Текст книги "Приходи в воскресенье"

Автор книги: Вильям Козлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Учитесь где-нибудь? – перевел я разговор на другое.

– Теперь вы заговорили, как директор, – съехидничала Юлька. – Спросите заодно и про наше семейное положение.

– Я знаю, – сказал я.

– Я учусь на заочном в Политехническом, – сообщила Маша, стараясь сгладить свою резкость.

– А я нигде не учусь, – с вызовом сказала Юлька. – Не вижу в этом смысла.

– Это ты сейчас так рассуждаешь, – возразила подруга. – А потом будешь локти кусать.

Юлька откинулась на спинку тахты, положила ногу на ногу и насмешливо уставилась на Машу.

– Ты ошибаешься, – сказала она. – Я никогда не жалею о том, что было…

– Пожалеешь, – не сдавалась Маша.

– Ты, возможно, и пожалела бы, если бы не поступила в институт… – сказала Юлька. – А я – нет.

– Почему это я пожалела бы, а ты – нет? – покраснев от возмущения, спросила Маша.

Я с интересом слушал их. Казалось, девушки забыли обо мне и продолжали свой старый спор. Юлька гибким движением – ее волосы, попав в свет торшера, золотисто вспыхнули, – небрежно сунула в пепельницу сигарету и тут же закурила новую. Глаза ее блеснули болотной зеленью, когда она снова взглянула на подругу.

– Есть женщины, которые не верят в то, что когда-нибудь выйдут замуж, – продолжала она. – Такие женщины рассчитывают только на себя. Они хорошо в школе учатся, стремятся в институты, в общем, хлопочут о своем будущем…

– Я догадываюсь, каких ты женщин имеешь в виду. – Маша еще больше покраснела.

– Я имею в виду некрасивых женщин, которым трудно выйти замуж, – беспощадно отрезала Юлька.

– Можно подумать, что в институтах учатся одни уроды… – усмехнулась Маша.

– Я бы принимала в институт только некрасивых девушек, – продолжала Юлька. – От них больше проку. Они закончат институт и будут работать, а красотки еще во время учебы повыскакивают замуж, чтобы остаться в большом городе, обзаведутся детишками и спрячут свой диплом в сундук… – Юлька взглянула на меня. – Скажите, есть на заводе хотя бы одна хорошенькая женщина-инженер с высшим образованием? Ну, которая работала бы в цехе и приносила пользу?

Юлька права: женщин-инженеров на производстве нет. В заводоуправлении работают несколько женщин с высшим образованием, среди них главный бухгалтер. И Юлька совершенно права: никого из них красотками не назовешь.

– Какой же смысл учиться в институте, а потом нянчить детишек и готовить мужу обеды? Это можно делать и без института… Кстати, большинство мужей предпочитают, чтобы их хорошенькие женушки не работали, если даже и детей нет… Ты скажешь, институт дает общее развитие, приобщает к культуре и так далее… Умная любознательная женщина и без института может приобрести все эти качества. А дуре никакой институт не поможет.

– Ты, конечно, умная, – съязвила Маша.

– Я знаю, что я хочу, – сказала Юлька.

– Что же ты хочешь? – спросил я, даже не заметив, что перешел с ней на «ты».

– Это никого не касается, – отрезала Юлька.

– И все-таки я с тобой не согласен… – начал было я, но Юлька волчицей взглянула на меня и перебила:

– Воспитательной работой займетесь со мной на заводе, если есть у вас такое право…

– Юль, нельзя же так! – укоризненно посмотрела на нее подруга.

– Продолжай, – сказал я, с интересом глядя на Юльку.

– Я считаю, что каждый нормальный человек должен жить так, как ему хочется. Разумеется, не нарушая морали и законы нашего общества. Легче всего советовать человеку поступать так или иначе. И дураки те люди, которые слушаются чужих советов. Какой-то мудрец сказал, что совет – это самая мелкая разменная монета, которая ничего не стоит… Мне все уши прожужжали: заканчивай десятый класс и поступай в техникум или институт! А зачем, спрашивается? Все так делают? Так вот я всю жизнь ненавидела учиться! Я была самая недисциплинированная в школе. Сплошные тройки за поведение. Я лучше сама дома подготовлюсь за десятый класс и сдам экстерном, но в школу или в институт меня и на аркане не затянешь!

– Я знал одну очень красивую девушку, которая решила овладеть мужественной мужской профессией, – стал рассказывать я. – Никто в это не верил, думали, девичья блажь. Так вот она добилась своего и стала…

– Штурманом дальнего плавания, – сказала Юлька, и когда она подняла на меня глаза, я увидел, как погас в них малахитовый блеск. – Моя двоюродная сестра была необыкновенной женщиной. Таких больше нет.

– Это правда, – сказал я.

– Пора и честь знать, – скрипнув пружинами, Юлька резко поднялась с тахты. Маша последовала ее примеру.

– Спасибо за угощение, – поблагодарила она,

На лестничной площадке я сказал:

– Давайте в следующее воскресенье вместе на лыжах, а?

Девушки переглянулись. Даже при тусклом свете лампочки было заметно, как у Маши горят щеки. А я так и не понял, почему Юлька так резко прервала разговор о Рыси. Мне о многом хотелось ее расспросить, ведь она ездила в Севастополь и несколько месяцев жила в доме Рыси…

И все равно я рад был, что затащил их к себе. За сегодняшний вечер я немного лучше узнал Юльку Родионову, родственницу моей Рыси…

– Мы всегда в выходной ходим на лыжах в Верхи, – дипломатично сказала Маша и снова посмотрела на подругу. Маша бесспорно признавала Юлькино старшинство. Это я почувствовал еще во время спора: лишь только в Юлькиных глазах появлялась знакомая зелень, Маша сразу умолкала и больше не перебивала подругу. Вот и сейчас она выжидательно смотрит на Юльку. И я знал, как Юлька скажет, так и будет.

Мне очень хотелось наедине поговорить с Юлькой. Маша каким-то образом догадалась об этом и, прижав локтем лыжи к боку, медленно стала спускаться по лестнице. Юлька, кивнув мне, пошла было за ней, но я взял ее за руку.

– Юля, – сказал я, – что же все-таки означают эти два таинственные слова: «Приходи в воскресенье»?

Отодвинув прядь волос со лба, она сбоку посмотрела мне в глаза. Золеный ободок сузился и стал чуть заметным.

– Надо же, – улыбнулась она. – Не забыли?

– У меня это не идет из головы, – сказал я.

– Потом, – сказала она, мягко высвобождая руку. – Когда-нибудь потом я вам расскажу…

– Когда это будет «потом»? – настаивал я.

– Приходи…те в Верхи в воскресенье! – рассмеялась она и, задевая лыжами за перила, застучала ботинками вниз по каменным ступенькам.

Я слышал, как внизу хлопнула дверь, потом донеслись приглушенные девичьи голоса, скрип снега под ногами, а я все стоял, прислонившись к перилам. Сквозняк гулял по этажам, сначала попытался захлопнуть, а потом еще шире распахнул дверь в мою квартиру. Неожиданно передо мной, как привидение из мрака, возник худой черный кот с белой отметиной на груди. Включив два маленьких зеленых светофора, изучающе посмотрел мне в глаза, затем, задрав хвост-палку, важно прошествовал в квартиру.

– Ты куда, приятель? – удивился я такой бесцеремонности.

Кот даже ухом не повел. Не закрывая дверь, я отправился за ним. Не обращая на меня никакого внимания, черный кот с белой отметиной степенно обошел все мои владения, небрежно бросая взгляды то направо, то налево. Немного подольше задержался у стола, где на бумаге лежали остатки сыра и колбасы, но ничего не тронул и, бесшумно вспрыгнув на тахту, преспокойно уселся там. Несколько раз уморительно провел лапой по хитрющей усатой морде, как обычно кошки моются, и лишь после этой непродолжительной, но важной процедуры соизволил наконец более внимательно взглянуть на меня. И взгляд его примерно выражал следующее: «Квартира мне понравилась, хотя я против подобного беспорядка на столе, и, в общем, я ее занимаю. Вопросы есть?»

Вопросов у меня не было… Покачав головой, я решительно подошел к тахте и протянул руку, намереваясь схватить нахала за шиворот и безжалостно вышвырнуть вон, но тут кот удивил меня: вместо того чтобы спрыгнуть на пол и восвояси убраться, он, прижмурив яркие зеленые глаза, громко умиротворенно замурлыкал и доверчиво потерся шелковистой мордой о мою дрогнувшую карающую десницу.

И я уступил. После такого явного проявления дружелюбия нужно быть скотиной, чтобы попросить, пусть даже незваного, гостя за порог.

– Черт с тобой, живи, – подумав, сказал я коту. – А звать тебя, братец, я буду Мефистофелем.

Кот не возражал. Весь его благодушный вид говорил, что хоть горшком зови меня, только в печку не ставь.

И должен сказать, что впоследствии я не пожалел, что пустил к себе в тот воскресный вечер черного кота, которого, не долго думая, окрестил Мефистофелем, хотя и доставил он мне массу хлопот.

6

В широкие окна кабинета врывался яркий солнечный свет. Металлический стаканчик для карандашей пускал в глаза веселых зайчиков. Я стоял у окна и курил. В раскрытую форточку медленно уползал дым. Заводской двор был залит солнцем. Было морозно, голубоватый кристаллический снег искрился, скрипел под ногами рабочих, разгружающих у котельной грузовики с силикатным кирпичом. В это мартовское утро ветер принес ко мне в кабинет запах пробуждающейся от зимней спячки земли, едва ощутимый аромат лесных деревьев, в артериях которых буйно забродил хмельной сок.

У меня только что закончилось совещание по итогам выполнения плана первого квартала. В черных стеклянных пепельницах еще дымились окурки, на ковровой дорожке отпечатались пыльные следы разнокалиберных ботинок и сапог, стулья отодвинуты вкривь и вкось. Все ушли, остался лишь Архипов.

Я понимал, у него ко мне дело – просто так Валентин Спиридонович в моем кабинете не задерживался, но я продолжал стоять у окна, вдыхая свежий воздух. Совещание длилось больше часа, и я устал. Мне захотелось закрыть кабинет, сесть в «газик» и укатить куда-нибудь в город.

Я докурил сигарету, с трудом пристроил окурок в переполненную пепельницу, и мы с Архиповым вышли в приемную, а оттуда к нему. В кабинете главного инженера было солнечно и душно. Архипов боялся простуды и никогда не открывал форточку. И одевался он зимой тепло: под пиджаком – шерстяной пуловер, зимнее пальто на меху, клапаны пушистой ушанки всегда опущены.

– Вчера после обеда приезжал Васин, – сказал Валентин Спиридонович. – Вы были в горкоме, ну он и зашел ко мне. Хочет сделать нам большой заказ…

– Ну и прекрасно, – заметил я.

– Вы так думаете? – усмехнулся Архипов.

Про будущий заказ я слышал от самого Васина и не мог понять иронии главного инженера. Поймав мой вопросительный взгляд, Архипов согнал с лица улыбку и озабоченно сказал:

– Дело в том, что заказ не совсем обычный…

Я молчал, терпеливо дожидаясь, что он дальше скажет, но Валентин Спиридонович не спешил. Он подошел к письменному столу и стал перекладывать пухлые папки. Наконец нашел нужную и молча протянул мне.

Я раскрыл большую серую папку и увидел знакомые ватманы с чертежами Любомудрова. Проекты двух– и четырехквартирных жилых домов для колхозников. Эти самые чертежи я отвозил в Москву и показывал начальнику отдела Дроздову.

– Ну и что вы сказали Васину? – поинтересовался я.

– Сказал, что наш завод сейчас не может изготовлять детали к таким домам, – Валентин Спиридонович взглянул на меня. – Что я еще мог ему сказать?

– Да, конечно, – кивнул я, просматривая чертежи. Здесь было несколько новых проектов. И совсем новое – это проект двухэтажного здания правления колхоза. Если бы не надпись внизу, я подумал бы, что это проект дома отдыха. Великолепное красивое здание, даже на чертеже радующее взгляд.

– Для того чтобы выполнить заказ Васина, мы должны остановить все наше производство, – сказал Архипов. – А это нереально.

– Какого же черта Любомудров подсунул ему эти проекты? – взорвался я, сообразив, что теперь с Васиным не так-то просто будет столковаться. В конце концов Васин нас может послать ко всем чертям и заключить договор с любой строительной организацией, которая охотно построит ему из кирпича все, что он захочет. А деньги у него есть. Васин может не только вот такое правление отгрохать, а и настоящий дворец!

И снова я подумал, что не нужно мне было тогда брать в деревню с поэтическим названием Стансы Любомудрова… Видно, спелись они с Васиным, а мы теперь расхлебывай!

– Я Ивана Семеновича хорошо знаю, – сказал Архипов. – Упрямый мужик! Он заявил, что будет строить дома только по этим проектам, а на наши коробки и глаза бы его не смотрели… Так и сказал. Уж те, что построили в Стансах, пусть стоят, не разрывать же фундамент? А в других деревнях будет строить дома только по проектам Любомудрова.

– А если на него через горком нажать? – предложил я.

– Васин горкому не подчиняется.

– Тогда в обком?

– Васин член обкома, и с ним там считаются… Да и нам не стоило бы с Иваном Семеновичем ссориться.

Это я и сам понимал: Васин не только наш заказчик, но и ближайший сосед. Земли колхоза «Рассвет» вплотную примыкают к территории завода.

– Черт бы побрал вашего Любомудрова, – проворчал я.

– Он такой же мой, как и ваш, – отпарировал Архипов.

– Главного нашего заказчика взбаламутил… – не мог успокоиться я.

– Максим Константинович, но ведь наши коробочки действительно того… мягко говоря, весьма неказистые на вид. И если быть честными, Васин прав.

– Что же вы предлагаете? – в упор посмотрел я на Архипова.

– Я ничего не предлагаю, – ответил тот. – Высказываю свое мнение.

– Хорошо, давайте завтра остановим производство и начнем большую перестройку… С чего мы должны начинать? Очевидно, варить новые железные формы – интересно, где железо достанем? – дальше, откроем плотницко-столярный цех, ведь Любомудров предлагает впрессовывать в железобетонные панели деревянные балки, они, видите ли, придают зданию ажурность, легкость и изящество…

– Любомудром тысячу раз прав, – ввернул Архипов. – Удивляюсь: почему наши архитекторы до сих пор до этого не додумались?

– К черту план, государственные стандарты, технологию! Зато будем изготовлять детали для красивых, удобных домов, и колхозники нам скажут спасибо…

– Не знаю, что нам скажут колхозники, а вот что скажут в горкоме партии, догадываюсь… Положите, товарищи, на стол партийные билеты! Вот что нам скажут в горкоме.

– А министерство еще раньше снимет лас обоих с работы, – добавил я.

– Мы с вами разговариваем, как сообщники уже о решенном деле, – натянуто улыбнулся Валентин Спиридонович. – Что касается лично меня, я бы никогда не рискнул пойти на такое.

Я удивленно взглянул на него. Что-то в его тоне меня насторожило.

Архипов, обычно всегда спокойный, вдруг стал нервничать: зачем-то взял со стола масссивное пресс-папье и стал промозкать собственную ладонь. На меня он не смотрел. Все внимание его сосредоточилось на этом нелепом занятии, Наконец он спохватился, поставил мраморную штуку на место и, смахнув пылинку с безукоризненно отутюженного пиджака, примирительно сказал:

– Я полагаю, мы с Васиным договоримся… Не будет же он от нас требовать невозможного? И потом, мы ему поставляем детали не только для домов, а и для птицеферм, скотников, складских помещений.

– А Любомудров как же? – поинтересовался я. – Он ведь несколько новых проектов сделал? И, по-моему, очень удачных. Специально для Васина?

– Ему не привыкать работать впустую, – сказал Архипов, и что-то снова не понравилось мне в его голосе.

А может быть, я начинаю придираться к нему? Вся эта катавасия с проектами, конечно, вывела меня из себя, а когда человек вспылил, ему всегда хочется на ком-нибудь зло сорвать… Вот и я прислушиваюсь с раздражением к каким-то неуловимым интонациям в его голосе. А что он такого сказал? Все правильно. Почему главный инженер должен разделять бредовые фантазии своего директора? И тут я понял, где собака зарыта! Я до этой минуты даже не мог сам себе признаться, что проекты Любомудрова захватили меня! И я, будь это в моей воле, немедленно остановил бы производство и начал изготовлять железобетонные детали по его проектам. Я это еще понял там, в деревне Стансы, когда мы вылезли из машины и издали увидели наши убогие коробки. Уже тогда перед моими глазами замаячили своеобразные дома Любомудрова, которые великолепно вписались бы в сельский пейзаж.

И нечего мне придираться к Архипову. Будучи умным и трезвым человеком, он раньше меня почувствовал мои же собственные сомнения… И деликатно попытался меня отрезвить. И все равно, пусть мы эти детали никогда не будем делать, помечтать-то можно немного?..

Я вернулся в свой кабинет и только тут заметил, что папка с чертежами у меня в руках. Хотел было снова вернуть ее Архипову, но почему-то оставил у себя…

В кабинете стало чисто и свежо. Дым из-под потолка выветрился, пустые вымытые пепельницы тускло поблескивали на зеленом сукне, два ряда стульев снова спрятались под длинный стол. Лишь гнутые спинки желтели. Я подтащил к письменному столу тяжелое кресло из самого дальнего угла кабинета – уселся в него и пододвинул текущие бумаги, положенные секретаршей на видное место, но углубиться в них не успел: приоткрылась дверь, и вошла Аделаида. Она была сегодня особенно нарядной, на голове затейливо взбитая и щедро окропленная блестящим лаком высокая прическа.

– К вам по личному вопросу.

Я еще не успел настолько обюрократиться, чтобы принимать посетителей лишь в приемные часы, но беседовать сейчас с кем бы то ни было мне не хотелось.

– Пусть зайдет, – без всякого энтузиазма сказал я.

Аделаида выплыла, унося в своей прическе солнечное сияние, а вместо нее появилась… Маша Кривина – Юлькина подруга. Еще с порога улыбаясь, она довольно бойко поздоровалась и подошла к письменному столу. Уселась в кресло неподалеку от меня и закинула ногу за ногу. Несмотря на свободную позу, я почувствовал в ее лице напряженность. Ее взгляд, обежав кабинет, остановился на пачке сигарет, лежавшей на краю письменного стола; я думал, сейчас попросит закурить, но она не решилась. А мне тем более не хотелось предлагать.

– Мы с Юлькой в прошлое воскресенье катались на лыжах, – сообщила Маша. – А вы что же?..

– Я был занят, – ответил я. В прошлое воскресенье я до вечера просидел у себя дома за срочным отчетом для министерства, хотя и подмывало бросить к черту эту бумажную канитель и выбраться в Верхи на лыжах. Я знал, что девушки там.

– Погода была отличная… – продолжала Маша.

Я промолчал. То, что погода была великолепная, я и сам знал.

– Юлька – вот отчаянная голова! – с трамплина прыгнула и лыжу пополам сломала… Так что мы рано вернулись.

Предаваться разговорам о лыжной прогулке у меня не было времени. Передвинув бумаги, я взглянул на девушку и спросил:

– У вас ко мне дело?

– Подпишите, пожалуйста, – Маша улыбнулась мне и протянула сложенный вдвое листок.

Я развернул бумажку и прочел. Маша Кривина просили отпуск за свой счет на две недели. Для чего ей нужен отпуск, не указано. Отпусками инженеров, мастеров и рабочих ведали начальники цехов, и с такими просьбами ко мне никто но обращался.

– Зачем вам отпуск? – спросил я, еще не зная, как мне поступить.

– Нужно, – сказала Маша.

– Почему вы не обратились к своему начальнику?

– Я обращалась, да он не подписывает.

– И вы решили, что я подпишу? – взглянул я на девушку. На ее скулах выступили розовые пятна, толстые губы упрямо сжались, очертив большой рот, а маленькие серые глаза стали еще меньше. Ресницы у нее редкие и короткие, а черные брови широкие, как у парня. Да, Машу Кривину красавицей не назовешь! Правда, тогда с мороза, у меня дома, она показалась мне симпатичнее.

– Вы же директор! – сказала она.

Я сложил листок пополам и вернул ей.

– Начальнику виднее, – сказал я.

– Но мне очень нужно! Понимаете?

Я не стал объяснять, что никогда не вмешиваюсь в компетенцию начальников цехов. Им, действительно, на месте виднее, можно дать внеочередной отпуск или нет. Я не отменяю распоряжения начальников цехов, если даже они мне не нравятся. Уже на опыте проверено: стоит раз вмешаться в дела, которые находятся в компетенции подчиненных, как они тут же перекладывают на тебя и все остальное. Почему-то многие руководители отделов, цехов предпочитают, чтобы директор решал за них все вопросы, и сложные, и простые. И если директор шляпа, ему постепенно перекладывают на плечи всю работу. К такому шляпе-директору, которому кажется, что он один тянет весь завод и поэтому незаменим, с утра до вечера тянутся все кому не лень по любому пустячному вопросу. Вплоть до завхоза, который просит подписать накладную для получения со склада электрической лампочки…

Я выжидательно взглянул на девушку. Розовые пятна пылали не только на скулах, но и на толстых щеках. По-видимому, Маша не ожидала отказа и растерялась.

– Так вы не подпишете? – все еще не веря, спросила она.

– Не подпишу, – ответил я. – Такие вопросы решает только ваш непосредственный начальник.

Девушка резко встала, сдвинув с места тяжелое кресло, и быстро пошла к двери. Широкая спина ее в коротком халате выражала такое откровенное негодование, что я с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. Вот ведь глупая девчонка! Если мы знакомы, чаи вместе пили, на лыжах катались, так, значит, я теперь должен исполнять все ее желания.

– В это воскресенье, надеюсь, покатаемся на лыжах? – дружелюбно спросил я.

Маша даже не обернулась: с сердцем рванула за медную ручку и с треском захлопнула за собой массивную дверь. Немного погодя совсем рядом кто-то шумно с облегчением вздохнул: это поролоновое кресло, прогнувшееся под тяжестью девушки, приняло прежнюю форму.