Текст книги "Юг там, где солнце"

Автор книги: Виталий Каплан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

А за интернатскими стенами все эти крутые дела были не так уж видны. Многое, правда, изменилось. Убрали прежнего директора – зарвавшегося вора, любителя приглашать старшеклассниц в свой кабинет и вести с ними долгие беседы о нравственности. Дверь он во время таких бесед на всякий случай запирал изнутри. На его место пришёл Аркадий Максимович, мужик хоть и вспыльчивый, но прямой и честный. При нём, кстати сказать, Голошубовская компашка притихла, и сильно притихла. А Григория Николаевича сделали замом директора по религиозному воспитанию. Тот поначалу отказывался, говорил, что к такому не готов, но по благословению своего духовника всё же взялся за это дело. И взялся рьяно. Открылся лекторий, приходил батюшка из храма Покрова Богородицы, вёл огласительные беседы. Григорий Николаевич настоял, чтобы ходили лишь те, кто хочет, силой чтобы никого не загоняли. Да и не пришлось бы загонять – от интернатской скуки ещё и не за такое ухватишься.

Именно в том году, в мае 98-го, я принял крещение. Мы с Серёжкой были одними из первых, глядя на нас, и другие потянулись. Жизнь стала куда интереснее, в интернат пришли работать новые люди, совсем не те, что раньше – не крикливые воспитатели, изображающие педагогическую активность. Люди, которые любили нас – изломанных судьбой ребятишек.

Сбывались потихоньку те ночные слова Григория Николаевича.

Мы часто говорили с ним, и, странное дело, хоть и был он вдвое старше, и заместитель директора, и так далее, а чувствовал я себя с ним легко и спокойно, точно с мальчишкойровесником. Хотя, пожалуй, это и не совсем так. Никогда я не распустил бы сопли при сверстнике, а он – он был единственным человеком, при котором я не стеснялся своих слёз. А слёзы – были, и не раз.

И потом, когда мне исполнилось шестнадцать, и пришла пора прощаться с интернатом… Тогда он и предложил мне поступать в Училище при Управлении Защиты Веры.

– Понимаешь, Лёшка, – говорил он, барабаня тонкими пальцами по столу, – защищать веру должны только добрые люди. Иначе это будет не защита, а новая охранка. Там, в Управлении, это, слава Богу, понимают. Не случайно отказались брать к себе бывших комитетчиков, хотя у тех и опыт, и связи… Нельзя нам повторять прежние ошибки. Так что смотри сам, но… Ты ведь и имя своё носишь не случайно. Алексей – защитник. А защищать можно лишь чистыми руками.

Я не особо долго раздумывал. Новая жизнь вставала вокруг, на обломках жестокой прежней эпохи, жизнь честная и добрая. А доброта – я прекрасно понимал это – вещь хрупкая. Её нельзя дать в обиду тем злым силам, что не исчезли никуда – лишь затаились по крысиным норам, готовые в любой момент подняться и оплести страну кровавой паутиной. А компьютеры, детская моя мечта – что ж, ради открывшейся мне веры можно ими и пожертвовать.

Григорий Николаевич написал мне рекомендацию, и пошли курсантские будни… На каникулы мне, в общем, некуда было податься, и я приезжал в интернат – к Григорию Николаевичу и Серёжке. Серёжка был младше меня на полтора года, и я не раз уговаривал его после школы поступать к нам в Училище. Но он лишь вежливо кивал – хотелось ему совсем другого, ему хотелось писать книжки. Тогда я про себя усмехался, думал – повзрослеет и забросит это дело, но нет, не забросил. Сейчас ему двадцать три, а уже печатается в литературных журналах, в прошлом году вышел у него сборник рассказов…

Что же до Григория Николаевича, то он неожиданно для многих вдруг поступил в духовную семинарию, на заочное отделение. Меня это, правда, не удивило – он давно ещё говорил мне, что думает об этом, но никак не может решиться. Что ж, значит, переломил себя. Хотя я тогда подумал, что одним священником больше, одним меньше – невелика разница, а с пацанами у него здорово получается, и ребятам вряд ли будет лучше, когда он уйдёт из интерната. Но вслух говорить не стал – зачем расстраивать друга?

Незаметно как-то пролетели пять лет занятий. Появилось много новых друзей, впрочем, кое-каких врагов я умудрился нажить и там. А потом – выпуск, присвоили мне звание младшего поручика, откомандировали сперва в Светлый Яр, но спустя год вернули в Столицу. Григорий Николаевич закончил семинарию, но там возникли у него какие-то сложности, и сана ему не дали. О том, что же именно случилось, он не говорил. Лишь улыбался грустно и предлагал ещё чаю. Так что пришлось ему возвращаться в интернат. Не сказать, чтобы он слишком сильно жалел об этом.

Глава 6. Психодинамика в сарае

Когда я пришёл на Заполынную, было ещё довольно светло. Правда, рыжий солнечный шар уже укатился за изломанную черту горизонта, и воздух заметно посвежел, появилась в нём некая особая прозрачность, что бывает в сумерках после такого вот раскалённого дня. Все расстояния чуть удлинились, контуры предметов сделались чётче, и самые далёкие звуки слышались так же ясно, как и ближние – грохот уносящегося в столицу товарняка служил басовым аккомпанементом к назойливым птичьим трелям, шум от невидимой глазу автострады наслаивался на музыкальную мешанину – радио свиристело в каждом доме, а окна, по случаю жары, открыты настежь. И как это местное население не боится комариных полчищ?

Искать дом Званцевых мне не пришлось – старуха Кузьминична описала его более чем подробно. Я поначалу прошёлся под окнами – так, радио работает, детский плач слышится – отлично, значит, не придётся целоваться с замком. Был бы на месте ещё и юный оккультист… Впрочем, оставалось надеялся на лучшее.

Осмотревшись, я понял, как удобнее проникнуть на Званцевский огород, раз уж по мистическим делам положено ходить между грядок. И, выждав момент, когда поблизости никого не оказалось, скользнул на территорию предполагаемого противника и начал осторожно пробираться к дому между свежеполитыми огуречными грядками. Едва заметный ветерок шевелил высокие стебли укропа, белели между тёмных, изрядно смахивавщих на лопухи листьев пузатые кабачки. Будто исполинские яйца ископаемой птицы Рух.

Идти было непросто – грядки разделялись лишь узенькими тропками, и приходилось исхитряться, дабы не задеть какой овощ. Зачем устраивать Званцевым лишние проблемы? Им и так многое предстоит.

Наконец я добрался до задней веранды и негромко постучал по стеклу, как учила Кузьминична. Три быстрых стука, четыре медленных. Конспираторы… Естественно, пришлось барабанить и не раз, и не два, пока не послышались в доме торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге обнаружилась высокая, не старая ещё женщина в каком-то неаппетитного вида домашнем халате. Неухоженные, с тусклым отливом волосы свисали неровными прядями – наверное, я вторгся как раз в момент причёсывания.

Несколько секунд она глядела на меня изучающе, потом осведомилась:

– Тебе чего?

– Да вот, – кашлянул я, – Званцева мне нужна, Вера Матвеевна.

– Ну, я это, – кивнула женщина. – Что дальше?

– Я с поклоном к вам от Матвея Андреевича, – в горле у меня чуть булькнуло, – ну, и со своей просьбой.

Женщина недоверчиво глядела на меня, что-то про себя решая.

– Вы нездешний, видно?

– Да вот, проездом я. Такие, значит, дела, – я сам не заметил, как вошёл в роль простого парня-радиомонтажника Лёхи Бурьянова. – Мне тут, понимаете, посоветовали.

– Кто посоветовал-то? – неприветливо поинтересовалась Вера Матвеевна.

– Да старушка одна, Елена Кузьминична, знаете, наверное…

Что-то отразилось на лице женщины, то ли досада, то ли обрывок какого-то надоедливого воспоминания.

– Ладно, чего на пороге стоять, – наконец решилась она. – Проходите в дом, там и потолкуем.

– И то дело, – шумно обрадовался я. – А то здесь, на улице, комары заели. Прямо упыри, а не комары.

И мы прошли в дом.

Впрочем, дальше веранды Вера Матвеевна меня не пустила. Щёлкнула выключателем – и оголённая лампочка налилась тусклым рыжеватым сиянием. Взору моему предстали необъятных размеров шкаф, не действующая, судя по всеобщему запустению, газовая плита, круглый стол с подпиленной ножкой – это у них, видать, местный стиль: столы калечить. Тем более, осколок старины, сейчас такой редко где и встретишь. Громоздились друг на друга несколько помоечного вида ящиков, пара раскладных стульев, когда-то роскошное, а ныне весьма изодранное кресло…

– Ну, в чём дело-то ваше? – не дав даже толком оглядеться, приступила ко мне Вера Матвеевна.

– Присесть можно? – поинтересовался я. И зря. Не успел маску напялить, так она уже сползает. Пролетарий Лёха Бурьянов плюхнулся бы на первое попавшееся седалище без всяких вопросов. Ладно, авось пронесёт.

– Садитесь, – женщина кивнула на стулья. – Только осторожно, поломанные они слегка.

– Ничего, авось меня выдержат, – хмыкнул я, осторожно устраиваясь на подозрительно всхлипнувшей мебели. – В общем, беда у меня, – начал я пересказывать дежурную легенду. – Сын вот уже почти год как пропал, Санька. Какая-то мразь со двора увела, искали, конечно, полиция, то-сё – да без толку… Ну, короче, тут я проездом в Заозёрск, пару дней перекантоваться пришлось, вот, бабку встретил на базаре, она, значит, и посоветовала к вам обратиться. Может, сказала, пацан ваш и чего сумеет.

– Бабка, значит, – краем губ усмехнулась Вера Матвеевна. – Она жалостивая, бабка. Добрая… Посоветовала, значит, обратиться…

– Нет, ну какие дела, – вскинулся радиомонтажник Бурьянов. – Это ж понятно, не за так, тут всё путём. Вот, возьмите, – я протянул ей туго набитый конвертик.

Она, помедлив, осторожно взяла его и кивнув: «Подождите, я скоро», скрылась в недрах дома. Я приступил к ожиданию.

Сейчас она, видимо, считает деньги. В таких делах главное – не увлечься, не переложить бумажек. Лучше показаться скупым, нежели подозрительно щедрым. Да и мне не след казёнными суммами разбрасываться. Не последнее же это дело, а финансовый наш директор, Павел Юрьевич, прижимист. Но, периодически сдавая ему излишки, можно растопить и начфиновское сердце.

– Ну ладно, – возвестила появившаяся на пороге Вера Матвеевна. – Устрою я вам, чего просите. Но, сами понимаете, гарантий никаких. Получится, не получится – как Бог даст.

– Оно понятно, – кашлянул я. – Никаких обид, всё путём.

– Идите за мной, – сказала женщина и отворила внешнюю дверь.

Мы вышли в огород, над которым, в незаметно опутившихся сумерках, вились белые клочья тумана, и направились к темневшнму вдалеке сараю. Я шёл осторожно, стараясь ступать след в след Вере Матвеевне. Оно и понятно – радиомонтажник Бурьянов должен быть неуклюж, страдать куриной слепотой и вообще изрядно нервничать. Это поручик Бурьянов умеет бесшумно скрадываться в темноте, ориентироваться по еле слышным шорохам и стрелять навскидку. А радиомонтажник ничего такого не умеет, он парень безобидный. Ничего, недолго осталось мне им быть.

Распахнув скрипучую дверь сарая, она щёлкнула выключателем. Забавно – здешняя лампочка оказалась куда ярче, чем на веранде.

– Подождите здесь, – велела Вера Матвеевна. – Сейчас он к вам подойдёт.

Она быстро, уверенной походкой зашагала к дому, а я, примостившись на колченогий табурет, принялся ждать.

Вокруг лампочки крутилась всякая ночная живность – мотыльки, мошки, жучки какие-то, и странные тени то и дело падали на некрашенные брёвна стен. В глубине сарая до самого верха громоздились сложенные в поленницу мелкие плашки дров, в дальнем углу торчали лопаты и тяпки, а на усыпанном опилками и стружками полу в беспорядке раскиданы были доски, брезентовые рукавицы и гнутые строительные гвозди. Сиротливо жался возле двери помятый игрушечный грузовик, распаявшийся электрический чайник уставился на меня кривым носиком, словно хотел что-то сказать.

Здесь, кстати, было довольно прохладно. Тоненькая моя рубашка, днём казавшая едва ли не боярской шубой, сейчас совсем не грела, и по коже мало-помалу начинали бегать мурашки. Зябкость расползалась повсюду, и проникала сквозь кожу внутрь, в самую глубину. Мне вдруг захотелось встать и уйти, незаметно проскочить огородом на улицу, а там, уже не таясь, направить стопы к Никитичу. Где-то по пути, в безлюдном каком-нибудь уголке, вытащить кремовую мыльницу передатчика, набрать положенный код – и переслать успокоительный рапорт в Столицу. Оккультизм не подтвердился, источник пребывает в старческом маразме, оснований для беспокойства нет. И все дела. Проверять меня не станут, не столь уж серьёзная ситуация, да и верят в Управлении поручику Бурьянову.

Только вот есть ещё такая штука – присяга называется. Не просто так мы, первый выпуск Училища, в Покровском соборе целовали крест. И не для того благославлял тогда нас владыка Пафнутий, чтобы сейчас я, раб Божий Алексий, огородами бежал с поля боя. Пускай даже это поле – полуразвалившийся сарай. Ведь если мальчишка в самом деле оккультист… В таком случае нам, Управлению, придётся драться уже не с ребёнком, нет – с оседлавшим его злым духом. И сбежать сейчас – лишь порадовать беса.

Скрипнула тихонько дверь, и чья-то фигурка осторожно прошмыгнула внутрь. Я поднял глаза.

На пороге стоял он – тот самый вчерашний пацан с пустыря, выручавший свой мяч из цепких лап Фёдора Никитича. Белобрысая голова сейчас, при электрическом свете, казалась чуть рыжеватой, а пятна ягодного сока на футболке – наоборот, почти чёрными.

– Здрастьте, – пробормотал он, скользнув по мне настороженными серыми глазами. – Мамка сказала, у вас дело ко мне.

– Привет, – благожелательно кивнул я, поднимаясь с табурета, – тут случай такой, мне сказали, только ты сможешь помочь.

– А я вас, кажется, узнал, – протянул пацан, усевшись напротив на дубовый чурбачок. – Вы вчера с этими были, с дядей Федей и дядей Сёмой. Мячик мне ещё пасанули, да?

– Было дело, – подтвердил я. Пора излагать дежурную легенду, а там – посмотрим. Откашлявшись, я заговорил:

– Тут, парень, понимаешь, такая петрушка получается. Я-то вообще случайно у вас в Барсове, проездом на Заозёрск, а эти, на вокзале не дают прямого билета, пришлось тут до понедельника кантоваться, а ночевать где-то надо, верно? Ну, я побродил по городу, поспрошал, а народ у вас дикий какой-то, хорошо, на мужиков этих набрёл, на пустыре. Пригласили они посидеть, ну, посидели, приняли, а Фёдор Никитич дядька добрый, приютил меня на три ночи. А утром я тут с бабкой одной разговорился, ну и… Слово за слово, язык развязался, она, в общем, покивала-покивала, ну, и к тебе сходить посоветовала. Тебя, парень, как звать-то?

– Мишка, – кивнул пацан, сосредоточенно отдирая от колена засохшую болячку.

– В общем, беда у меня. Сын пропал осенью. Жена, дура, оставила во дворе без присмотра. Ну, и гад какой-то увел. Соседские ребятишки потом рассказали – высокий, в пальто. Конфетой приманил. Мы, конечно, то-сё, полиция, следователь – а толку хрен. Ничего не нашли, да и бес их знает, искали-не искали… Хочу знать, живой, или как. А Ленка моя после всех этих дел малость сдвинулась, решила, пока Саньку не отыщем, мы вроде как и не муж с женой. Да это и не главное, лишь бы сына отыскать. Ну, а если… – вздохнул я, и плечи мои вздрогнули, – если уже всё… Хоть эту гадину бы найти. Сам посчитаюсь. Может, он ещё кого увёл… Вот такие дела, Мишь. Сумеешь помочь?

Я выпрямился, в упор глянув на него. Мальчишка сидел уткнувшись подбородком в колени. Потом, спустя показавшуюся мне бесконечной минуту, хрипло произнёс:

– Ясно. Сколько ему лет было, сыну вашему?

– В мае должно было пять исполниться. Вот знать бы, исполнилось ли…

– Хорошо, – уже твёрже сказал Мишка. – Я… Я попробую, но не знаю, как получится. Оно не всегда с первого раза выходит.

Он встал с чурбачка, постоял немного, не то вспоминая чтото, не то прислушиваясь к окружающей сарай темноте. Потом не спеша начал собирать с пола мелкие сосновые планки. Сложив их горкой, обернулся ко мне:

– Вы сейчас сидите, не шевелясь, и Саньку своего вспоминайте. Как он выглядел тогда, в тот день. И не говорите ни слова, а то всё сорвётся.

Я молча кивнул.

Мишка, усевшись на корточки, принялся выкладывать из планок какую-то странную фигуру. Сперва мне показалось, что это двойная пентаграмма, но вглядевшись, я понял, что здесь что-то совсем иное. Деревяшки выстроились непривычным глазу многоугольником, в котором даже самый талантливый математик не отыскал бы и намёка на симметрию.

Мне оставалось лишь сидеть тихо и, как предписано было радиомонтажнику Бурьянову, вспоминать облик утерянного сына. Самое удивительное, что я и в самом деле начал вспоминать. Витя Северский однажды явился на службу со своим четырехлетним Санькой – так сложились дела, что не с кем было оставить. Дитё изрисовало пачку ксеросной бумаги малопонятными каракулями, сурово слопало поднесённую секретаршей начальника шоколадку и запросилось в туалет. Я помнил его довольно смутно – чёрные, слегка вьющиеся волосы, пухлые, покрытые россыпью веснушек щёки, – Витя всё дразнил своего отпрыска хомяком. «Я не хомясёк, Я Саса», – обиженно отвечал малыш, косясь на окружающих готовыми наполниться влагой карими глазами.

…Вдруг оказалось, что исчезли звуки. Пропали куда-то колотящие крыльями лампочку мотыльки, утих комариный писк, прекратлась мышиная колготня в поленнице.

А потом… Крайняя планка вдруг дёрнулась, начала медленно приподниматься одним концом в замерший воздух, потом всколыхнулись и другие, точно задетые скользящим пальцем клавиши рояля. Сперва медленно, а потом всё быстрее задвигались планки, и спустя минуту сами собой выстроились в некое подобие треугольной стрелки, указывающей в сторону полуоткрытой двери сарая.

Теперь сомнений не оставалось. Психодинамика в чистом виде. К бою, поручик Бурьянов! Сглотнув образовавшийся в горле комок, я резко поднялся, осенил себя крестным знамением и громко произнёс:

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящие его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога…

Висевшая в воздухе гора планок с сухим треском – точно сломали чью-то кость – обрушилась на пол и осталась лежать бесформенной грудой. И разом вернулись исчезнувшие было звуки, запищал у меня над ухом комар, где-то вдалеке, на улице, послышались пьяные голоса.

Мишка обмер, потерянно глядя на меня. Что ж, грустно это всё, но служба есть служба. Сунув руку в карман, я протянул ему синюю, с золотым тиснением, корочку:

– Поручик Бурьянов, Управление Защиты Веры. Вот такие дела, Миша. Пойдём-ка в дом.

Мальчишка отшатнулся, прижимаясь лопатками к стене, и уставился на меня безумными глазами. Губы его беззвучно шевелились, он скорчился и ловил ртом сухой воздух, точно получил отменный удар в солнечное сплетение. Что ж, – хмуро подумал я, – когда-нибудь он мне ещё спасибо скажет.

– Ты не маленький, Миша, должен был понимать, что когданибудь это кончится.

– А я… А я-то вам поверил, – прошептал он, отводя потухший взгляд. – И ведь почти уже…

Я положил ему руку на вздрогнувшее тёплое плечо.

– Пойдём в дом. Надеюсь, в догонялки играть не будем – сам понимаешь, глупо.

И мы вышли из сарая. На всякий случай я придерживал Мишкин локоть – не хватало ещё бегать за ним, топча обихоженные грядки. Но пацан шёл покорно, механически переставляя ногами, точно заводной плюшевый медвежонок. Был у меня такой, лет двадцать назад.

Я вообще не выношу женских слёз, но тут разразилось нечто неописуемое. Вера Матвеевна выла как подстреленная волчица, хрипела, брызгалась слюной и всё порывалась биться головой о стенку – мне пришлось даже усадить её в кресло. В эту минуту я проклял всё – и своё согласие поступать в Училище, и оккультистов – всех вместе и каждого по отдельности, и наше Управление, и эту идиотскую командировку… Ну что мне стоило отказаться? В отставку не отправят, я кадр ценный. И спокойно бы гонялся по лесам и катакомбам за Рыцарями, занимался бы внешним контролем, проводил бы за компьютером корреляционный анализ данных, а главное – никогда бы не топтался возле истошно воющей тётки, у которой я только что арестовал сына. Воды ей надо, наверное, дать. Только где у них?

Узнай дорогой мой начальник то, что я сделал, боюсь, оперативной работы не видеть бы мне до пенсии. По крайней мере до его. А Сан Михалыч отнюдь не собирается. Крепкий он дядька, и здоровье отменное, даром что за шестьдесят. Должно быть, ровесник Никитичу. Только вот о культурном отдыхе у него понятия иные.

– Вода у вас есть? – повернулся я к Мишке.

Тот молча кивнул.

– Ну так что столбом стоишь? Видишь, у матери истерика! Принеси ей попить.

Мишка посмотрел на меня непонимающе, потом нырнул куда-то в глубь дома. За ту минуту, что его не было, я в красочных подробностях представил, как он, распахнув главную дверь, выбегает на улицу, и ищи потом ветра в поле. Это же его город, он знает окрестности как таблицу умножения. Может, и лучше. Здесь полно приятелей, у которых хотя бы первое время можно отсидеться. Конечно, пацан есть пацан – где ему понять, что от Управления не скроешься. Вычислят, и довольно быстро. Только вот другие будут вычислять – не я. А я… Интересные объяснения пришлось бы давать мне генералу Евлампиеву, начальнику оперативно-розыскной части. И понятно, погоны с плеч, и хорошо ещё, если рядовым куда-то в Тьмутаракань, а то ведь и вообще из Управления погонят. И куда я денусь – в радиомонтажники? А главное – сочувственные взгляды коллег, деланно-небрежное похлопывание по плечу – не бери мой в голову, старина, со всеми бывает.

Не успели прокрутиться в моей голове унылые кадры будущего, появился Мишка со стаканом.

Вера Матвеевна лязгнула зубами о стекло, мотнула головой, но всё же глотнула.

– Мам, ну ты что, – склонился над ней Мишка. – Ну не реви ты, всё будет хорошо.

Косо поглядывая на них, я достал передатчик и набрал код местной полиции. Вот уж будет там переполох!

– Поручик Бурьянов, столичное УЗВ, – отрекомендовался я, увидев вспыхнувший кошачьим глазом индикатор приёма. – Нахожусь в спецкомандировке. Допуск: 8-248-20-730. Высылайте наряд по адресу – Заполынная, дом двадцать четыре. Конец связи.

Жёлтый глаз индикатора потух. Я убрал ненужный более аппарат. Ну, почти всё сделано. Первичный допрос – и пускай дальше мудрят наши орлы из следственной части.

– Ну за что, за что вы его? – причитала Вера Матвеевна, размазывая слёзы по щекам.

– Статья двести девятая, часть первая, – охотно отозвался я. – Оккультная практика с целью обогащения. Карается заключением от трёх до десяти лет. Мы же с вами в богохранимой стране живём, Вера Матвеевна. Бесовщина у нас запрещена, знаете ли. Вы что же, не понимали, в какую дрянь ваш ребёнок вляпался?

– Да разве же я думала, что за это сажают! – взвыла несчастная баба, до белизны пальцев сдавившая подлокотники кресла.

– По-моему, всё же думали, – саркастически улыбнулся я. – Иначе не было бы этой дурацкой конспирации – вход с огорода, привет от Матвея Андреича, бабушка-посредница. Разве не так?

– Ну неужели ничего нельзя поделать? – Вера Матвеевна повернулась ко мне. – Вы должны понять, это же мой сын, у вас же у самого есть мать! Мишенька же ещё ребёнок, толькотолько тринадцать исполнилось! Ну послушайте, – жарко задышала она, выползая из кресла, – мы с вами договоримся. Ведь это… – скривила она губы, – это видели только вы. Ну скажите, что ничего там не было! Я всё отдам, вы не смотрите на обстановку, у меня есть деньги, вы же молодой, вам ещё жить да жить, семью заводить, свой дом, вам пригодится.

Она всё порывалась к серванту, к своим капиталам, и пришлось, мягко приобняв её, снова усадить в кресло.

– Вера Матвеевна, вы уже совсем нелепицу какую-то несёте. Знаете как это называется на языке закона? Так что давайте условимся – я ничего не слышал, вы ничего не говорили. И постарайтесь больше никаким должностным лицам таких предложений не делать. Иначе только сыну повредите.

Где-то в дальней комнате раздался детский плач.

– Олежек! – встрепенулась Вера Матвеевна. – Младшенький мой! Я пойду успокою, можно?

– Идити-идите, – устало бросил я. – Там вы нужнее.

Вера Матвеевна юркнула в дверной проём и вскоре вернулась с заспанным малышом на руках. Тот недовольно хныкал, недоумённо глядя по сторонам.

– Это что за дядя? – наконец спросил он, сурово уставившись на меня.

– Этот дядя, – всхлипнула Вера Матвеевна, – Мишеньку нашего уведёт.

– Куда? – заинтересовался Олежек.

– Далеко-далеко, – нервно проговорила Вера Матвеевна. – Ты только не плачь!

– А почему? – спросил Олежек и тут же, без малейшего перехода, заревел в голос.

Я стоял, прислонясь к стенке, и было мне так же хорошо, как курице в кастрюле. Зачем она маленького притащила? Чтобы моё сердце умягчить? Словно от меня тут ну хоть что-то зависит.

…Под окнами взвизгнули тормоза, и спустя пару секунд на пороге нарисовались двое местных городовых.

– Кто тут наряд вызывал?

– Ну я, – мне пришлось отлепился от стены и протянуть синезолотую корочку. – Поручик Бурьянов. УЗВ.

– А мы тут при чём? – хмуро поинтересовался разглядывающий мою ксиву румяный крепыш. – Мы – полиция…

– И как полиция, – весело продолжил я, – вы обязаны оказывать всемерное содействие работнику Управления, на момент выполнения общего задания находясь у него в непосредственном подчинении, – заключил я. – Устав МВД, параграф сто сороковой. Такие вот дела, мужики, – произнёс я уже совсем не протокольным тоном. – Двести девятая статья, оккультизм. Вот этот самый мелкий фрукт, – кивнул я на Мишку. – Я у вас в Барсове как раз по этому вопросу. Так что мальчика доставьте в отделение, поместите в КПЗ. Где-то через час я подойду, оформим задержание как положено. Всё равно ему тут до понедельника сидеть, утром наши орлы за ним приедут.

Городовой, тот, что постарше, двинулся к побледневшему Мишке.

– Давай, пацан, в машину. Прокатимся сейчас.

– И кстати, служивый, – добавил я, глядя в его заботливо взрощенное за долгие годы службы брюхо, – вы там с парнем помягче. В смысле без рук. Запрёте в камеру – и ваша роль на этом кончена. Допрос по этим делам ведёт лишь наше ведомство. Ну, не мне вас учить.

– С матерью простись, – повернулся я к Мишке. – Не горюй, не последний раз видетесь.

Мишка, подойдя к креслу, где безмолвно сидела Вера Матвеевна, обнял её, прижался щекой к её руке. Потрепал по щеке Олежку.

– Не реви, хомяк, – прошептал он и резко повернувшись, направился к выходу. Городовые как-то незаметно сгруппировались, и Мишка оказался между ними. Вскоре фыркнул мотор, и машина покатилась в сгустившуюся ночную тьму.

– А теперь, Вера Матвеевна, – сказал я, провожая взглядом полицейский «каблучок», – уложите Олежку спать – и давайте поговорим о том, как всё началось.

Когда она вернулась, я, уставившись в когда-то полированные половицы, глухо сообщил:

– Имейте в виду, что помочь сыну вы можете только правдой. Поймите такую вещь. Дело будут вести в Столице, и не я, а совсем другие люди. От меня требуется лишь протокол первичного допроса. Но от того, каким он получится, этот протокол, многое зависит. Вы можете, конечно, насочинять всякую ерунду, и мне придётся аккуратно её записать. Но потом, когда этой бумажкой займутся профессионалы, враньё боком выйдет. Сразу возникают различные подозрения, наматываются друг на друга… Поэтому чем меньше неясностей будет сейчас, тем лучше для Миши. Вы меня понимаете?

Она обессиленно кивнула.

– Тогда скажите, когда ваш сын впервые занялся оккультной практикой, или, попросту говоря, гаданием?

– Да года три, наверное, – помолчав, вздохнула она. – Ему как раз десять исполнилось, ну, я стала замечать, если в доме потеряется чего, Мишка враз отыщет, а я сама колупалась бы незнамо сколько. Потом у тёти Даши, соседки, кольцо обручальное пропало, ну, я говорю в шутку – Мишка, ну-ка давай, отыщи. И надо же, отыскал… Ещё несколько случаев было.

– Как именно он искал, вы знали?

– Нет, не обращала внимания. Нашёл – и ладно. Потом уже заметила – постоит молча, глаза закроет – а после скажет. Иногда палку какую-нибудь в руках вертел.

– А как получилось, что за гадания он начал брать деньги? – участливо поинтересовался я, разглядывая половицу. Гадко всё это было, а вдобавок ещё и зуб ныть начал. Вот и верь нашим управленческим дантистам. Серебрянная пломба, ну-ну.

– Да он-то при чём? – судорожно выдохнула Вера Матвеевна. – Всё я, дурная башка. Так, потихоньку пошло. Он кому чего отыщет, люди после из благодарности чего и поднесут, а у меня, сами видите, мужа нет, двоих пацанов растить, а зарплата такая, что еле до получки тянешь. Если бы не огород, совсем уж не знаю, что бы делали. Так что гордость мне показывать не резон. Ну, брала. Потом-то уж само так получилось, что сперва деньги, потом гаданье.

– Сын знал о том, что вы берёте с людей?

– Ну, – замялась она, – говорить-то я ему не говорила, но сам не маленький, мог и сообразить.

– И что же, не отказывался гадать?

– Иногда бывало. Начнёт канючить – я им что, нанялся, некогда мне и всё такое. Но у меня с ним разговор в таких случаях короткий. Ремень отцовский из шкафа выну, стегану пару раз – и всё, никаких капризов. Как миленький шёл и делал что надо. Да и люди – те не от хорошей жизни приходили. Видать, жалко ему становилось.

А вот жалел бы он их меньше, – мелькнула у меня циничная мысль, – глядишь, и не пришлось бы сейчас маяться. Об этом я, понятно, говорить не стал, поинтересовался совсем другим:

– Хорошо, а какова во всём этом роль Елены Кузьминичны?

Вера Матвеевна пожевала губами.

– Так вот, значит, в чём дело… Ну ладно, раз уж так получилось, расскажу. Она же, тётя Лена, с мамой моей покойной дружила, не чужой, понимаете, человек. Ну, конечно, знала про Мишкины способности. Она и предложила прошлой зимой. Мол, дело-то опасное, пойдут слухи, мало ли что… Обезапаситься надо от случайных людей. Ну, договорились мы, что я сама никого приводить не буду, она клиентов станет искать и присылать. Понятное дело, не за так, платила я ей коечто.

– Нескромный вопрос – сколько именно? – прервал я Веру Матвеевну. Интересно потом будет задать тот же вопрос бабусе. Хотя, если кто и задаст, то уж точно не я. Раскручивать этот сюжет придётся коллегам из следственной части.

– Да десять процентов, по-Божески, – нехотя поведала тётка. – И ей неплохо, к пенсии прибавочка, и нам. Как мы с ней условились, так люди часто стали приходить. Это она и придумала, насчёт Матвея Андреича, между прочим.

Я мысленно присвистнул. Ай да церковная служительница, ай да тихая мышка-пенсионерка. Интересными сторонами поворачивался сейчас наш с нею утренний разговор.

– Только вот уже с апреля у нас размолвка получилась, – невесело продолжала Вера Матвеевна. – Мало ей показалось, ну, начала зудеть – наживаешься на мне, Верка, без меня ни один бы хрен к тебе не пришёл, и за все труды – десятая часть, обкрадываешь тётю Лену. Потом, говорит, откуда я знаю, сколько на самом деле ты с них берёшь, я, говорит, сама буду им цену называть и с этих денег свою долю посчитаю. И не десятую, а треть, потому что иначе грабёж получается, издевательство над беззащитной старухой. Ну не наглость, а? Ни за что такую прибавку имела, и чем больше имела, тем шире рот! Погнала я её, конечно, не интересны мне такие условия, мне, получается, за гроши сыном рисковать, – она прерывисто вздохнула и вновь по её щекам побежали едкие злые слёзы. – В общем, с апреля никто не приходил насчёт гаданья. Видно, ждала тётя Лена, когда я на брюхе приползу и на всё согласная буду. Я уж решила, всё, кончился доход. Даже удивилась, когда вы пришли. Думала, беда у человека, как не помочь.