отнюдь не понимавший ничего не только в социализме, но и вообще во владении землей, – бесспорно нужен, как единственный путь развития нашей отчизны.

– То, есть, Сергей, – говорил Саша Каховцев, – сейчас, или когда-нибудь Вы предлагаете всю землю поделить между всеми поровну?

– Боже Вас, Александр, убереги…

– Как же, Боже, – спросил еще один мальчик, Миша Погорохин, – социалисты ведь не верят в Бога.

– Первое, Михаил, – холодно начал Марков, – Вам бы следовало помолчать, пока Вас не спрашивают. Второе, я еще не заверял, что я социалист, а третье, чтобы я Вам заметил, это бы очень не посоветовал разбирать каждое мое слово, тем боле, сказанное для красоты речи, чего Вам, видимо, не понять.

Погорохин покраснел и замолчал, и больше ничего в классах не говорил, хотя Марков и не понимал ничего в социализме, но говорил довольно убедительно. Достаточно для того, чтобы убедить мальчика.

– Ну так продолжим, – действительно продолжил Сережа, – разделение сейчас земли невозможно, поскольку не только наше, но и самые наипросвещеннейшие американские и европейские общества не готовы к такому перераспределению. Но, господа, прошу обратить ваше внимание на следующий факт, представленный еще классиками социализма, – разгорячился мальчик, – что, когда общество изменится, а это, несомненно, произойдет, перераспределение земли будет возможно.

– Как же возможно, – опять начал говорить Саша Каховцев, – как же, Марков, возможно? Это значит, что я, потомственный дворянин, из семьи бывших помещиков, как и присутствующие тут мои друзья из благородного сословия, мы, мы будем владеть земельными наделами совместно с семьей, допустим… – он замялся, ну,… ну допустим Соргина? – Каховцев завидовал Соргину, он понимал, что Матюша – мальчик крестьянский, а знает столько же, а может даже, и больше, в чем он, конечно, никогда себе не признавался, сколько и сам Каховцев. Это злило, раздражало барчонка, воспитанного дворянами, необходимо заметить, с трудом пережившими реформы.

Последнее не могло не задеть Матвея, тем паче, что его самого это задевало самым прямейшим образом.

– Сашка, – начал было Матвей.

– Александр.

– Ладно, пущай Александр. Так вот, Александр, негоже Вам, как дворянину и барину, сравнивать со мною, у нас, может, и земли немного, но мы ее обрабатываем сами. Это перво, чего сказать бы хотел, еще надо, ребята, всем сообразить, что вопросы о социализме так просто не решаются. И прямо сейчас этого мы с вами не порешим. Но, только, думается мне вот что: делить-то землю, может, и действительно нельзя-то. Потому как издавна заведено, что есть дворяне и есть крестьяне, и нарушать порядок такой негоже. Что до социализма, то вроде как, и замысел-то неплохой, что все вроде как все общее, но токмо, народ-то на это не согласится никогда, конечно, если его совсем не застращать и не довести до последней стадии терпения. Ребята, народу, может идея общих владений и прельститься поначалу, но только, все равно, откажутся потом, так как также издавна еще заведено, что богатые есть и бедные, и вот если бедных и поболе будет, то сила-то пока еще у богатых, и может еще долго у богатых-то будет. – Эта меленькая речь, выражавшая глубокие по своей сути идеи, сказанная с причудливым мужицким крестьянским говором тверичей произвела на мальчиков впечатление. Так бы они может и продолжали свои гуманитарные и разумные споры, которые всегда тревожат умных мальчиков, собравшихся вместе.

Еще у Федора Михайловича Достоевского есть глубокая мысль, высказанная Иваном Карамазовым в «рассуждении у русских мальчиках», говорит он Алеше:»… я ведь и сам точь-в-точь такой же маленький мальчик, как и ты, разве только вот не послушник. Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные то есть?… Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку…? О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, всё те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?..» Разумеется прав брат Иван, но куда правее брат Алеша, который ответил ему на это: «Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли Бог и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца, – конечно, первые вопросы и прежде всего, да так и надо». Так и в земской школе, мальчики рассуждали о вопросах, главных, о вопросах, о которых и надо рассуждать. Которые главные. И, известно, что и сейчас так. И всегда так у нас будет. А мальчики продолжили бы свое рассуждение, если бы не вернулся Карл Иванович.

– Так-с, господа, прошу начинать занятие. Приветствую, приветствую, – сказал он, когда дети встали у своих парт, – проведем перекличку.

Дальше пошла перекличка. Все дети оказались на месте.

– Вот и gut. – Он иногда вставлял в свою речь характерные, немецкий словечки, которые знают абсолютно все. А «Вот и gut» – было вообще его любимым высказыванием и он вставлял его всюду, где только можно и нельзя, даже если дела шли и не совсем gut. За это Карла Ивановича некоторые детишки и прозвали господином Вотыгутом.

Теперь, давайте посмотрим, на чем остановилось наше изучение в прошлый урок.

– Ага, – нашел он, – мы изучали с вами расположение небесных тел, итак, кто может нам напомнить, как расположены небесные тела в Солярной системе?

В классе этот вопрос вызвал смятение. Мало, кто учился в воскресенье и повторял уроки. Но Матвей поднял руку.

– Да, да, Соргин, Вы знаете? Так расскажите, пожалуйста, как в нашей системе расположены планеты.

– Меркурио, – смело начал Матюша, – Венус, Гея, или Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уранус и Нептун.

– Правильно. Gut, gut. Первые семь планет были известны с древнейших времен людям. Кто же открыл Уран и Нептун? Вопрос к классу.

Как и следовало ожидать, этот вопрос еще труднее первого также поверг ребят в сомнения, хотя сомневаться, в общем, было не чему, дети просто не знали ответ на вопрос, но не все. В классе тянулись две руки.

– Лес рук, господа, я вижу лес рук. Все же, ответьте, кто открыл Уран и Нептун, господин Каховцев.

– Уран был открыт еще в осьмнадцатом столетии европейским астрономом Уильямом Гершелем. Нептун же был открыт по арифметическим исчислениям в 1846 г., а вот кем, я господин Карл Иванович, я не помню.

– Gut. Кто знает, кто же все-таки открыл этот загадочный Нептун? Господа, этот человек внес мировой вклад в развитие астрономии, а вы не знаете, кто он. Это не есть хорошо, – на немецкий манер он заметил, – имена таких людей надо знать, может опять нам ответит господин Соргин?

– Нептун был открыт астрономами Иоганном Галле и Генрихом д’Арре по расчету французского астронома Урбена Леверье,… вроде бы.

– Gut! Gut, Мэтью, совершеннее верно, и не вроде бы, а точно. Именно так все и было. Я знавал одного профессора, знакомого Иоганна Энке, под предводительством которого работали д’Арре и Галле, он мне рассказывал, уже тогда совсем grauhharig 2121
  седой (нем. .


[Закрыть], какую детскую и восторженную радость испытывал Энке. То ли подумать господа, более, чем через полвека после открытия Урана, когда почти сразу было замечено отклонение его орбиты мэтром русской астрономии Андреем Лекселем еще в 1783 г., ученые немецкой обсерватории открывают ту самую тайную планету, координаты которой были вычислены на бумаге. Невиданное дело, господа! Это как сбить муху над рекой, вычислив ее местоположение математически.

Ребятишкам нравилось, как учит Карл Иванович. Он действительно много знал и умел рассказать это детям. Сам он бывало говаривал «Если ученый не может объяснить десятилетнему мальчику самую сложную научную теорию, то это schlecter 2222
  плохой (нем.


[Закрыть]ученый».

Классы длились полдня. Потом, после полудня дети шли по домам. До летних вакаций оставалась еще неделя, и эта последняя неделя была посвящена зачетам и экзаменам, на которых проверялись знания школьников, полученных за год. Почти по всем предметам о Соргина были отличные оценки, лишь по русской словесности он получил «хорошо», поскольку даже сейчас, через три года учебы никак не мог избавиться от своего говора, потому что, просто, любил его. Писал, однако, он грамотно, почти никогда не путал «ять» и «ер» и мысль свою доносил в сочинениях всегда изрядно. Нравились ему и уроки богословия, он начал свое обучение со Священного Писания и уже довольно неплохо знал Божественный Закон, в этой дисциплине значительно оставляя позади своего главного соперника Каховцева.

Когда летние каникулы начались, родители, порадовавшись за своего старшóго сына, однако объяснили ему, что в поре страда, и семье нужны его руки, хотя зачем было объяснять, он и сам прекрасно понимал, что лето значит для русского крестьянина. Чтобы облегчить заботы семьи он даже устроился подпаском в общинное стадо, за что ему, как свободному крестьянину даже полагался оклад в 20 копеек за месяц, всегда, правда, брал с собою книгу, полученную в библиотеке. Он вообще набрал на лето много книг для летнего прочтения, желая лучше подготовиться к предакадемическим классам. Он даже взял учебник латыни, но вскоре его забросил и читал стихи. Ему очень нравились стихотворения А. Некрасова, и он некоторые из них заучил наизусть.

Однажды, а именно 7—ого июля того же года он как всегда после рыбалки пришел домой к полудню пообедать простой крестьянской еды. Пришедши домой, он увидел у родителей за столом Карла Ивановича. Родители с учителем пили чай, припасенный как раз для гостей. Завидев в дверях Матвея, он ласково сказал: «А, господин Соргин, да-да, проходите, я тут к вам по важному делу пришел». «Да, Матюх, заходи, Карл Иванович тебе должен сказать что-то важное», – пригласил отец, он был серьезен.

– Вот и gut. Итак господин Соргин, – медленно начал Карл Иванович и глаза его отчего-то стали грустными, – на той неделе министр просвещения господин Делянов направил, а Его Императорское Величество подписал один указ, как бы Вам сказать, да Вы присаживайтесь, господин Соргин, присаживайтесь, – Матюша сел, – один циркуляр…, вносящий некоторые коррективы в государственные законы об образовании. Этот циркуляр, он…, он предписывает ограничить в обучении некоторые категории подданных России, в частности, – он запинался, – в частности и Вас. Мы и раньше-то нарушали закон, оформив Вас как сына лавочника, позволило это сделать только то, что Ваша семья – не член крестьянской общины, а живете обособленным частным хозяйством, да, впрочем, зачем Вам вникать во все эти тонкости. Это далеко не значит, что Вам нельзя более продолжать учиться,… нет, не думайте, что это приговор какой-нибудь Вам, тем боле, у Вас есть и таланты к образованию, но, – тут ему особенно тяжело стало говорить. – Вы вполне сможете продолжить получать образование, но несколько… несколько другого рода, если Вы, конечно, захотите. Вам всегда будут открыты двери духовной семинарии, в которую по прежнему будут принимать детей крестьян, а после, возможно, даже и получение высшего академического образования, хотя бы в Киевской духовной академии, если Вы пожелаете.

Матвей серьезно, не по-детски посмотрел на учителя.

– Спасибо, Карл Иванович, – начал серьезно Матвей, я все понял. Я благодарен Вам, что Вы сообщил мне. Мы, крестьяне, люди подневольные, и как сказано, так и будет, спасибо.

Карл Иванович встал, поблагодарил Соргиных за чай, попрощался и ушел.

– Ну чего, Матюх, – спросил отец, – ты чего, сильно расстроился, что ли? Да ладно, тебе, а пахать кто будет? Ну хочешь, сынок, хочешь, и в семинарию пойдешь, тоже ведь образование, а потом, вишь куда, в Киев аж! Хочешь? Ну не молчи, Матюха, ну чего ты так расстроился что ли? А этот учитель, он хороший человек, да? Вроде неплохой, ему тоже, – он осекся, – ему жалко, как быть, что нельзя учиться просто.

– Как он сказал, – спросил неожиданно Матвей, – Далянов?

– Министр-то? Вроде, Делянов.

– Делянов…

– Да ладно тебе, ну чего он, министр и министр, ну нельзя больше в гимназиях учиться, и раньше такого не было, никто и не учился, и хорошо жили, и даже неплохо, а это уж потом образование деревенским-то, сельчанам то бишь давать стали, а раньше и не было никогда такого. Ну, сынок, ну чего ты, сильно расстроился?

– Я не пойду в семинарию, не надо.

Весь остаток дня он был чрезвычайно серьезен. Сидел на завалинке, даже не читал, тем более не играл с деревенскими ребятами, а все о чем-то думал.

…

17 октября 1921 г.

Приговор

ВЧК

По делу о контрреволюционной пропаганде №12– Б3 Революционным военным советом Тверской губернии и революционным военным судом в соответствие с законами военного времени приговорены к высшей мере наказание через расстрел следующие преступники против народной власти:

Марковцев Александр Семенович 1867 г. р.

Капинос Владимир Сергеевич 1894 г. р.

Делянов Сергей Сергеевич, князь 1875 г. р.

Каховцев Александр Дмитриевич 1877 г. р.

….

Приговор привести в исполнение в течение дня на усмотрение Чрезвычайной комиссии.

Ответственным за исполнение назначить сотрудника ВЧК Марцева Сергея Борисовича.

Приговор рассмотрен и подписан в строго установленном порядке

Соргин Матвей Петрович, ВЧК

3

I

Над Испанским кварталом Неаполя сгущались ночные сумерки. В воздухе разносились звуки проезжающих мопедов, выкрики местных завывал в ночные клубы (которые по совместительству служили и борделями) и пряные запахи южной кухни. Мы с моей супругой, которая, была моложе меня на 29 лет, как-то отстали от группы туристов и решили гулять самостоятельно, но, кажется, заблудились, о чем моя молодая жена не уставала мне напоминать:

– Я же говорила, что в другую сторону надо идти! Что теперь делать? Скоро ночь уже, и я даже понятия не имею, где находится наш отель, – возмущалась она.

– Ну погоди, сейчас, выйдем, кажется этот дом мне знакомым.

– Конечно! Мы в третий раз вокруг него проходим!

Примерно в таком ключе развивался наш диалог. Когда мы устали блуждать, я решил позвонить нашему гиду, благо телефон его я благоразумно взял. Но, увы, телефон был разряжен, а жена оставила свой мобильный в номере. Паниковать было рано, но ситуация становилась напряженная. В чужом городе, в не самом благополучном квартале, мы не знали куда пойти. Мы нашли какую-то более-менее приличную забегаловку, сели за столиком на улице, и решали, что нам делать.

– Слушай, нас наверняка уже ищут! – пытался я успокоить жену.

– Ага, конечно, ищут. Ты видел, у гида 3 группы по 50 человек, нас хватятся только в аэропорту!

– Да что ты вечно все так драматизируешь?

Пока мы препирались, к нам незаметно подошел какой-то мужчина средних лет, а точнее сказать, неопределенного возраста. На нем был белый костюм и белая же фетровая шляпа. Судя по всему, он довольно давно подслушивал наш разговор, поскольку как только выдалась первая пауза, он подошел к нам и заметил на русском:

– Простите, что вмешиваюсь. Вы заблудились?

Моя супруга сразу оживилась, поднялась ему на встречу, энергично пожала руку и ответила:

– Да, так вышло, что мы не можем найти дорогу к отелю. А вы тоже турист?

Незнакомец как-то странно улыбнулся, и сказал, почему-то, с небольшим акцентом: «Ну, можно и так сказать. У меня в Италии филиал открывается, а когда я не занят делами, люблю прошвырнуться по ночному Неаполю. Вот моя визитка».