Текст книги "Сегодня - позавчера 3"

Автор книги: Виталий Храмов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

И что положено кому

Пусть каждый совершит.

Так что ж, друзья, коль наш черёд

Да будет сталь крепка!

Пусть наше сердце не замрёт,

Не задрожит рука.

Настал черед, пришла пора,

Идём, друзья, идём!

За всё, чем жили мы вчера,

За всё, что завтра ждёт!

Шахерезада стояла в трёх шагах, слушала, как я пою. Я её не видел, пока пел. Но, увидел военкора "Красной Звезды", что её сфотографировал, пока она его не видела. Ха, "я обернулся посмотреть, не обернулась ли она, чтоб посмотреть – не обернулся ли я".

С военкорами получилось вот что – редакция газеты "Красная Звезда", учитывая "успех" предыдущего военкора, хотя он оказался в наших рядах случайно, решило "успех" – повторить. И обратились ко мне. В процессе переговоров пришли к взаимовыгодному варианту – военкоры теперь находятся при моём штабе, оперативно получают эксклюзивный материал для печати, охрану из бойцов моего комендантского взвода, что по двое закреплены за каждым корреспондентом, а со стороны редакции "Красной Звезды" – военкоры обязаны фоткать всё, на что мы ткнём пальцем.

Я собрался на плёнку документировать всю статистику попаданий снарядов немцев по моей технике и, соответственно, моих снарядов по технике немцев. Должен же я как-то иначе, кроме пальцев, убедить в необходимости дифференцированного бронирования?

Вот КВ-1. Круговая броня – 75 мм. Это, конечно, хорошо. Но, вес! А, фактически, с таким же весом можно было бы сделать лобовую до 100 мм, снизив толщину боковой и кормовой брони. Да и самому интересно – а прав ли я? Вроде, все танкостроители пришли к дифференцированному бронированию, а насколько это оправдано?

Да и для потомков нащёлкать битой техники нациков. А то в Интернете – тысячи снимков нашей битой техники с ползающими по ним немцами, а вот наоборот – не густо.

Вот так и появилась при штабе группа столичных денди с фотоаппаратами на шее, фоткающие всё подряд. Один из них решил, видимо, что привалившиеся к берёзе моя жена достаточно фотогенична, что стоит истраченного кадра дефицитной плёнки. Я ему погрозил кулаком, он улыбнулся мне и подмигнул. Я сорвал ближайшие цветы, поднёс жене.

– Он решил, что ты очень красива, – сказал я. Военкор ещё раз щёлкнул "лейкой", снимая меня с женой.

– У тебя плёнки вагон? – рявкнул я на него, – тогда заставлю заснять весь состав бригады на фото для личных дел!

Военкор смущённо улыбнулся, развёл руками и ушёл.

– Есть хочешь? – спросила меня жена, – Нам отдельную палатку поставили.

– Пойдём.

Пошёл за ней. У меня было такое же чувство, как с Дашей в последний день. Когда я чуял, что вижу её в последний раз. Как Даша сказала – меня ждут тяжкие испытания. Так что жену я в прорыв не потащу. И ещё неизвестно, вернусь ли сам. "Настал черёд, пришла пора...!", идём.

У меня было только 4 часа. Не выспишься.

– Да, покой нам только сниться, – пробурчал я, наматывая портянки и шнуруя берцы.

Ватутин вызывал. Видно, Ставка решила мою судьбу.

– После войны выспимся, – сказала жена, одевая гимнастёрку.

– Или в могиле.

– Тьфу на тебя! Сглазишь!

– Нет. Слушай сюда внимательно! Я иду в тыл немцев. Ты – не идёшь.

– Иду! С тобой! Пока смерть не разлучит нас!

– Нет!

– Да! Я уже потеряла одного мужа! Тогда лучше вместе!

– Я, блин, долбанный Дункан МакКлауд! Я – бессмертный! Меня не убъют! А тебя – запросто! Я уже тебя терял, и тоже – больше не хочу. Поэтому ты останешься и будешь меня ждать, как и пристало жене. Жди меня и я вернусь.

– Я не верю тебе!

Я усмехнулся, она отшатнулась. Вот такие у меня усмешки. Аж – глаза испуганные у неё.

– Если не будешь делать, что я скажу, я тебе ноги прострелю и в госпиталь отправлю. Сейчас веришь?

Она судорожно сглотнула и кивнула. То-то же! Будет мне тут бабий бунт устраивать. Сидеть, сказал! Прежде чем уйти, долго-долго смотрел на неё, запоминая. И вышел. А в спину – рёв, будто я уже умер. А теперь – бежать, пока не опомнилась. Бабий бунт терпеть – ну нахер! Авианалёт – не так страшен.

Я бы и остальных своих друзей тут оставил, но Громозека – телохранитель и приказы его руководства моими не перебиваются, Прохору и так ничего не станется, Брасень – выкрутится, он, вор, ловкий, а Кадет... Охо-хо! Парень – самый толковый мой комбат, как я без него? Как мне не хватает доверенных людей! Где Шило, Леший, Мельник?

Тяжело вести детей на смерть.

Машина меня уже ждала. Громозека скучал за пулемётом. Я запрыгнул в ГАЗик, молча махнул рукой, запел:

Так что ж, друзья, коль наш черёд

Да будет сталь крепка!

Пусть наше сердце не замрёт,

Не задрожит рука.

Настал черед, пришла пора,

Идём, друзья, идём!

Громозека окинул меня удивленным взглядом, задумался. Думай, башка, думай, шапку куплю!

Ставка дала добро военсовету Воронежского фронта на использование моей бригады в рейде по тылам противника. Вечер провели за согласованием и детальным освоением мною и моим начштабом плана операции. План был неплох. Даже хорош. Детально проработан. Чувствовалось, что Ватутин из Генштаба. И талант полководца присутствовал. Я тихо завидовал.

План был такой – с плацдарма 60 армия с остатками 2 и 11 танковых корпусов прорывают оборону, танковые корпуса входят в прорыв и расширяющимися клиньями теснят фланги противника, а потом прохожу я, такой весь на белом коне с развевающимися знамёнами. И двигаюсь по тылам противника, вынуждая его бросать на меня свои оперативные резервы. Надо выдержать этот удар и вынудить немцев вернуть их панцердивизионы к нашему берегу Дона.

А хорош план был своей проработкой. Детальной. Кто, куда, когда, какой дорогой, откуда снабжаться будет то или иное подразделение. Думаете это – само собой разумеющееся? А вот и не угадали! Тут такие полководцы!

Я, конечно, понимаю – откуда взять сразу столько грамотных и умных штабных работников, чуть не сказал "офицеров"? Сколько сейчас у нас в Красной Армии штабов? Десятки тысяч? Сотни? А сколько было хотя бы десять лет назад? В 10 раз меньше? В 100? Или в 1000? А сколько подготовленных, кадровых штабистов сгинуло в пламени войны? Столько же, сколько было до войны? Больше раза в 2-3? Так, что, понимаю – кадровый голод, но, блин! Да и из кого готовить таких штабистов, когда после хаоса 10-30-х просто умеющих читать – нехватка. Окончивших полную среднюю школу пацанов никто, повторяю – никто!, в стой сразу не кидает. Всех – на курсы младшего комсостава. Читать умеешь? Карту разумеешь? Пересказать произвольно только что прочитанную страницу можешь? Через 3 месяца будешь младлеем! Взводным, командиром расчёта, командиром танка. А там – как кривая выведет.

Так что этот, стандартный, план – прямо гениален.

Начштаба отбыл в бригаду готовить её к переправе на плацдарм. Переброска будет осуществляться этой ночью. А утром – наступление.

– А почему с этого плацдарма? – спросил я, – а не с этого?

Всё оказалось просто – там была переправа. Противник не мог её разбить слепым огнём и авианалётами. А на другом плацдарме переправу уже третий раз разбивают. Там на господствующей высоте каменная церковь, старая, с толстенными стенами, с колокольни которой их наблюдатель корректирует огонь артиллерии, разнося всё в хлам раз за разом. И колокольню эту никак не удаётся разбить. С закрытых позиций бить по ней бесполезно, а на прямой наводке немцы разбивают наши орудия быстрее, чем они успевают пристреляться к колокольне.

Поехал на плацдарм. Переправлялись по наплавному битому-перебитому мосту на ту сторону в сумерках, вместе с маршерующими ротами 60 армии.

ГАЗик мост выдержал. А танки выдержит? Но, на западной стороне я увидел закопанный по башню танк КВ-1с. Если его выдержал, то и мои Т-34М выдержит. А Единороги – тем более.

КВ-1с был с его характерной скруглённой литой башней. Могут же отливать башни целиком! Могут!

Полазил по плацдарму, насквозь простреливаемому немцами. Снаряды падали редко и наобум. Беспокоящий огонь называется.

Плацдарм не маленький, но и не большой. Для ударной группировки хватит. А вот что хреново – что немец очень крепко сидел. Переоборудовал немец наши же оставленные позиции, понавтыкал везде бетонных коробок ДОТов. Бетонная стена, а не линия обороны. Блин, и где они умудряются столько бетона брать? У них что, в каждой дивизии по цементному заводику?

– Блин, замучаешься ковырять его!

– А у нас как раз есть бетонобойные снаряды к стоседьмым, – хмыкнул Громозека.

– Точно! Не думаю, что немцы рассчитывали толщину бетона на такую мощь. Скорее всего – на три дюйма.

– А может – с запасом?

– Не думаю. Немец очень рационален. Так, дружище, давай связь с Берлогой.

Когда смогли достучаться до штаба, приказал начштабу взвод 107-х переправлять сразу. С наблюдателями от конструкторов. И подразделениями обеспечения.

Чтобы бетон бить, нужны дюбеля. Или победитовый бур. Не изобрели ещё? Ничего, мы уже тут!

Наступила тьма, но плацдарм бурлил, накачиваемый войсками.

– Обратно поедем? – спросил Громозека.

– Незачем. Ищи ночлег. Вздремнём, пока наши доберутся.

О внутреннем мире дюбеля.

Боевая группа из 2 самоходов с ЗиС-6, БРЭМа и взвода боевого охранения прибыли только к 3 утра. Уже светало. Три грузовика привезли боекомплект самоходов, т.к. самоходы переправлялись пустые, перестраховочка. Лучше перебздеть, чем недобдеть! Дружненько, все вместе, быстренько их разгрузили и грузовики отправили обратно. Моя бригада окапывалась на восточном берегу, маскируясь.

В 4.30 артполки Воронежского фронта начали артподготовку. Лупили прилично, линия укреплений противника потонула в пыли и дыму. Там земля стремилась взлететь в облака. В 5.00 артиллерия перенесла огонь вглубь позиций противника. Бесшумно пошли в атаку танки 2 танкового корпуса, в немом крике разевали рты цепи пехоты.

От грохота орудий я оглох и довольно продолжительное время уши были как ватой забитые. Отвык я от грохота войны.

Проблемы начались сразу же. Бетонные коробки ДОТов оказались целы. Танки попали под обстрел неподавленных противотанковых орудий. Немецкая пехота текла ручейками блестящих касок из глубины обороны в полуосыпавшиеся окопы.

– Давай, ребят, разбейте эти бетонные коробки. Иначе мы тут застрянем, – махнул я командирам расчётов.

Самоходные орудия поползли вперёд. Всё же тяжеловато орудие ЗиС-6 для СУ-76. На твердом грунте – нормально, а на перепаханном плацдарме самоходы ползли, переваливаясь, как беременные бегемоты. Про беременных бегемотов я ляпнул вслух. Так и прилипло.

И хотя подвижность была никакой, огневая мощь оказалась выше всяких похвал. Всё же пудовый снаряд с очень высокой начальной скоростью – это вам не кот наклал. ДОТы затыкались один за другим. Сила ударов была такой, что при попадании снаряда появлялась вспышка, как от электродуги сварочного аппарата, ДОТы окутывались пылью, поднятой с земли выплеском кинетической энергии, куски бетона летели метеоритным дождём.

Немец быстро просёк, кто колет их ДОТы, как орехи. И начал вылавливать Бегемотов, фокусируя на них огонь всех средств огневого воздействия. И, если сначала самоходы меняли позиции только после уничтожения ДОТа, то теперь пришлось отползать после пары выстрелов. Вот тут и сказалась низкая подвижность. Пришлось оттягивать их глубже, что сразу же сказалось на эффективности огня. Но и противнику было уже сложнее засечь их огневые. Ничего, так десяток боекомплектов отстреляют, научатся. Так сказать, скилл "меткость" прокачают.

А потом пришли Горбатые. Илы. И разверзли огненную преисподнюю на головы немцев. Сначала они отработали РСами, потом засеяли окопы врага ампулами с огнесмесью, затем стали крутить карусель в трассерах зениток немцев над окопами противника, отрабатывая боезапас пушек и пулемётов. Им это не осталось безнаказанным – один ИЛ развалился прямо в воздухе, несколько ушли на восток, просвечивая небом сквозь плоскости.

После работы Илов немца удалось выбить из первой линии. Остатки нациков отошли на 300 метров, на 2 линию обороны. И всё началось по новой.

Наша пехота заняла окопы, мои тоже пошныряли там. Притащили, со смехом, блестящую горшок-каску немца. Стало понятно, почему блестящие каски текли по ходам сообщения. Немец, хоть и немец, а понт дешёвый тоже уважает. Оказалось – маслом каски натирают, тупицы. Сразу видно – только-только из тыла. Бывалые окопники себе такого не позволяют.

Кстати, повод задуматься. И позвонить Ватутину. Тыловики – это от безысходности или противник, как римляне, неопытных бойцов выставил на передок, а ветеранов держит в 3-ей линии?

Самоходы тоже вернулись в тыл, то есть к моему НП, на перезарядку и дозаправку. У расчётов глаза горят боевым задором. Двое забинтованы, ранены – командир одного из расчётов потерял кусок скальпа, сорванного осколком мины, заряжающий другого – схлопотал осколок в руку. Заряжающего заменили, а скальпилеванный отказался. Пока боевой азарт его жжёт адреналиновым огнём – он боли не чует. Махнул рукой – пусть постреляет. К вечеру сляжет в госпиталь.

– Наши отработали, их черёд, – сказал Громозека, приставив ладонь ко лбу козырьком, осматривая западное небо.

Связался с Берлогой, но начштаба успокоил, что все ПВО на огневых и ждут "работу". Кроме того сообщил, что над ними на большой высоте барражируют истребители прикрытия переправы. Я обернулся, пригляделся – правда – в облаках купаются черные росчерки самолётов.

– Наши встряли, – сообщил я щёлкающему и шипящему эфиру, – давай отработаем с закрытых?

– Да-да, – прокричал начштаба, – польскими!

Польские – это 76-мм снаряды для наших Единорогов. Почему так, хоть и неофициально, назывались, я не знал. Может, польского производства? Что-то с ними было не так – Брасень нашёл целый склад таких снарядов, американский кольт не только раскрыл ворота склада, но и развязал язык завскладу. Он и предупредил, что дивизионные начарты Ватутина отказываются от этих снарядов. Сказал, что латунь гильз – бракованная. Правда или солдатская байка – не понятно. Но, мой новый начальник артиллерии бригады с забавной фамилией Незовибатько и радиопозывным Кактус оказался очень опытным пушкарём. Кактус приказал Брасеню – брать! И пояснил мне с начштабом, что снаряды эти взяты трофеями в польской компании в больших количествах, но гильзы из слишком мягкой латуни раздувает при выстреле прямо в каморе орудия и выбить его можно только со стороны ствола, а это – потеря времени, а в бою прямой наводкой – ещё и потери расчётов. Но, Грабинские ребята испытывали орудие как раз на этих трофеях и сделали в ЗиС-3 специальный выталкиватель, решающий эту проблему автоматически, при откате ствола. Осталась единственная проблема – не все снаряды будут взрываться на позициях врага. Да и ладно, ещё накидаем, на том складе их тонны. Вот и решил начарт их брать для такого вот огня с закрытых позиций. Так что мне опять повезло с замом. А там и посмотрим – прав он или не очень.

Да, фактически часть у меня самоходно-артиллерийская, разбавленная пехотой. Потому начарт в иерархии бригады идёт сразу за мной и начштаба. Вот командование и подошло так серьёзно к личности третьего человека в первой, особой, егерьской.

– Высылай окулистов с охраной ко мне.

Окулисты – арткорректировщики. Скоро приплыла на лодках группа командиров моей бригады с начартом, куча связистов с мобильниками – ящиками носимых радиостанций, и взвод "космодесанта" в качестве охраны.

И военкоры с лейками, куда без них? Жилетки что ли им одеть с надписью "PRESS", чтобы были похожи на репортёров моего времени? Не, не надо. Вдруг немецким снайперам понравиться? А вдруг ООН какое-нибудь ещё не приняли постановление о неприкосновенности репортёров "без границ и без башен"?

И есть ли оно, ООН?

А нужен ли он, ООН? В моём времени – понтов от него – не особо. Пендосы крутили мир на шесте, как хотели – а ООН? Спокойно на это посматривали. Может, это только выглядело так – мой, так сказать, имхо. А на самом деле – всё иначе? Может, просто я чего-то не знаю?

Кактус притащил всех командиров батарей на плацдарм:

– Пусть учатся наводить огонь с закрытых позиций. Этому тоже навык нужен. Теория с практикой часто не совпадают, а иногда и противоречат, – пояснил он мне на моё недоумение.

И стал распределять людей по группам без оглядки на меня. Я – не против. Я – за самостоятельность и инициативность подчинённых. До определенной степени анархии. А то ведь меня и убить могут. И что тогда? "Шеф, шеф, всё пропало!"? Пусть лучше будет самостоятельность. Так сложнее, но, так – лучше! Тем более, что командирствую я без году – неделя. Так, видимость активную создаю. Щёки надуваю. Для солидности. Ха-ха!

Я лишь напутствовал их словами:

– В свалку не лезьте. Ваша забота – со второй линии засекать огневые противника и давить их огнём своих батарей. А в рукопашную – тут есть, кому ходить.

Группы стали перебежками разбегаться в разные стороны, догоняя уходящую пехоту 60-й армии. Кактус остался со мной. Дождались ещё группу егерей с Архангелом Гавриилом во главе и саперов. И вот с ними выдвинулись западнее – искать место под мой новый НП, чтобы видеть бой, откатившийся западнее.

БРЭМ послал осмотреть подбитые танки бригад 2-го танкового корпуса и помочь в ремонте. Если получиться, эвакуировать в тыл. Т-60 и Т-70 БРЭМ утащит без проблем, может быть с Т-34 справиться, но вот кэвешки ему не сдвинуть. Сколько в КВ? 40 тонн? 45? КВ-1с – не легче. "С" он – потому что – скоростной. Не болид Формулы 1, конечно, но против обычного КВ, реально – живчик. Подвижность ему подняли не столько снижением веса, сколько модернизацией ходовой и трансмиссии. Так что это по прежнему – тяжелый танк.

Организовали НП. Отсюда было хорошо видно идущий бой. Наступление наших войск застряло. Противник ввёл в бой резервы (каски этих не блестели, наоборот – матерчатые чехлы с вставленными в прорехи веточками, клоками соломы), контратаковал и кое-где уже успел потеснить наши части. Через бинокль я видел танковый бой. Чадящими кострами горели танки 2тк. Ярким бензиновым пламенем горели панцеры. Сначала немцы горят ярко, потом тоже начинают чадить. Это горящий бензин разжигает масла, смазки, резину, которых хватает в любой технике. Так что, чадят и наши и немцы одинаково.

Бегемоты возвращались на перезарядку. Связался с ними по рации. Потери. Они тоже поучаствовали в отстреле немцев – два костра – их. Но потом попали под огонь – 1 убитый, 3 ранены, 6 пробоин в броне, отбит один каток, два раза перетягивали сбитые гусеницы. Подробности мне рассказал воентехник, наблюдатель от заводчан. И вот что выяснилось – мощь орудия, как уже говорилось, выше всяких похвал, каждое попадание – пробитие. Но низкая скорострельность, низкая скорость манёвра огнём сводили на нет его эффективность. Потому после уничтожения 2 танков немцев, остальные панцеры разом, по команде, укрылись в складках местности и обстреляли Бегемотов. Едва ноги унесли.

Вот тебе и преимущество немцев в управляемости наглядно. Один засёк Бегемотов, все сразу сфокусировали огонь именно на них. Танковое подразделение действует как единое целое. Мы к такому же стремимся, а вот наблюдаемые мною танки 2 тк – очень далеки от подобного. Каждый танк – сам по себе. Объективно, понятно, что и рации не в каждом танке (ими ещё и уметь надо работать), что опыта мало, что координации и взаимодействию боевых машин тоже надо учиться, но когда вот так, зримо видишь отличие в классе мастерства наших ребят и противника – зубы скрипят сами собой.

Да, наши Бегемоты не подкачали – сумели выжить, сумели вызвать Кактуса и отгородиться от противника "дружественным огнём", но и только.

Была бы башня! Она бы решила проблему манёвренности огнём. Но, опять же, орудие настолько велико, что ни в Т-34, ни в КВ-1, ни в КВ-1с не лезло. Только в сараеобразную башню КВ-2. Но, опять же, штатное 152-мм орудие всё же в КВ-2 будет поуместнее 107-мм. Снаряд 152-мм, как я слышал, не пробивал броню, а разрушал сразу весь танк – такая мощь удара.

– Как танковое орудие – не годиться, противотанковое – не годиться. Как полевое – тем более. И куда его? ДОТы ковырять? Так МЛ-20 с ними лучше справиться. Надо снижать вес орудия, полуавтоматику внедрять. Эксплуатационные характеристики повышать. В общем, новое орудие делать, – размышлял я вслух.

Представитель Горьковского, Грабинского КБ поник. Но, спорить не стал.

Бой разгорался, к полудню достигнув предельного накала и ожесточения. Контратаки немцев отбили, но и сами откатились на первую линию обороны немцев, стали окапываться. Моё НП оказалось на одной линии с пехотой 60 армии. Рядом с нашим НП окапывался расчёт 45-мм орудия, справа – пулеметное гнездо оборудовали. Громозека тоже занял оборону, с пулемётом, в одном окопе с "космодесантом". Я тоже проверил свой автоматический карабин, натянул доспех и каску. Вот сейчас и проверим новый ствол.

– Не удался прорыв, – сказал Арвелов, с горестью оглядывая поле боя, заваленное трупами и громоздящимися сгоревшими танками, набивая опустевшие магазины автомата патронами.

– Не всё коту творог, иногда и мордой об порог. Ждал нас немец. Укрепился, эшелонировал оборону, резервы держал в оперативной доступности, артиллерию тут держит. Потому и авиацию не привлекает к уничтожению переправы – на полигон нас заманивает.

Арвелов бросил на меня короткий взгляд. Сел рядом на другой снарядный ящик.

– Давно воюешь, командир?

– А то ты не знаешь! Думаешь, мне не стуканули, как ты меня пробивал? Меня люди уважают, сразу на тебя донесли.

– Обиделся я на тебя тогда.

– На обиженных воду возят, Гавр. Глупое это занятие, бесполезное.

– Знаю. Потому и обратился тогда лично.

– Да, помню, пришёл с предъявами. Всё уяснил?

– Всё.

– Мир?

– Мир.

– Вот и ладушки.

– Командир, ты так спокоен сейчас, а мы ведь прямо на передке. Может лучше перенести НП?

– Незачем. Немец нас отсюда не выбьет. Зачем бегать туда-сюда? Уж что-что, а обороняться мы научились. Наступать бы – научиться. Сейчас немец ещё разок попытается сунуться, огребёт. Вот тут бы на его плечах и атаковать. А спокоен почему? Так умирать страшно только в первый раз. Кроме того, мы сидим среди своих, справа, слева, сзади – свои. А придётся воевать вообще в окружении. Сейчас – курорт.

Архангел кивал головой, оттопырив губы. Чудной.

В воздухе гуще засвистели снаряды. Загрохотали взрывы на наших позициях, земля затряслась. От близкого взрыва на меня кинуло кучу земли. Я втянул голову в плечи, прижался спиной к обшитой жердинами стенке траншеи.

Сейчас бы выслать в тыл немцам лазутчиков найти эти батареи, да подавить. Но, прямо тут лазутчики не пройдут, их надо было рассылать раньше и переправлять в других местах. Поставим заметку в память.

Когда закончился артобстрел, наступила звенящая тишина. Громозека беззвучно разевал рот, что-то кричал. Я потряс головой. Хоть я и открывал рот во время налёта, всё одно оглушило. Только песок теперь на зубах скрипит.

Поставил стререотрубу, снял очки глянул в окуляры. Коробки серых танков и пятнистых Штугов. Цепи серой пехоты. Ганомаги тоже идут в атаку. БТРы в первой линии гонят! Совсем ополоумели нацики! Или наше ПТО в грош не ценят?

Звук стал возвращаться. Но, тут начали долбить наши батареи, кусты разрывов выросли в рядах немцев. Солдаты противника стали передвигаться перебежками, бронетехника пошла зигзагами.

Кактус кричал в трубку рации целеуказания. Остальные – в бойницы наблюдали за немцами. Полкилометра – далеко. 400 метров. Захлопала противотанковая пушка слева и застрочили пулемёты.

Я поморщился – рано. Ну что сделает сорокопятка Штугу с такой дистанции? Только позицию засветит. А им, нацикам клятым, этого и надо. Насколько я помню, противник не кидает Штуги, как танки, в таранные атаки. Не кидал, по крайней мере – сейчас же они в одной линии с танками? Как бы там ни было, но раньше противник Штуги берёг. Использовал их по назначению – как машины арт-поддержки. То есть, со второй линии. Потому потери самоходчики несли меньше, чем танкисты. И опыт боёв, поэтому, имеют огромный. Возможно, те немцы, что сейчас зигзагами ползут к нам в приземистых коробках Штугов, ещё французов с их союзниками заморскими били. И от Бреста до Воронежа дошли. Что им засечь наскоро оборудованную позицию ПТО? А уж стрелять они умеют! В этом и я сам убедиться успел.

– Ложись! – заорал я, опуская стереотрубу. Рядом присели мои соратники.

Быстрая серия разрывов рядом с моим НП и орудие ПТО заткнулось.

– Метко стреляют, гады, – выругался я, выглядывая. Поднятая взрывами пыль на огневой позиции "прощай родины" оседала, показывая перевёрнутое орудие без колеса и тела расчёта.

Я толкнул Гавра, кивнув подбородком на огневую:

– Пошли бойцов проверить – есть ли живые?

Он решил – сам, с двумя егерями, перебежками метнулись на позицию пушкарей. Вижу – есть живые. Бойцы стали возиться – перевязывают, волокут в тыл. А сам Гавр перевернул пушку, осмотрел её. И этим привлёк к себе внимание врага. Пули стали высекать искры из бронещита орудия. Гавр рухнул под орудие, откатился в сторону. Потом пополз ко мне. Ну, ползи-ползи, рождённый летать под белым куполом.

Немецкие танки и САУ подошли на 100-200 метров и ближе не пошли, стали вести огонь с места, изредка передвигаясь. Пехота немцев под прикрытием их огня, подтянулись к ним, залегли.

– Приготовиться! Приготовить гранаты! – закричал я, щёлкая затвором.

– Ориентир..., поправка..., осколочным, залпом... – кричал в трубку Кактус.

Со стороны немцев истерично завизжали свистки. Чудно – свистки!

Немцы поднялись и цепями побежали на нас.

– Огонь! – закричал Кактус.

– Ложись! – закричал я.

Жахнуло, так жахнуло! У меня аж в глазах зарябило.

– Чем ты? – проорал я на ухо Кактуса, опять сплёвывая попавший в рот песок.

– Стошестидесятые! – проорал он мне в ухо.

Я покрутил пальцем у его виска, он довольно оскалил грязное лицо. Торжество в глазах.

Охренел совсем! Миномет, а тем более такого калибра – оружие подавления, площадного воздействия. Очень неточное. Особенно на такой дистанции – из-за реки. А до немцев от нас было метров 100. Одна из мин вполне могла лечь прямо в наш НП. Нас бы всех собрали в одну лопату.

Я выглянул – двор скотобойни!

– Огонь! – заорал я, сам выставил автомат на бруствер, стал отлавливать в прицел уцелевших немцев, стреляя короткими очередями по 2-3 патрона.

Расстреляв патроны, рухнул на дно окопа, извлёк пустой магазин, сунул его в карман разгрузки, достал другой, перевернул его, постучал им по своей каске, выбивая песок, если он там был, вставил магазин в магазиноприёмник, передёрнул затвор. Всё это время смотрел, как Гавр, матерясь, перевязывал колено прямо поверх штанов. Он не был ранен – распорол ногу, когда на коленях бежал по дну окопа, наступил коленом на острый осколок, что неудачно оказался у него под ногой.

– Чё там? – спросил я его.

– Прицел цел, орудие – в порядке. Колесо только оторвало.

– У тебя?

– Ерунда! Обидно только!

– Громозека! За мной! – я вскочил, Гавр и Громозека – тоже. Рванули по окопу к огневой ПТО.

И тут я почувствовал что-то. Что-то было не так. Что-то нехорошее почувствовал. Сходное чувство у меня было тогда, прошлой осенью, когда немец уже целиться мне в сердце, а я, раскоряченный после того, как спрыгнул с танка, с пустыми руками. Чувство острой опасности. Смертельной. И такое же чувство у меня было, когда Кум, ментяра, собирался застрелить меня в спину.

– Атас! – заорал я, развернулся, кинулся на своих спутников сбивая их обоих с ног.

Так в кучу и рухнули. Взорвалось прямо в голове. Наверное, я вырубился на время. Очнулся от того, что кто-то меня толкает в пах. Да больно-то как! Попытался встать, не получается. Будто на меня сверху навалили чего-то. Поднатужился, будто силовую тягу выполняю, пошло дело! Потом легче, легче, а потом кто-то меня схватил за спиной ремень разгрузки и выдернул, отбросил, перевернул, на лицо полилась вода. Я смог открыть глаза.

Блин, нас взрывом засыпало! Бойцы-комсомольцы теперь тащили из земли и деревянной щепы Громозеку и своего командира. Я достал флягу, но она оказалась подозрительно лёгкой. Потому что была дырявая, смятая и пустая. А на корме у меня? Точно, вода! – с облегчением понял я. Быть раненым в корму – позор-то! А я-то думал, что ранен недостойно – мокро на филейной части, решил, что – кровь, а боли – пока не чувствую. Бывает так – о том, что ранен узнаёшь не от боли, а от мокрости крови на коже.

Оба погребённых заживо были живы и даже целы. Только, так же как и я – оглушены.

– Целы? – спросил я.

Они закивали головами с ошалевшими глазами.

– Пошли дальше!

А вот и причина нашего погребения – огромная воронка. И, если бы я не остановил себя и моих соратников – прямо нам на голову бы и упал снаряд. А что самое обидное – наш это был снаряд. Выпущенный красноармейцами из советской корпусной пушки. Такой вот "дружественный" огонь. Недолёт, называется.

Ладно, не до рефлексии. Добрались до огневой. Двое бойцов, что нас откапывали, помогли установить потерявшее колёса орудие на пустые снарядные ящики, выровняли пушку, грубо навели на Штуг, стоящий перед нами вполоборота, и лупящий куда-то левее нас.

Так, у нас неплохие шансы пострелять – позиция считается подавленной, нас просто не выслеживают. Нет к нам такого пристального внимания, как в начале боя. Тут кругом всё сверкает, клубы дыма, пыль стоит. Есть возможность пострелять не привлекая пристального внимания. Вот и расчёту "Прощай, Родина!" надо было дождаться такого же момента.

Я протёр платочком оптику, приник к прицелу, стал наводить на Штуга. Лязгнул затвор, Громозека хлопнул меня по каске, вызывая вспышку боли в голове, я лягнул его ногой, не оборачиваясь. Попал во что-то мягкое. И дёрнул за спуск.

Не попал. Так-так-так! Сорокопятка – очень точная пушка. На такой дистанции можно мух отстреливать. Но, я – не попал. Значит, что? Прицел – сбит. Не у меня же! У пушки, конечно. Я же – мегаснайпер-ас 80 уровня. Это пушка виновата, мамой клянусь!

– Трассер! – закричал я.

Лязгнул затвор. Громозека в этот раз хлопнул меня ладонью по каблуку ботинка. Навёл на передний каток. Выстрел. Мимо! Но, в этот раз я увидел – куда ушёл снаряд. Внёс поправку. Трассер ударил в броню Штуга, высекая вспышку и искры, как электросварка, и свечкой ушёл вбок.

Я, не отрываясь от прицела, выставил назад растопыренную ладонь и, голосом продублировал:

– Осколочный!

Лязгнул затвор, хлопок по ноге, выстрел. Попадание. Небольшой бездымный и почти беспламенный взрыв. И такой же бесполезный. Подкрутил. Лязг, хлопок, выстрел. Лязг, хлопок, выстрел. Наконец-то! Лениво, нехотя, змея гусеницы сползла с переднего ленивца. Всё! Этот обезврежен! Пусть попробует уехать! А башни у него – нет. Потерял гуслю – мишень. Но, к сожалению, не для меня. Слишком долго придётся этой пушечкой ковырять Штуга, стоящего вполоборота, без точной наводки. Если бы не сбитый прицел! У него, уязвимых мест хватает, но – попробуй, попади!