Текст книги "Гибель линкора «Бисмарк». Немецкий флагман против британских ВМС. 1940-1941"

Автор книги: Вилль Бертхольд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

И вполне справедливо.

«Свордфиши» уже летели со своим смертоносным грузом на борту.

Через несколько минут настало время сражения.

За пять минут до атаки торпедоносцев унтер-офицера Линденберга приняли в лазарете с зубной болью. Левая сторона его лица чудовищно распухла. Из-за боли он не мог говорить и объяснялся только жестами. Слева от него лежал старший матрос Кнолле. Его нога в гипсе была подвешена над койкой. Предыдущим днем он упал и повредил лодыжку. Напротив помещался Шузе 2-й, бившийся в лихорадке от желтухи. Самым бодрым из пациентов был старший матрос Бюргер, который почти оправился от операции по поводу аппендицита, сделанной несколько дней назад.

– Привет! – воскликнул он, когда ввели Линденберга. – Ты не очень разговорчив. Боже мой, куда ты смотрел! Говори, морда! Кто тебя так отделал?

Линденберг слегка погрозил Бюргеру кулаком и лег на свою койку.

– Он немного может сообщить о себе, – продолжил Бюргер.

– Наконец появился унтер-офицер, который придерживает свой язык, – поддержал Бюргера Кнолле. – Жаль, что не все такие.

– Он даже не может целоваться.

– Кого ему целовать? Тебя, что ли?

– Заткнитесь, – проворчал Шузе 2-й.

– Ты слышал? – повернулся Кнолле к Бюргеру. – Этот лазаретный китаец подает голос… Тебе нравится твой канареечный цвет?

Шузе со стоном отвернулся.

Вошел санитар Бирнер.

– Пора смерить температуру, господа, – сказал он.

– Как, снова? – возмутился Кнолле. – Зачем мерить температуру парню со сломанной лодыжкой?

– Таковы правила, – ответил Бирнер. – Давайте, господа, пошевеливайтесь… Вы тоже, унтер-офицер.

– А что будет, если мы потонем? – спросил Бюргер.

– Тогда за вами будет особый уход. Вас поместят в резиновую лодку, а военврач лично сядет за весла, чтобы перевезти вас в резиновой лодке через этот пруд.

– В таком случае мы далеко не уедем.

Санитар Бирнер собрал термометры.

В этот момент все началось. В этот момент плоские шутки моряков внезапно оборвал тревожный звон.

Раз-два-три-четыре-пять – раздавались резкие звонки по всему огромному кораблю.

Короткая пауза.

Раз-два-три-четыре-пять – вновь звучали звонки предупреждения.

И так снова и снова.

Звон пронизывал их самих. Их нервы. Их головы и тела. Забегали глаза. Каждый инстинктивно попытался выпрыгнуть с койки. Санитар забыл записать показания термометров в карточки.

По лазарету пробежал лейтенант-военврач. Смешались крики и стук морских шлюпок о бронированные плиты корпуса корабля.

Воздушная тревога!

Согласно плану «Свордфиши» с «Арк Роял» летели к «Шеффилду», который уже два часа поддерживал радиолокационный контакт с «Бисмарком». (Наблюдатель в «вороньем гнезде» крейсера, первым увидевший германский флагман, получил два фунта стерлингов вознаграждения.) Экипажи самолетов и кораблей общались посредством сигналов. Первый боевой строй «Свордфишей», летевший на большой высоте, достиг цели.

В тот же момент вражеские самолеты опознал наблюдатель «Бисмарка».

– Вижу несколько самолетов противника, – доложил он.

Однако в следующий миг черные точки на горизонте исчезли. Ответственные за объявление воздушной тревоги колебались.

Старшие матросы Ржонка и Юганс находились на верхней палубе. Ржонка обеспечивал работу катапульты, Юганс, занимавший боевой пост в орудийной башне «Д», следил за плавающими минами. Оба услышали сообщение наблюдателя за самолетами одновременно. Они уставились в небо, но ничего не увидели.

– Он бредит! – крикнул Юганс.

– Нет, он увидел чаек, – ответил Ржонка.

Напряжение спало, рассеялось в хохоте. Это были чайки – не самолеты!

Но в тот самый миг «Свордфиши» высоко в облаках формировали боевой строй для решающей атаки на «Бисмарк».

Раздался рев самолетов, летевших в пике.

Прозвучала воздушная тревога.

– Все по местам!

Все бросились к люкам. В несколько секунд их задраили. Это произошло так быстро, так внезапно, что старшего матроса Ржонку оставили на верхней палубе, невольным свидетелем яростной атаки.

Огонь вели все зенитки при поддержке орудий среднего калибра. Несмотря на плотный огонь, бипланы врывались на бреющем полете в пространство между правым и левым бортом. Пять, восемь, десять машин. Одновременно со всех сторон, в тщательно спланированном беспорядке. Все разом.

Старший матрос Бенке вырос рядом с Ржонкой.

– Ступай в укрытие! – крикнул он товарищу. – У меня нет времени спуститься вниз.

«Бисмарк» окружили разрывы снарядов. Мог хотя бы один самолет противника прорваться сквозь завесу зенитного огня? Хватало ли смелости какому-нибудь пилоту лететь сквозь огневой, разрушительный вал? Был ли у него шанс?

Вот первый «Свордфиш» вспыхнул ярким пламенем и взорвался. Горящие обломки рухнули в море. Но за ним летел другой самолет. Совсем близко. На миг показалось, что он повис без движения в воздухе. В эту секунду он сбросил торпеду. Она устремилась к правому борту!

По торпеде стали стрелять. Один выстрел оказался удачным. Она взорвалась, подняв в воздух высокий столб воды.

Англичане прилетали со всех сторон, прорываясь с безумством храбрых сквозь завесу артиллерийского огня.

Ржонка и Бенке поспешили к зенитной пушке главного калибра, зарядили, бросились в укрытие. Они видели, как автоматическая пушка опустошает свою магазинную коробку, заметили, как вспыхнул огнем один из самолетов. Они заменяли раскаленный докрасна ствол орудия именно в то время, когда на корабль с ревом ринулся новый «Свордфиш».

«Боже мой, неужели это никогда не кончится? – думал Ржонка. – Представляю себя среди этих зенитных батарей. Сколько выдержки у этих парней-зенитчиков! Они палят как сумасшедшие. Палят как на Балтике во время учений, когда они целились в макет, который тащил самолет. В случае поражения макета они получали упаковку бутылок с пивом…»

– Действуйте! Побыстрее! – рычал командир.

Торпеды мчались на корабль со всех направлений.

«Бисмарк» совершал зигзаги на полном ходу. Увернулся от трех-четырех скользивших угрей.

Затем летающая машина сделала заход с кормы и послала свой снаряд посреди яростного зенитного огня.

Торпеда шлепнулась в воду и, взрыхлив ее поверхность, понеслась к бронированной обшивке корпуса «Бисмарка».

Стволы пушек обратились на нее. Началась стрельба. Недолет, перелет, промах в одну, другую сторону.

«О боже, цельтесь лучше! Точнее! Будьте спокойнее! Сосредоточьтесь! У вас немало времени. Еще пятнадцать секунд, еще десять. Ради бога, попадите в нее!»

Ржонка стоял на кормовой палубе, в 3–4 метрах от зенитной батареи. Он видел, как мчится торпеда.

– Бежим! – крикнул он Бенке. – Туда, на другую сторону.

Они чуть отбежали в направлении правого борта и упали ничком.

Затем последовал взрыв.

Содрогнулась вся корма. В следующий миг «Бисмарк» развернулся влево по малой дуге, а затем пошел по кругу.

Снаряд угодил в рулевое устройство.

Руль напрочь заклинило.

Нужно было ставить дымовую завесу! Но дымовая установка выведена из строя.

– Не стойте там! – заорал офицер на Ржонку и Бенке. – Выясните, что повреждено.

Дымовая установка располагалась у самого края кормы. Старшие матросы подняли крышку. Трубы погнуты, обшивка покороблена. Бенке спустился в аппарат и направил включенный фонарик в клубок металлических соединений.

– Осторожнее, – напутствовал его Ржонка.

В тот же миг он увидел, как 380-миллиметровое орудие стало совершать круговое движение, пока его ствол не остановился как раз в направлении кормы. Прямо перед собой Ржонка увидел жерло орудия. Он потащил вверх Бенке и отпрыгнул вместе с ним в сторону. Грянул выстрел. Обоих моряков швырнуло взрывной волной на палубу.

«Бисмарк» получил повреждения. Руль застрял в положении почти 20 градусов влево. Гребные винты не могли вести судно. Должно быть, они тоже вышли из строя. «Бисмарк» вертелся по кругу.

Наконец, корма скрылась в дыму. От дымовых буев.

Снова налетели самолеты. Один «Свордфиш» попытался сбросить торпеду прямо на палубу. Он делал боевой заход с носа корабля.

Грянул залп 380-миллиметровых орудий башни.

Взрыв в воздухе, и самолет исчез. Прямое попадание.

Наконец самолеты удалились.

За дело взялись ремонтные бригады. Водолазы спустились под воду к рулевому устройству. Они работали отчаянно, но без пользы. По кораблю прозвучало объявление:

– Рулевое устройство повреждено. Ведутся ремонтные работы. Устранить повреждение возможно.

Когда водолазы вновь поднялись на палубу для доклада, они были изнурены до предела. С них стекала ледяная вода. Их угнетала безрезультатность работ. Устранить повреждение было невозможно. Ситуация выглядела безнадежной. Обо всем этом они доложили офицерам. Те приказали им не распространяться о своих наблюдениях перед матросами.

Пока экипажу внушали уверенность и оптимизм, «Бисмарк» слал в эфир отчаянные радиограммы.

В 8.54 вечера адмирал Лютьенс радировал: «Атакованы самолетами с авианосца противника».

В 9.05: «Корабль утратил способность маневрировать. Приблизительное местонахождение 47 градусов 40 минут северной широты, 14 градусов 15 минут западной долготы. Попадание торпеды в корму».

В 9.15: «Попадание торпеды в середину корабля».

В 9.17 главнокомандующий германскими ВМС западного направления во Франции в ответ радировал: «По донесениям с подводных лодок, один линкор, один авианосец находятся приблизительно в точке с координатами 47 градусов 50 минут северной широты, 16 градусов 50 минут западной долготы, следуют полным ходом».

Примерно через час западное командование снова связалось по радио с «Бисмарком» и сообщило, что всем наличным подводным лодкам приказано поспешить к флагману на помощь…

С первых же секунд сражения капитан-лейтенант Вернер Нобис не стал себя обманывать. Отныне движение «Бисмарка» оказалось во власти моря, штормового, жестокого моря. Корабль двигался по течению вопреки своей воле – двигался в направлении противника. Англичанам оставалось просто занять боевую позицию. Им оставалось просто сконцентрировать свои силы. О настоящем бое не могло быть и речи.

«Бисмарк» ожидала казнь, но отнюдь не бой…

Ночь дала сомнительную передышку. Она тысячекратно усиливала в людях страх смерти. Отупляла их и в то же время вызывала нервное возбуждение. Думы становились пыткой. Надежда превращалась в глупость. Глупость – в надежду. Руки дрожали, взгляд обессмысливался, ныли животы, голоса садились. Но возвращались мысли. Мысли о Дайне… Чем более безнадежной становилась обстановка, тем ближе становилась девушка из Опорто. Не было спасения.

Ни от смерти, ни от Дайны…

В ту ночь в Португалии, когда Вернер Нобис стоял у входной двери дома Дайны, когда он целовал девушку, когда хотел попросить у нее деньги и одежду, но с губ срывались только слова любви, в ту светлую лунную ночь он мог изменить все к лучшему.

– Что у тебя за вид! – воскликнула Дайна. – Войди в дом, вымойся.

– А твоя мать?

– Она все поймет.

Он вошел в дом вслед за ней. Видел ее изящную фигуру, и, пока ее близость бросала его то в жар, то в холод, заставляла его ощущать себя одновременно счастливым и несчастным, он забыл, что являлся немецким офицером, находящимся в бегах из лагеря для интернированных лиц. Он забыл, что бежит в Германию. Бежит на войну. Что стремится оставить мирную жизнь, потому что считает: этого требует от него так называемый долг.

Потом он сидел рядом с ней. Дверь на балкон была открыта. Стрекотали сверчки. По радио звучала мелодичная музыка. На столе – бутылка коньяка. Свет выключили.

Какая была нужда в свете той ночью?

Впервые он оказался с ней наедине. Впервые в жизни он любил по-настоящему. Но этой единственной настоящей любви пришлось стать нереальной. Этого потребовала война. Этого потребовал кодекс чести немецкого офицера. И Вернер Нобис полагал, что следовало подчиниться этому требованию.

– Ты бежал?

– Да.

Она пригладила его волосы.

«Какой же я мерзавец, – подумал Нобис. – Зачем я встретился с ней снова? Все шло хорошо. В этой стране тебе не нужны деньги. И тренировочного костюма достаточно. Кого волнует здесь беглый интернированный немец? Кто здесь интересуется чем-нибудь другим, кроме солнца, смеха, мира, вина и необременительной работы в собственное удовольствие? Жить, дышать, свободно чувствовать себя в счастливой, довольной и мирной стране…»

– Ты останешься со мной, не так ли? – спросила Дайна.

– Да, – ответил Нобис.

Он лгал. Лгал в охотку. Боже мой, какой сладкой может быть ложь! Она может очаровывать два или три часа, а то и вечность, позволяет забыть, что время делится на секунды.

– Ты голоден? – поинтересовалась она.

– Нет, нисколько.

Дайна улыбнулась. Вернер Нобис не видел, но почувствовал ее улыбку.

– Ты так же счастлив, как и я?

– Да, Дайна.

– Тогда все хорошо, – прошептала она. – Так и останется… Боже мой, как я рада, что в тебе наконец проснулся здравый смысл. Я уже почти потеряла надежду. А ты?

– Я думал так же. После того как ты покинула госпиталь, я не знал, куда деться.

– Теперь знаешь?

Их объяла ночь. Она соединила их, сделала счастливыми.

Тысяча нежных ласк еще не кончилась, когда Вернера Нобиса снова стали одолевать мысли. Неразумные доводы. Позывы жестокого, холодного, как лед, долга…

Дайна лежала рядом, она спала. Она улыбалась во сне счастливой улыбкой. Ее лица касались первые слабые блики рассвета. Нобис всматривался в нее снова и снова. Казалось, она почувствовала это в полудреме, потому что пробормотала что-то и повернулась на другой бок.

«Нужно уходить, – сказал себе Вернер Нобис. – Так нельзя. Нужно уходить».

Но в следующий миг он думал по-другому: «Надо остаться. Надо остаться с Дайной. Нельзя покидать ее. Черт возьми, я не хочу ее покидать. Ни при каких обстоятельствах. Ни за что на свете…»

Ни за что на свете?

Теперь он здесь, на «Бисмарке», самом мощном линкоре на свете, готовится к смерти. Готовится к смерти, которая настигнет его через четыре, пять, возможно, через семь часов. На этот раз ему не придется принимать неверное решение. Ничего не осталось для решения. Все произойдет самопроизвольно.

От него требуется только держаться своего места, к которому его накрепко привязал долг. Затем наступит роковой момент…

Англичане еще не знали о состоянии «Бисмарка» во всех подробностях. Не знали, что гибель корабля стремительно близится. Лидер первого звена самолетов радировал: «Возможно, без потерь».

До адмирала Джона Тови это донесение дошло со второго раза. Последнего раза в этот день, поскольку затем наступила ночь. Она прервала дальнейшие авианалеты. Теперь он мог полагаться в погоне за «Бисмарком» только на свои самые быстроходные корабли, эсминцы.

«Свордфиши» с «Арк Роял» вернулись на авианосец. Без вести пропавшим оказался лишь один самолет.

Откуда сэру Джону было знать, что радиограмма «Возможно, без потерь» относилась только к одной авиагруппе, которая состояла из первых трех самолетов, отряженных для атаки? Его еще разделяла с «Бисмарком» дистанция в несколько миль. Степень обеспечения топливом его кораблей исключала дальнейшие операции. Корабли еще должны были вернуться на свои базы. Более того, их подстерегала опасность со стороны немецких подводных лодок. Это потребовало бы зигзагообразного курса на полном ходу. И на это ушло бы много топлива.

Когда капитан 1-го ранга Блэкмен с «Эдинбурга» принял радиограмму со «Свордфиша», он немедленно направил корабль на базу. Несколько раз проходил в течение этого дня мимо «Шеффилда» и «Арк Роял» и, должно быть, подходил к «Бисмарку» очень близко, но не мог его распознать. Теперь «Эдинбург» безнадежно опоздал. У него почти не осталось топлива. Крейсеру повезет, если ему удастся добраться своим ходом до порта.

Перед британской стороной стояла мрачная перспектива, когда адмирал Джон Тови недоуменно покачал головой в ответ на явно нелепое донесение с «Шеффилда», который еще следовал за «Бисмарком»: «„Бисмарк“ меняет курс на 340 градусов норд-норд-вест».

Что бы это значило? Не пытался ли «Бисмарк» оторваться от раздражавшего преследователя? Даже во время налета «Свордфишей» немецкий корабль сделал несколько залпов в направлении «Шеффилда», поразив его корпус. В результате погибли 3 матроса и 12 получили ранения от осколков. «Шеффилд» сразу набрал скорость и поставил дымовую завесу.

Его радары были выведены из строя.

Не послал ли капитан Ларком ошибочное донесение о «Бисмарке»?

Сначала адмирал Тови был уверен в этом. Затем «Свордфиши» совершили посадку на палубу «Арк Роял». Члены экипажей самолетов клялись, что, по крайней мере, две торпеды поразили цель. Теперь поступила радиограмма с гидросамолета.

В ней подтверждалось, что «Бисмарк» взял курс на север.

Что же, капитан Ларком прав?

Пришли новые радиограммы. Все они подтверждали, что «Бисмарк» идет курсом норд-норд-вест.

Немецкий флагман двигался прямо на эскадры противника. В этом не оставалось сомнений.

Но что это значило?

Этому могло быть лишь одно объяснение – объяснение, приводившее англичан в восторг и влекшее за собой катастрофу для немцев. Флагман адмирала Лютьенса потерял маневренность. Он был вынужден следовать самоубийственным курсом, поскольку его рулевое устройство вывели из строя.

Сэр Джон сразу начал действовать. Он направил свою флотилию курсом на юг. Прямо в направлении местоположения «Бисмарка». В течение предстоящих нескольких часов британская эскадра неминуемо должна была вступить в сражение.

Капитан 1-го ранга Блэкмен с «Эдинбурга» быстро разобрался в новой ситуации, плюнул на проблемы с топливом и развернул корабль для следования курсом на противника.

Затем, словно спустившись с небес, подошла эскадра из пяти эсминцев во главе с капитаном Вьяном. В ту самую ночь они осуществили дьявольскую атаку…

Так складывалась обстановка, безнадежная обстановка для «Бисмарка», поздним вечером 26 мая 1941 года. В это время адмирал Лютьенс послал одну за другой три радиограммы:

11.40 вечера:«Корабль утратил маневренность. Будем биться до последнего снаряда. Да здравствует фюрер. Командующий флотом».

11.58 вечера:«Фюреру германского рейха Адольфу Гитлеру. Сохраняя веру в Вас, мой фюрер, мы будем драться до конца в непоколебимой уверенности в победе Германии. Командующий флотом».

11.59 вечера:«Орудия и двигатели в рабочем состоянии. Но корабль неуправляем. Командующий флотом».

Между тем на «Бисмарк» свалилась дьявольская напасть – страх смерти.

Слухи о невозможности отремонтировать рулевое устройство быстро распространялись и обрастали подробностями. Адмирал Лютьенс пресек слухи тем, что подтвердил их.

Все знали, что это значит.

Каждый располагал несколькими часами, чтобы привыкнуть к мысли о гибели.

Каждый искал выход из положения. И не находил его. Каждый понимал, что судьба поменяла лозунг адмирала Лютьенса «Победа или смерть!» на лозунг «Победа и смерть».

Экипаж «Бисмарка» из 2402 моряков имел в активе победу над «Худом».

Смерть же еще предстояло принять…

В ночь, предоставившую последнюю передышку перед бойней, страх смерти овладел неуязвимым, но все же поврежденным «Бисмарком». Всемогущий и жестокий, страх господствовал на гигантском корабле, захватил нижние палубы, утвердился в машинном отделении, проник в башни управления орудийным огнем, притаился в офицерских каютах, отбрасывал тень на корабельные мостики.

Люди в перегретых помещениях дрожали от холода, на верхних палубах их прошибало потом в холодную ночь. Страх смерти проявлялся в тысяче форм, под тысячей вычурных масок. Чувства, нервы, сердца вибрировали в унисон настрою этого жуткого, безжалостного, злого духа. То, что пережили 2402 члена экипажа «Бисмарка», что они чувствовали, на что надеялись и как боялись в эти ночные часы горечи и отчаяния, было хуже самой смерти. Потому что смерть была скорой.

Во всяком случае, для большинства из них…

Всего несколько дней назад многие юноши включились с улыбками на лицах, молодым оптимизмом и изрядной долей беззаботности в войну на море. Под личиной патриотизма таились их надежды, опасения, доверчивость и вера. Вера в победу. Кто из них предполагал, что победа означала их гибель ради других? Кто из них предполагал, что в условиях войны, влекущей за собой массовую гибель людей, победа и поражение, жизнь и смерть отдавались на волю слепого и беспощадного случая?

Кто из них имел представление о смерти?

Переживал жуткое ощущение собственной смерти?

Знал, сколько раз приходится умирать, перед тем как станешь мертвым?

Как слабеет решимость перед этим удушающим, ледяным, обжигающим страхом смерти? Как молятся весельчаки, плачут сильные люди, исчезает субординация, трусы становятся героями, а герои – трусами? Как рассеиваются, ускользают и исчезают маловразумительные, традиционные, часто превозносимые понятия мужественности, товарищества и героической смерти?

Младший лейтенант Петерс сидел за письмом в своей каюте. Писал быстро, суетливо, нервно, страницу за страницей. В школе он всегда получал плохие оценки за немецкий язык, поскольку его сочинения отличались чрезмерной краткостью. Позднее, когда он стал моряком, мать жаловалась, что он пишет ей слишком мало. Говоря точнее, кроме нескольких пустых банальных выражений чувств, выглядевших бессодержательными клише, в его письмах имелись только просьбы – просьбы сигарет, денег, еды и прочих вещей. Письма были короткими и напоминали в чем-то военные рапорты.

Сейчас перед лицом смерти и томимый страхом, он находил нужные слова. Слова, обращенные к матери, которые раньше не находил. Он писал с бешеной скоростью, с одержимостью, как будто пытался компенсировать все прежние упущения. Его монолог для матери был бегством от животного страха, от ужаса, от смерти.

Это письмо так и не дошло до одинокой старушки. Младший лейтенант Петерс спас на время жизнь двух своих сослуживцев и погиб. «Во время героического выполнения своего долга перед фюрером, народом и Отечеством», как писала через несколько недель одна газета.

Сколько было писем, молитв, надежд, проклятий, плача?

Вдруг каждый стал пугаться одиночества. Каждый поворачивался к товарищам, как будто они, сами томившиеся тем же испугом, могли защитить его от собственного страха. Желанию любой ценой избавиться от одиночества, возможно, могли помочь другие, возможно, кто-нибудь смог придумать выход.

Наконец о том, что ремонт рулевого устройства невозможен, узнали рядовые матросы. Каждый понимал, что это означало.

Затем по громкой связи передали следующее сообщение:

– Свободный отпуск всех запасов. Каждый может взять все, что захочет.

Через десять минут новое сообщение:

– Кладовые корабля открыты… Товары корабельной лавки подлежат раздаче.

Матросы все слышали и понимали, но не обращали на объявления внимания. Какая польза от жадных рук, если желудок ничего не просит? Товары корабельной лавки! Мечта каждого матроса, луч света в монотонной казарменной жизни, повод для веселья. Свободный отпуск запасов! Ветчина в фольге, шоколад в плитках, консервированные фрукты, мясо в соусе, сыр в тюбиках, сигареты в громадных упаковках, конфеты в целлофане. И столько, сколько хочешь, столько, сколько можешь унести! Неистощимый запас. Рацион, рассчитанный на месяц, выдается на несколько часов. Лосьон для бритья, одеколон, кисточки для намыливания, крем для волос, перочинные ножи, зажигалки, гребни, зубные щетки, авторучки. Каждый мог взять все, что хотел. Сколько хотел. Свободно. Не нужно было даже расписываться за взятые вещи. Счет оплатит смерть.

Старший матрос Линк взял часы. Лаухс – бутылку бренди, хотя бренди специально исключили из списка продуктов, предназначавшихся для свободной раздачи. Мессмер поедал ананасы прямо из консервной банки. Хенгст кропил волосы одеколоном. Другие сидели безучастно вокруг них. На откидной полке лежала ветчина в нарезку. Ветчина, бренди, новые швейцарские часы Линка вызывали у них отвращение. Когда большая стрелка часов завершит движение по кругу девять раз, наступит время его свадьбы по доверенности. Свадьбы с Эльзой.

Но перед этим все будет кончено. По крайней мере, для Линка.

Лаухс предложил пустить бутылку бренди по кругу.

– Пейте, ребята, у меня есть еще одна в запасе.

Только Мессмер сделал глоток.

– Хорошо пьется под ананасы, – сказал он, открывая вторую банку.

– Перестань жрать эту дрянь, – вскинулся на него Хинрихс. – Ты лишь наложишь в собственные штаны.

– У меня желудок в броне, – ответил Мессмер. – Отчего тебе не взять немного жратвы?.. Боишься, что будешь блевать? Иди набей свое пузо. За отечество. – Он глотнул еще раз из бутылки Лаухса. – Благодарность отечества. Вниз тормашками в преисподнюю.

– Ты вшивый мерзавец! – заорал на него Дрехсель. – Закрой свою пасть. Не могу выносить твою болтовню.

– Нам не дадут просто так отправиться на дно! – вдруг воскликнул Поллак. – Что-нибудь должны придумать.

– Что-нибудь сделают, – ответил Лаухс. Он поднес к губам полупустую бутылку. – Произнесут речи. Проведут в школах поминальные службы. А когда закончится война, воздвигнут памятник, на котором хорошо посидят воробьи.

– Ты вшивый негодяй, – выругался Дрехсель.

– Но у нас много подводных лодок, – сказал Мессмер. – Как ты думаешь, что станет с томми, когда они нападут на нас? Сюда подойдут тридцать или сорок подлодок сразу. Думаешь, они дураки? Думаешь, строили «Бисмарк» лишь для того, чтобы томми разнесли его на куски?

– Не говори ерунды, – перебил его Хенгст. – Что, по-твоему, подводные лодки сделают линкорам? Ты ведь хорошо знаешь, что торпеды попросту отскакивают от них.

– А как же с нами? – возразил Хенгст. – Именно торпеда причинила нам столько бед.

– Не отчаивайтесь, – вмешался в разговор Хинрихс. – Есть еще самолеты. Томми дадут деру, как только заметят, что приближаются «Юнкерсы-88»!

– Они слишком далеко от нас. Им ведь надо возвращаться назад. Не думаешь же ты, что они захотят пойти на дно из-за нас?

– У них есть запасные баки с горючим, – сказал Поллак.

– Продолжайте, дурите себе головы, пока есть время, – съязвил Лаухс. – Отчего вы не пьете? С брюхом полным шнапса помирать легче.

– Я терпел от него все! – заорал Поллак. – Теперь хочу набить ему морду!

Лаухс расхохотался. Громко и нагло. Его глаза уже остекленели. Он избавился от страха смерти на несколько часов при помощи выпивки. На некоторое время Лаухс застраховался от беспокойства и тревоги. Он ощущал тепло, почти жар. Другие ошалело болтали о самолетах и подводных лодках, пытаясь утопить в словах ужасную правду. Они ему завидовали: способности пить в такой момент и вообще.

– Меня сейчас стошнит, – пожаловался Мессмер. Позеленев, он вскочил и побежал к переборке.

– Не забудь хорошенько прицелиться! – крикнул Лаухс.

Все сразу умолкли. Смотрели друг на друга. Каждый замечал беспокойный, воспаленный, взволнованный взгляд другого. Видел, как у того дрожат руки. Слушал гул моторов. И успевал подумать о многом: о себе, доме, жене, отпуске, смерти, болезни, бегстве, подлодках, самолетах, снарядах, море, гибели корабля, своих детях и консервированных ананасах. Неожиданно все стали смотреть на новые часы Линка. Разговоры прекратились. Молчание превратилось в муку, агонию, отчаяние. Страх смерти блуждал по бледным, небритым, измученным лицам.

Каждый ждал, надеялся, размышлял по поводу пьяной болтовни старшего матроса Лаухса. Но он, сохраняя выдержку, теперь молчал. Страх смерти его отрезвил. Немецкая храбрость обратилась в морскую болезнь.

Далеко за полночь тишину нарушил голос их громкоговорителя. Он зачитывал послание высшего военного руководителя Германии – человека, вовлекшего экипаж «Бисмарка», нацию и весь мир в разрушительную войну.

«Благодарю вас от имени всего германского народа. Вся Германия с вами. Все, что в ваших силах, должно быть сделано. Впечатляющий пример выполнения вами своего долга укрепит нашу нацию в жизненно важной битве. Адольф Гитлер».

Послание фюрера прозвучало два раза.

– Итак, теперь вам все ясно, – резюмировал Пфайфер.

– Хайль Гитлер! – воскликнул Хенгст.

Снова воцарилось молчание. Зловещее молчание. Гробовое молчание. Каждый имел возможность предаться собственным мыслям о смерти…

Между тем британский флот действовал в соответствии с намеченным планом. Пилоты, презревшие смерть ради торпедной атаки, посадили машины на палубу «Арк Роял» с пустыми баками и доложили, что после их атаки «Бисмарк» совершил два полных круга и остановился в положении, когда нос корабля был обращен на север.

В 12.59 рокового 27 мая 1941 года адмирал сэр Джон Тови узнал о кардинальном изменении обстановки.

Теперь, за несколько часов до решающего сражения, он обратился к экипажу флагмана «Кинг Джордж V» со следующими словами:

– Потопление «Бисмарка» окажет, видимо, влияние на ход войны, превосходящее эффект от гибели одного линкора противника. Да поможет вам Господь и дарует вам победу.

Операция началась под покровом ночи.

Сэр Джон направлялся на юго-запад. «Бисмарк», перемещаясь самотеком по дуге, шел ему навстречу. Отряд кораблей H, входивший в состав Средиземноморского флота под командованием сэра Джеймса Сомервила, получил приказ занять позицию на дистанции не менее 20 морских миль к югу от немецкого флагмана. В случае необходимости торпедоносцы с «Арк Роял», который входил в эту эскадру, могли вступить в бой на заключительной стадии сражения, когда бы позволила дистанция. «Риноун» получил от адмирала Тови приказ не ввязываться в сражение, чтобы его не приняли за «Бисмарк». Тот считал, что «Кинг Джордж V» и «Родней» справятся с противником сами.

В 12.00 тяжелый крейсер «Дорсершир» под командованием капитана Мартина еще более усилил британский флот. Он сопровождал конвой судов и узнал о местонахождении «Бисмарка», когда находился примерно в 600 морских милях к западу от мыса Финистерре. Капитан Мартин оставил конвой, следовавший прежним курсом, а сам полным ходом направился к «Бисмарку», невзирая на дефицит топлива.

Темень сгущалась. Звезды скрывались за плотным слоем облаков. Судьба отсрочила развязку драмы до зари.

Но даже в ранний час 27 мая 1941 года, когда первые лучи света пронзили холодный утренний туман, чтобы возвестить о начале дня, отмеченного беспрецедентным кровопролитием в истории германского флота, начавшееся сражение напоминало те, что уже происходили ранее…

Капитан Вьян командовал эскадрой смерти или славы – пятью британскими эсминцами, которые поспешили сквозь кромешную тьму холодной ночи, чтобы атаковать самый совершенный линкор в мире. Пять быстроходных кораблей против одного, но более мощного. Пять Давидов против одного Голиафа. Пять экипажей, презревших смерть, против одного, обреченного на гибель. Сквозь бесконечную, дышащую ледяной стужей ночь. Раз за разом. Торпеда за торпедой. Залп за залпом. Парализованный гигант вел огонь из всех орудий ради последней победы перед окончательной гибелью…