Текст книги "Последнее звено"

Автор книги: Виталий Каплан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Гривну баба Устинья брать отказалась. «Еще чего! Чтобы я вас да за плату? Скажи Сене – обижусь! Чай, не мыкаюсь… У меня, может, гривен и поболе чем у него наберется».

В последнее верилось. Зарабатывать бабка умеет классно, а тратить ей, по сути, не на что…

Итого в моем распоряжении оказалось четыре серебряные гривны. Четыре тяжеловесные монеты со скучным профилем верховного князя Яромысла и крохотной дырочкой в центре. На лодку должно хватить с огромным запасом.

Огромный запас, конечно, я не собирался присваивать. Тихонько подкину Лене перед отплытием. Писать ли записку? Наверное, придется. Не чужой же человек, совсем не чужой…

Что-то все-таки скребло на душе. Если не кошки, то мышки. Вот каково ей будет развернуть листок бумаги, прочитать… Еще не знаю, что именно она там прочитает, но что это окажется для нее шоком – очевидно. Может быть, воспримет как предательство… А что я могу сделать? Мне домой надо. В родной шарик.

После недолгого пролеживания бабкиных перин я встал. По моим прикидкам, сейчас было часа четыре. Базар функционирует, а надо мне было именно туда.

– Баб Устя, – сообщил я, спустившись вниз, – я пойду пройдусь… На базар схожу, интересно же… Может, диковин каких куплю…

– С диковинами поосторожнее, – предостерегла меня бабка. – Тебе тут сушеную морскую звезду продадут за гривну, скажут, будто язык морского змея и, если в воде растворить, любую хворь исцелит. Или раковину обычную за несусветную цену. Ты знаешь чего? Ты пройтись-то пройдись, но сегодня ничего не покупай, погляди просто. А я уж на днях с вами выберусь, вот и покажу, какие диковины, а какие тьфу. Базар-то недалече, вон по улице подымешься до поворота, инжир там высоченный, ну и налево иди, а там уж и по шуму поймешь.

Хорошо, она не обратила внимания, что смотреть диковины я пошел с дорожной сумкой, из которой вытряхнул всю тысячу мелочей, что собрала мне в дорогу Лена. Вторая сумка, с учебниками, так и стояла нераспакованной. Надеюсь, эта книжная премудрость мне уже не понадобится.

Конечно, перед Арсением Евтихиевичем неловко. Человек такие планы на мой счет строил, человек печется о будущности здешней науки… человек в меня конкретно вложился, плюс к тому же вляпался из-за меня в конкретные неприятности. Да, мне ужасно стыдно. Неблагодарность, все дела… Но не менять же ради него планы? Не оставаться же тут… На фиг мне панэписта, меня ждет мой институт пищевой промышленности… надеюсь, что все-таки ждет…

Пустую сумку предстояло пополнить необходимыми в дороге припасами. Все уже обдумано. Во-первых, что-нибудь вроде большой фляги или бурдюка. Наполнить водой, добавить немножко вина, чтобы не протухла, – в каких-то приключенческих книжках я читал про такой способ консервации. Во-вторых, продуктов, чтобы не скоропортящиеся. Хлеб. Возможно, овечий сыр… какие-нибудь сушеные фрукты… На всякий случай не помешает моток крепкой веревки… Нужен свет-факел с запасом волхвовского масла… Неизвестно же, как долго мне придется идти по дыре… Душан предупреждал, что это от луны зависит. Может, пару часов, а может, и пару дней. Я помнил, что нельзя в новолуние и не слишком хорошо в полнолуние. Но вот сейчас луна растущая… до половинки примерно доросла. Значит, не стоит затягивать. Уйти надо завтра, в крайнем случае послезавтра. То есть за сегодня-завтра решить с лодкой…

Но сперва – тысяча мелочей.

3

Кучепольский базаришко ни в какое сравнение не шел с этим. Такое буйство жизни я и вообразить не мог. Здесь можно было ходить часами, просто наслаждаясь красками, пряными запахами, людскими криками, ревом скотины, звоном металла и неуловимым присутствием моря. Базар был как музыка, все, за что цеплялся глаз, что улавливало обоняние или ухватывало ухо, казалось мне всего лишь нотами в этой потрясающей солнечной мелодии.

И цены, кстати, были вполне приемлемыми. Я тут же разменял одну гривну и теперь вдумчиво пополнял дорожную сумку. Нашлась и берестяная фляга литра на три, и вино с веревкой, и факелы с маслом. Кажется, тут вообще было все. Кроме разве что компаса. Вот компас бы не помешал. Правда, описывая путь к острову, Душан вообще не пользовался словами «север», «юг», он давал привязки к солнцу, к поднимающимся у горизонта горам и выступающим из воды скалам. «Там нужно постараться, чтобы заблудиться, – внушал бывший лазняк. – Главное – плыви, когда солнышко на небе». Ну ясен пень, кто же в бурю поплывет…

Когда сумка моя изрядно потяжелела, а солнце заметно сместилось к западу, я приступил к решению главного вопроса. Лодка. Само собой, лодочных рядов тут не было и быть не могло. Не массовый товар. Спрашивать у первого встречного? Все, кто встречается, спешат по своим делам и вряд ли начнут консультировать незнакомого парня. А то и задумаются о чем не надо…

«А подумать?» – видя мое недоумение, говорил обычно Буня. Что ж, «а подумал» я и сейчас. Метод дедукции… или, может, это индукция? У кого вообще тут лодки? У рыбаков. Куда они рыбу девают? Да на базаре продают. Сами? Или через перекупщиков? Скорее второе, не стоять же им часами за прилавком. Но у рыбаков есть жены, есть дети – их можно послать на базар. Станут говорить со мной о продаже лодки жены и дети? Да ни фига. Такие вопросы решает только глава семьи, муж, добытчик и тэ-пэ. А муж-добытчик сидит в лодке и тянет сети… Замкнутый круг. Впрочем, могут к отцу-мужу и послать…

И все-таки я пошел в рыбные ряды. Если уж думать – так не все ли равно где? А вдруг за что перспективное глаз и зацепится?

О, рыбы здесь было много… хорошей и разной. Чем только не торговали… Будь я жителем приморского города, наверное, восхищался бы сейчас разводами на чешуе скумбрии, бычками, кефалью, ставридой и всякой прочей сельдью. Но я сугубо сухопутный человек и понятия не имел, как что называется. Просто наслаждался красотой и надеялся, что она спасет если не мир, то хотя бы конкретно меня.

Ну и приглядывался к лицам. Торговок прекрасного пола отметаем сразу и безоговорочно. Из пола ужасного вычитаем подростков и слишком молодых парней – явно на подхвате. Там, где глаз рябит от рыбного разнообразия, тоже ловить нечего, наверняка перекупщик. Если рыба хоть относительно свежая, то вряд ли один-единственный рыбак сумел наловить столько всего.

Иногда я останавливался, приценивался, между делом спрашивал, самолично ли поймано. Пятый опрошенный оказался настоящим рыбаком, торгующим своей добычей. Но едва я завел разговор о том, что неплохо бы купить лодку, – молча покрутил пальцем у виска. Универсальный жест, межшаровой.

Я, однако, продолжал охоту. Ну должно же улыбнуться счастье? Если оно улыбнулось мне с Фроловым, которого занесло в «Белый клык» не раньше и не позже, если оно улыбнулось с прыщавым Аникием, чья разбитая физиономия в итоге привела меня в город моей мечты, – неужели не повезет снова? Неужели верхний прогиб моей линии кончился и проклятое Равновесие теперь тянет ее вниз? Глядишь, через месяц-другой я уже начну думать как здешние, уверую в линейную алгебру…

Через месяц-другой… это уже будет вновь Александрополь… и планы отложатся на долгие годы… нет, птицу счастья надо хватать за хвост немедленно. А значит, упорство, упрямство и нахальство.

Самое смешное – в конце концов мне повезло. Невзрачный мужичонка, торговавший на отшибе, оказался не посредником, а самым настоящим владельцем настоящей рыбацкой лодки. Я поинтересовался тактико-техническими характеристиками. Ну, все, что касается паруса, пропустил мимо ушей – тут или умеешь, или нет. А вот известие, что один человек легко справится с веслами и что рыбу в основном ловят как раз в безветренную погоду, меня весьма порадовало.

– Так рыбку-то возьмешь? – удовлетворив казавшееся ему праздным любопытство, уныло спросил мужичонка. – Отличная кефаль, с утречка поймана. Пожарить с лучком – самое то!

Судя по его виду, немного нашлось охотников на отличную кефаль.

– Слышь, дядя, – перешел я к делу, – тут у меня не рыбка, у меня есть и повкуснее интерес. Мы, понимаешь, с женой отдохнуть сюда приехали, две недели уж как свадьба. Она вообще моря никогда не видала. Ну и хочется ее покатать. Короче, есть у меня мысль у кого-нибудь тут лодку попроще в аренду взять… на недельку хотя бы. А я б заплатил неплохо…

– Хо! – дядя наставительно поднял в очень чистое небо не очень чистый палец. – Так это… сходи к причалам, там отдыхающих катают… пять грошей за полдня… а если вам спеть надо, так еще два гроша. У нас тут знаешь какие певцы!

Приятно слышать, что где-то еще обитает высокое искусство, несмотря на все ихние заморочки с линиями.

– Ну ты что, дядя, ну ты прямо как пацан голопузый, – изобразил я усмешку бывалого человека. – Я ж словенской речью объясняю: с молодой женой. Третий, понимаешь, лишний. Гребец нам не нужен… у самого руки есть.

– Кто ж тебе на неделю лодку сдаст, головой своей умной прикинь, – возразил дядя. – А на чем в море ходить? А как рыбу ловить? Это ж разорительное дело! Прикинь, сколько я за неделю сетями выгребаю. И если все это сложить… и все это продать… получаются ж бешеные гроши…

– Я и вижу, – кивнул я на груды нераспроданной кефали. – Ты еще на каждой рыбине чешуйки посчитай и каждую в грош оцени. Я же тебе что говорю – заплачу хорошо. Больше, чем ты за неделю наторгуешь… А у тебя, кстати, выходит неделя свободная… Что, никаких дел нет?

– И сколько ж ты за неделю дашь? – недоверчиво спросил рыбак.

– Ну, – я задумался, назначая начальную цену. – Полгривны, так уж и быть…

– Полгривны… – протянул он со всей доступной ему иронией. – За полгривны ты поросенка купи и Учение ему вдолби. – Да я за неделю, может, на целую гривну наторгую.

– Гривну, говоришь? А не жирно будет? Целую гривну…

Эх, не было здесь Алешки… Пацан быстро справился бы с этой элементарной для него задачкой. Где-то он сейчас, Алешка… каково ему живется при новой госпоже, вдове Лыбиной… Или не при ней… Буня, помнится, говорил, что та собиралась продавать усадьбу…

– Эх, ладно! – хлопнул я ладонями по коленям. – Даю тебе гривну!

Глаза у дяденьки подернулись маслянистой пленкой.

– Ты погодь, погодь с гривной-то, – протянул он задумчиво. – Тут ведь дело-то какое… непростое дело. А вот, положим, потопите вы мне лодку, выгнется у кого-то из вас линия не туда… И что ж, останусь я с куцей гривной? Не, парень, так у нас интереса не получится…

– А как получится? – сощурился я.

– А получится вот так… Ты мне даешь настоящую цену лодки моей, а как накатаетесь с зазнобой, возвращаешь лодку, а я тебе деньги возвращаю, за вычетом гривны…

– Хо… перестраховщик ты, дядя… Ну и какова же настоящая цена твоей лодочки?

Неудачливый рыбак задумался. Я ждал его решения, и все внутри у меня вибрировало. Назовет сейчас нечто несусветное – и привет. Развернуться и уйти… авось попадется кто-то посговорчивей. Когда-нибудь…

– Ну… – протянул он наконец. – Ну, скажем, три гривны.

Именно столько у меня и оставалось, плюс еще немного медной мелочи.

– Много хочешь, дядя. Сам посуди, да за гривну коня можно купить… Не породистого жеребца боярского, конечно, но добрую лошадь и для пахоты, и для извоза. А ты, прикинь, за какую-то лодчонку хочешь цену трех коней. Губа у тебя не дура…

– Может, где и стоит конь гривну, – парировал он, – а вот ты зайди в конские ряды, погляди, почем у нас кони… К тому же кони-то мне зачем? Кони мне не нужны. Что я, на коне в море поплыву, сети сзади прицеплю, точно телегу? Ну, рассмешил. Не, парень, я тебе правильную цену называю. Меньше тебе никто не даст. Так всю неделю без толку и проходишь.

– Ладно, фиг с тобой, – решился я. – Дам три гривны в залог, через неделю возвращаешь две.

– Вот это уже другой разговор, – повеселел рыбак, – это уже правильный разговор. А лодка у меня отличная, на ней и до Эллады дойти можно… не на веслах, само собой, парус выставить, и если ветер удачный…

Мы условились с дядькой, что завтра на рассвете встретимся на причале, там и состоится передача денег и лодки. Он немедленно предложил пропустить по стаканчику за такое дело, и отказать я счел неудобным.

Еще два гроша пришлось потратить на вино – там же, в двух шагах, торговали в розлив. Впрочем, я не жалел. Вино классное! Градусов, может, в нем и немного, но ароматы, ароматы!

Мужик, как я и боялся, предложил повторить, но я эти поползновения пресек. Сослался на свирепую молодую жену, подозревающую меня в опасной склонности ко хмельному. Не хватало еще, чтобы он нализался до голубых чертей и завтра проспал сделку.

Что ж, удача мне явно благоволит, расслабленно думал я, проходя мимо рядов рыбных и мясных, гончарных и скобяных… Лодка, считай, в кармане. Пожалуй, завтра к вечеру я буду уже в дыре. А послезавтра – в Питере…

Стаканчик сухого красного вина – это, конечно, не стаканчик медицинского спирта. Опьянить он меня не мог – но зато пьянило все остальное. Небо, воздух, деревья, которые я раньше только на картинках видел, фантастическая музыка базара… Я шел, и все во мне пело. Нет, никакой потери координации, никаких воплей и прочих безобразий. Просто я шел, не слишком следя за тем, куда иду, полный заходящего солнца и восходящего счастья. Просто куда ноги приведут.

А привели они меня в холопьи ряды.

Не только, значит, рыбой и фруктами здесь торгуют, не только сушеными морскими звездами и серебряными тарелками. Корсунь – это же город Великого княжества словенского, здесь цивилизация, здесь все как у людей… Не хуже столиц будем…

Холопий ряд, впрочем, был невелик, с кучепольским не сравнится. Покупателей здесь особо не толпилось, да и живого товара осталось всего несколько голов. День клонится к вечеру, основная торговля, видно, разгорается с утра, а сейчас – жалкие остатки былой роскоши.

На дощатом помосте переминалось с ноги на ногу трое угрюмых мужиков совершенно бандитского вида, некрасивая девица – рябая, с бельмом на глазу и болячкой на губе, двое полуголых мальчишек лет четырнадцати – и древний-древний старик. Он сидел на корточках, не поднимая головы, и грязные седые космы разметались по плечам.

Вот и я в прошлом октябре стоял так же, безучастно глядел в толпу, где сновали потенциальные покупатели. Уродский все-таки мир. Пускай у них масштабы кровищи не те, пускай никто не голодает и не побирается – но вот один этот дощатый помост холопьих рядов перевешивает все плюсы.

Будь мне столько, сколько этим недокормленным пацанам, я бы, может, и учудил чего-нибудь. Обозвал бы матерно распорядителя торгов, опрокинул бы столик регистратора. Но, к счастью, я давно вышел из возраста безумств, а стаканчика сухого вина маловато будет, чтобы вернуть меня туда. И я просто молча стоял, смотрел. Сам не знал зачем. Надо было идти домой, там меня, наверное, женщины заждались, а я тут бездарно тратил время. Но почему-то не мог уйти. Стоял, смотрел, вспоминал.

А потом старик, уткнувшийся лицом в колени, вдруг поднял голову. И я мгновенно узнал его.

Это был дед Василий.

Тот самый волковский дед Василий, неодобрительно высказывавшийся обо мне, тот самый дед Василий, поучавший дворню, какого цвета штаны полезней для линии и как не надо сморкаться… Тот самый дед Василий, чьими познаниями в истории делился со мною Алешка.

И в то же время это был совсем другой человек. За полгода он, казалось, постарел лет на десять. Кожа на лице совершенно высохла, сморщилась, глаза ввалились. Пальцы рук мелко-мелко подрагивают, борода свалялась, безобразно топорщится – а ведь в свое время он тщательно расчесывал ее деревянным гребнем из березовой древесины – только таким чесаться надлежит…

Я не стал охать на весь базар: «Здравствуй, дедушка Вася!» Просто подошел к распорядителю – унылому толстячку, явно страдающему от жары, – небрежным тоном спросил:

– Что, любезный, не заладилась торговля?

– Сам видишь, – хмуро кивнул он. – Одна шелупонь осталась, кто получше, тех разобрали до полудня… А мне возись с этими… Я ж на них деньги свои кровные теряю.

– Это почему же? – удивился я.

– Мы ж как работаем, – вздохнул толстячок. – Владельцы сдают нам товар, мы продаем, себе с цены четверть, владельцу остальное… А содержание, кормежка – все за наш счет. И вот смотри – этих сдали, не принять я не имею права, закон такой, что ежели холоп чем тяжким не болен, то от него уж не откажешься… А кто ж их купит? Сам смотри – девка уродина, к тому же глуповата, эти вон трое – душегубы пойманные…

– Что ж их в Степь не продали?

– Не всех душегубов восточным варварам везут, – охотно пояснил распорядитель. Он, конечно, понимал, что ничего я покупать не стану, но вот просто пообщаться – уже развлечение. – Тут уж как в Уголовном Приказе решат – везти ли степным, на месте ли продать. На степном порубежье, я слышал, засуха сейчас, откочевали дикие подальше к востоку, так что не до рабов им ныне. Другое дело осень. Осенью у нас с ними самая торговля. Так сам прикинь – ну какой смысл хмырей этих в приказной темнице до осени содержать? Привели, говорят, продавай. Ну и кто, скажи мне на милость, разбойника купит?

– А пацаны? На вид вроде здоровые, хоть и тощие больно.

– Пацаны… – скривился он, точно надкусил недозрелый лимон. – Если хочешь знать, я их третий раз продаю. Братья они, видишь ли… Ленивые, дерзкие, а главное, сбегают всякий раз от новых хозяев. Их, ясное дело, приказные ловят – и как думаешь куда? Правильно, опять ко мне! Я уж им по-хорошему говорил: ребята, ну прошу, ну пожалейте вы меня. Если уж бежать приспичило, давайте куда подальше, на север. Пусть вас там ловят и там продают… Я ж к вам по-человечески, я ж за свои деньги кормлю, я ж палки на вас не поднял – что ж вы меня подводите?

– А старик? – кивнул я на безучастного деда Василия.

– Ох, еще и старик… – Распорядитель грустно покачал головой. – Он совсем уж головой плох, да и хворь на хвори… Ничего делать не может. Правильный владелец, линейный, такого продавать не должен. Коли отработал холоп свое, состарился – так пусть доживает тихо-мирно, в сытости да заботе. Так и линии твоей лучше будет, и ученые люди говорят, для народной оно полезно… Да только, я гляжу, у старичка этого линия круто вниз пошла. Его сперва в столице продали, с полгода уж тому, новый владелец в Курск привез, потом помер, наследники стали все распродавать, ну и этого продали одному купцу здешнему, по дешевке, тот и соблазнился. Сюда, в Корсунь, привез, к промыслу красильному приставил. Работа пустяковая, краску в чанах разводить. Засыпал сухой порошок, палкой размешал до полного растворения, и всего делов. Так дедуля даже этого не потянул. Ну, его и ко мне… А куда я денусь? Лекарь осмотрел, говорит, заразы нет, ходить сам может, принимай его…

– И что ж теперь с ним будет?

– Ой, лучше и не напоминай. Завтра, может, из каменоломни приедут за новыми рабами. Вот на них вся надежда. Отвалы там разгребать, еще чего. Месяц уж под землей протянет… А сколько дадут, даже и не знаю. Мне торговаться-то не с руки, кроме как они, уж никто меня не спасет…

– И сколько думаешь за него выручить? – зачем-то спросил я.

– Ну… – замялся он. – Если молодой крепкий холоп туда за пять-шесть гривен уходит… Тут, наверное, четыре запрошу.

– Ну, дядя, у тебя и хватка! – поразился я. – Знаешь, сколько в Кучеполе молодой крепкий холоп стоит? Две гривны. По опыту знаю.

Разумеется, я не стал уточнять, по чьему именно опыту.

– Так всюду же свои цены! – удивился моей непонятливости торговец. – Там город большой, народу много, а чем больше город, тем холопы дешевле. Известная вещь. А у нас? Кто у нас купит? Бояр не так уж и много, бояре все больше по северным землям сидят. Купцам-то особо холопы и не нужны, разве что как товар разменный. В лавке обычно свои, семейные помогают. То же и ремесленники. Отдыхающих к нам много ездит, да только им мой товар не нужен. Они или в холопах не нуждаются, или со своими приезжают.

Точно, дядя, в корень зришь. Опять же знаю на личном опыте.

– И думаешь, тебе за деда дряхлого четыре гривны дадут?

– Сомневаюсь, – честно признал распорядитель. – Но ведь последняя же надежда.

Я знал, что уже через пять минут начну ругать себя всеми известными и неизвестными мне матерными выражениями. И по-русски, и на словенской речи, и на несуществующих языках. Урод, идиот, псих! Променять возвращение на старого маразматика. Где я теперь достану денег на лодку?

И в то же время я понимал, что никуда не деться, что от меня уже ничего не зависит. Какая-то сила теперь сидела во мне и крутила моим языком.

– А что, дядя, если б его за три гривны взяли – ты был бы сильно доволен?

– Спрашиваешь! – расплылся торговец. – С паршивой, как говорится, овцы… Только ведь не возьмут…

– Возьмут, дядя, возьмут. Я и возьму. В детстве мне мама говорила, что старость нужно уважать… Короче, вот тебе твои гривны, – я вынул серебро, позвякал у торговца перед носом. – Пойдем писаться, да?

– А бумага у тебя с собой? – шепотом, боясь спугнуть нежданное счастье, спросил торговец. – Этому, – кивок в сторону регистратора, – бумага на владельца нужна. Удостоверение, понимаешь, личности.

– Все есть, дядя, – я вынул из внутреннего кармана добытый для меня Арсением документ. – И давай пошустрее, а то дома уж заждались.

Дед Василий поначалу меня не узнавал, растерянно всматривался слезящимися глазами и бормотал что-то невнятное. Но потом все же до него дошло – судя по расширившимся зрачкам.

– Дед, – шепнул я ему в волосатое ухо, – если хочешь, чтоб все путем было, ты меня не знаешь. Ты меня сейчас впервые видишь, понял? Ляпнешь чего не то – и живо поедешь в каменоломню.

Судя по кивкам трясущейся головы, в ней еще оставалось немножко мозгов.

…Дома действительно ждали. Дома уже начали тревожиться. Баба Устинья стояла во дворе, уперев мощные руки в бока и явно собираясь много чего высказать. По праву возраста и по всем прочим правам. Она уже и рот раскрыла.

А потом увидела деда Василия.

Я редко видел, как бледнеют люди, как меняются у них лица. Когда читал в книжках о таком, это казалось мне литературными красивостями. Чтобы полностью негатив превратился в позитив? Не смешите мои тапочки.

Но сейчас тапочки могли бы смеяться хоть всю ночь подряд. Загорелое едва ли не до черноты лицо бабы Устиньи сделалось снежно-белым. Она глядела на деда как на привидение. Глядела так, как глядел на меня Алешка после расправы с Лыбиным.

А потом был крик. О, это был великий крик. Никакая колонка с усилителем не дала бы таких децибелов.

– Вася! Васенька!

И бросилась старику на шею. Вернее, происходило это так: подбежав к деду Василию, которого я держал за плечо, она схватила его, не замечая веса, подняла в воздух и прижала к груди.

Старик растерянно мычал, совершенно ничего не понимая.

Я, впрочем, тоже.

4

В закрутившейся суете, в смехе, слезах и соплях меня даже чуть отпустило угрюмое отчаяние. Отступило на шаг перед буйством радости и заботы. Но я прекрасно понимал, что всю ночь пролежу без сна, скрипя зубами и все глубже погружаясь в темный омут, где есть вход, но не предусмотрено никаких выходов.

Идиот! Кретин! Сопливый филантроп! Так бездарно растратить последний свой шанс! Зря будет ждать меня рыбак Тимоха, не дождется он своих гривен… Вот его гривны, в бабкиной светлице на семи перинах возлегают. И вот из-за вредного и глупого старикашки, который ведь все равно помрет, чуть раньше ли, чуть позже, я не вернусь домой, я навсегда останусь мертвым для мамы с папой, для сестренки и еще кучи родственников и знакомых. Никогда не зазвучат больше «Бивни мамонта», никогда я не получу диплом инженера по агрегатам пищевой промышленности, никогда не засуну его в дальний ящик и не устроюсь менеджером или сисадмином в какую-нибудь крутую контору… Так и придется провести всю жизнь здесь… Пускай уже не холопом, пускай ученым… зато без права завести семью. И та ночь в Киеве так и останется светлым пятнышком в море мрака…

Я почти не ужинал и, как только это оказалось возможным, тут же сбежал наверх, в предоставленную мне каморку… справедливости ради замечу – светлую и не слишком тесную. Бросил на пол сумку с теперь уже совершенно ненужными вещами… Наверное, вторую, точно такую же с виду, придется-таки распаковать. И читать до одури, до рези в глазах эти учебники с аринакской премудростью… Поступать-то теперь придется…

А внизу веселились. Там никому и в голову не могло прийти, что творится со мной. Нечасто людям этого мира достается такая радость – наверняка вредная для линии.

История была ну точно как в мыльных операх, до которых большая охотница моя мама, а лет с девяти к ним пристрастилась и Ленка… в смысле, сестра моя, а не эта вот Ленка Фролова… которая, уверен, тоже запала бы на всяческие слезы-розы и охи-вздохи.

Дед Василий оказался вовсе не таким древним, как я полагал. Было ему около шестидесяти, чуть старше бабы Устиньи. И родился он в холопьей семье, там же, в Киеве, неподалеку от Фроловых. Лет в семнадцать они случайно столкнулись – и вспыхнула та самая пошлая и невозможная – с первого взгляда. Дед Василий тогда еще не слишком заботился о прямизне своей линии, он бегал к Усте по ночам, дарил срезанные с господской клумбы цветы и вообще совершал всякие безумства.

Баба Устинья – тогда еще, разумеется, вовсе не баба, а розовощекая девка с толстенной косой – тоже была без ума и всячески стремилась замуж. Даже с госпожой посекретничала, с матерью Арсения и Лены… которых тогда еще и в проекте не было. Поликсения Фокинична нисколько не возражала… Владелец Василия, обедневший боярин Ошуйцын, тоже поначалу не имел ничего против… Только вот линия его искривилась до невозможности и потянула за собой всех привязанных.

Случился банальный пожар, усадьба Ошуйцына выгорела дотла. Никто из людей не пострадал, а вот все добро ушло в атмосферу. Зачем дворня, когда уже нет двора? Ошуйцын, не особо торгуясь, распродал своих холопов и уехал на Каму, нанялся в войско.

И начались странствия деда Василия, впрочем, скоро завершившиеся Волковым-старшим. Там было тепло и сытно, там никто не зверолюдствовал, но там не было Усти. Наверное, именно тогда он и буйно уверовал во все эти линейно-равновесные заморочки – чтобы было не так обидно. Закономерная беда все-таки малость приятнее, чем беда не пойми за что.

А Устинья страдала проще, не сверяясь с благородными истинами. Просто выла неделю не переставая. Ее даже травами какими-то отпаивали. Потом как-то приспособилась, но еще несколько лет жизнь казалась ей безвкусной. Ну а после все-таки втянулась в колею. Прошли годы, много… И судьба свела с Георгием Евлогиевичем… на сей раз просто свела, без каких-либо подлянок. По закону холоп, вступающий в брак с вольным, становится вольным и сам… Так Устинья, особо и не заметив сего обстоятельства, из рабыни превратилась в почтенную домохозяйку. Супруги уехали в Корсунь, где Евлогича ждало небольшое наследство – домишко-развалюшка. На этом самом месте сейчас возвышался внушительный бабкин дом. Евлогич своими руками выстроил, бревнышко к бревнышку. Побольше хотел, все надеялся, что еще не поздно, что еще, глядишь, и дети пойдут. Но Равновесие уже исчерпало отведенный на Устинью с Евлогичем лимит радости. Был дом, была пускай и не любовь огненным столбом до неба, но мирно и душевно. Был достаток. Детей не было. А еще бабка Устинья изредка всплакивала по ночам, вспоминая былую молодость…

Теперь, само собой, в жизни ее появился смысл. За деда можно быть спокойным – теперь начнется интенсивная терапия, кормление с ложечки, все дела. Вряд ли дед оклемается хотя бы до прежнего, волковского уровня. Судя по его малопонятному мычанию, за месяцы бедствий с ним случился инсульт. Я таких стариков видел, взять хотя бы двоюродного папиного дядю, то есть деда Валеру… Мычит, ничего сказать не может, а по глазам видно – все же понимает. Прямо как собака.

Впрочем, что я знаю про здешнюю медицину? Бабка заявила, что если домашние средства не подействуют, она приведет волхва. Кстати, волхва действительно стоило – надо же деду рабский браслет снять. И вообще как-то надо устраивать его социальный статус.

Перед тем как подняться к себе, я отозвал Лену в сторонку.

– Слушай, вот бумага, купчая на деда… Знаешь, пускай пока у тебя полежит. Я ж потерять могу запросто…

В тот момент у меня голова еще по старой схеме работала. Как если бы я действительно удрал на остров. Тогда бы Лена с братцем переоформили старика на себя – например, в счет невыплаченного мною долга – и на законных основаниях освободили бы его. Но сейчас, когда лодка накрылась медным тазом – тем самым плавсредством трех мудрецов, – я мог бы освободить деда и сам.

Три гривны, три гривны, три гривны…

Окошко я, конечно, не стал закрывать ставнями – и восходящая луна, этакая желто-розовая грейпфрутовая долька, заливала комнату сочным светом. Внизу стрекотали цикады – я и не думал, что они умеют так громко. Одуряюще пахла какая-то местная флора… Но мне не было дела до ботаники и зоологии.

Мне деньги были нужны.

«А подумать?»

Вообще-то есть очевидный вариант. Попросить денег у бабки. В конце концов, я же на свои – ну то есть на наши с Леной гривны – сделал ей такой подарок. И бабка даст. Несомненно даст. Но ведь начнет выспрашивать, на что да для чего, замучает советами… И потом, не сейчас же, посреди ночи, являться к ней с протянутой рукой. А деньги нужны срочно – иначе придется искать другой лодочный вариант, и не факт, что найду…

Было и другое решение, совершенно в духе Буниной стаи. Прийти на причал без денег… но с фроловским кинжалом. Убедиться в исправности лодки, а в момент расплаты – вынуть ножик и объяснить Тимохе, куда и с какой скоростью ему надлежит уматывать.

А если он придет не один? Я, конечно, прощаясь, намекнул дяденьке, что шуток не люблю и не ношу больших денег в безлюдные места, не приняв предварительных мер. Тимоха даже обиделся… или сделал вид. Вероятность, что меня встретит толпа охочей до гривен шпаны, я не сбрасывал со счета. Против толпы никакой кинжал не спасет. Я же не боевая машина все-таки. Не столь уж многому успел научиться что в кучепольском Приказе, что в «Белом клыке»…

А даже если Тимоха будет один… Убоявшись кинжала, помчится он прямиком в Приказ, поднимет панику. Наивно думать, что у здешних ментов нет своих лодок. И они, в отличие от меня, умеют пользоваться парусом. Мне нужна погоня на хвосте?

…Я сел на кровати. По-прежнему цикады исполняли концерт без заявок, но что-то изменилось. Добавились какие-то звуки. Голоса?

Да, это были голоса, и, кажется, внизу. Баба Устинья с Леной? Дед Василий, понятно, дрыхнет сейчас, напоенный лечебными отварами, – но и женщинам давно вроде пора на боковую. Чем это, интересно, они заняты?

Подглядывать и подслушивать нехорошо. Мне это еще в детском саду вдолбили, когда я исследовал, как писают девочки. Но сейчас ведь особенная ситуация. Сейчас, может, я узнаю что-то полезное.