Текст книги "Сказки (худ. В. Алфеевский)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Ханна с любопытством смотрела на старуху. Вот уже без малого шестнадцать лет, как она торгует на базаре, а такой чудной старушонки ещё ни разу не видела. Ей даже немного жутко стало, когда старуха остановилась возле её корзин.

– Это вы Ханна, торговка овощами? – спросила старуха скрипучим голосом, всё время тряся головой.

– Да, – ответила жена сапожника. – Вам угодно что-нибудь купить?

– Увидим, увидим, – пробормотала себе под нос старуха. – Зелень поглядим, корешки посмотрим. Есть ли ещё у тебя то, что мне нужно…

Она нагнулась и стала шарить своими длинными коричневыми пальцами в корзине с пучками зелени, которые Ханна разложила так красиво и аккуратно. Возьмёт пучок, поднесёт к носу и обнюхает со всех сторон, а за ним – другой, третий.

У Ханны прямо сердце разрывалось – до того ей тяжело было смотреть, как старуха обращается с её зеленью. Но она не могла сказать ей ни слова – покупатель ведь имеет право осматривать товар. Кроме того, она всё больше и больше боялась этой старухи.

Переворошив всю зелень, старуха выпрямилась и проворчала:

– Плохой товар!.. Плохая зелень!.. Ничего нет из того, что мне нужно. Пятьдесят лет назад было куда лучше!.. Плохой товар! Плохой товар!

Эти слова рассердили маленького Якова.

– Эй ты, бессовестная старуха! – крикнул он. – Перенюхала всю зелень своим длинным носом, перемяла корешки корявыми пальцами, так что теперь их никто не купит, и ещё ругаешься, что плохой товар! У нас сам герцогский повар покупает!

Старуха искоса поглядела на мальчика и сказала хриплым голосом:

– Тебе не нравится мой нос, мой прекрасный длинный нос? И у тебя такой же будет, до самого подбородка.

Она подкатилась к другой корзине – с капустой, вынула из неё несколько чудесных, белых кочанов и так сдавила их, что они жалобно затрещали. Потом она кое-как побросала кочаны обратно в корзину и снова проговорила:

– Плохой товар! Плохая капуста!

– Да не тряси ты так противно головой! – закричал Яков. – У тебя шея не толще кочерыжки – того и гляди, обломится, и твоя голова упадёт в нашу корзину. Кто у нас тогда что купит?

– Так у меня, по-твоему, слишком тонкая шея? – сказала старуха, всё так же усмехаясь. – Ну, а ты будешь совсем без шеи. Голова у тебя будет торчать прямо из плеч – по крайней мере, не свалится с тела.

– Не говорите мальчику таких глупостей! – сказала наконец Ханна, не на шутку рассердившись. – Если вы хотите что-нибудь купить, так покупайте скорей! Вы у меня разгоните всех покупателей.

Старуха сердито поглядела на Ханну.

– Хорошо, хорошо, – проворчала она, – пусть будет по-твоему. Я возьму у тебя эти шесть кочанов капусты. Но только у меня в руках костыль, и я не могу сама ничего нести. Пусть твой сын донесёт мне покупку до дому. Я его хорошо награжу за это.

Якову очень не хотелось идти, и он даже заплакал – он боялся этой страшной старухи. Но мать строго приказала ему слушаться – ей казалось грешно заставлять старую, слабую женщину нести такую тяжесть. Вытирая слёзы, Яков положил капусту в корзину и пошёл следом за старухой.

Она брела не очень-то скоро, и прошёл почти час, пока они добрались до какой-то дальней улицы на окраине города и остановились перед маленьким, полуразвалившимся домиком. Старуха вынула из кармана какой-то заржавленный крючок, ловко всунула его в дырочку в двери, и вдруг дверь с шумом распахнулась. Яков вошел и застыл на месте от удивления: потолки и стены в доме были мраморные, кресла, стулья и столы – из черного дерева, украшенного золотом и драгоценными камнями, а пол был стеклянный и до того гладкий, что Яков несколько раз поскользнулся и упал.

Старуха приложила к губам маленький серебряный свисток и как-то по-особенному, раскатисто, свистнула – так, что свисток затрещал на весь дом. И сейчас же по лестнице быстро побежали вниз морские свинки – совсем необыкновенные морские свинки, которые ходили на двух лапках. Вместо башмаков у них были ореховые скорлупки, и одеты эти свинки были совсем как люди – даже шляпы не забыли захватить.

– Куда вы девали мои туфли, негодницы! – закричала старуха и так ударила свинок палкой, что они с визгом подскочили. – Долго ли я еще буду здесь стоять?..

Свинки бегом побежали вверх по лестнице, принесли две скорлупки кокосового ореха на кожаной подкладке и ловко надели их старухе на ноги.

Старуха сразу перестала хромать. Она отшвырнула свою палку в сторону и быстро-быстро заскользила по стеклянному полу, таща за собой маленького Якова. Ему было даже трудно поспевать за ней, до того проворно она двигалась в своих кокосовых скорлупках.

Наконец старуха остановилась в какой-то комнате, где было много всякой посуды. Это, видимо, была кухня, хотя полы в ней были устланы коврами, а на диванах лежали вышитые подушки, как в каком-нибудь дворце.

– Садись, сынок, – ласково сказала старуха и усадила Якова на диван, пододвинув к дивану стол, чтобы Яков не мог никуда уйти со своего места. – Отдохни хорошенько – ты, наверно, устал. Ведь человеческие головы – нелёгкая ноша.

– Что вы такое чудное говорите! – закричал Яков. – Устать-то я и вправду устал, но я нёс не головы, а кочаны капусты. Вы купили их у моей матери.

– Это ты неверно говоришь, – сказала старуха и засмеялась.

И, раскрыв корзинку, она вытащила из неё за волосы человеческую голову.

Яков чуть не упал, до того испугался. Он сейчас же подумал о своей матери. Ведь если кто-нибудь узнает про эти головы, на неё мигом донесут, и ей придётся плохо.

– Нужно тебя ещё наградить за то, что ты такой послушный, – продолжала старуха. – Потерпи немного: я сварю тебе такой суп, что ты его до смерти вспоминать будешь.

Она снова свистнула в свой свисток, и на кухню примчались морские свинки, одетые как люди: в передниках, с поварёшками и кухонными ножами за поясом. За ними прибежали белки – много белок, тоже на двух ногах; они были в широких шароварах и зелёных бархатных шапочках. Это, видно, были поварята. Они быстро-быстро карабкались по стенам и приносили к плите миски и сковородки, яйца, масло, коренья и муку. А у плиты суетилась, катаясь взад и вперёд на своих кокосовых скорлупках, сама старуха – ей, видно, очень хотелось сварить для Якова что-нибудь хорошее. Огонь под плитой разгорался всё сильнее, на сковородках что-то шипело и дымилось, по комнате разносился приятный, вкусный запах. Старуха металась то туда, то сюда и то и дело совала в горшок с супом свой длинный нос, чтобы посмотреть, не готово ли кушанье.

Наконец в горшке что-то заклокотало и забулькало, из него повалил пар, и на огонь полилась густая пена.

Тогда старуха сняла горшок с плиты, отлила из него супу в серебряную миску и поставила миску перед Яковом.

– Кушай, сынок, – сказала она. – Поешь этого супу и будешь такой же красивый, как я. И поваром хорошим сделаешься – надо же тебе знать какое-нибудь ремесло.

Яков не очень хорошо понимал, что это старуха бормочет себе под нос, да и не слушал её – больше был занят супом. Мать часто стряпала для него всякие вкусные вещи, но ничего лучше этого супа ему ещё не приходилось пробовать. От него так хорошо пахло зеленью и кореньями, он был одновременно и сладкий и кисловатый и к тому же очень крепкий.

Когда Яков почти что доел суп, свинки зажгли на маленькой жаровне какое-то куренье с приятным запахом, и по всей комнате поплыли облака голубоватого дыма. Он становился всё гуще и гуще, всё плотней и плотней окутывал мальчика, так что у Якова наконец закружилась голова. Напрасно говорил он себе, что ему пора возвращаться к матери, напрасно пытался встать на ноги. Стоило ему приподняться, как он снова падал на диван – до того ему вдруг захотелось спать. Не прошло и пяти минут, как он и вправду заснул на диване, в кухне безобразной старухи.

И увидел Яков удивительный сон. Ему приснилось, будто старуха сняла с него одежду и завернула его в беличью шкурку. Он научился прыгать и скакать, как белка, и подружился с другими белками и свинками. Все они были очень хорошие.

И стал Яков, как они, прислуживать старухе. Сначала ему пришлось быть чистильщиком обуви. Он должен был смазывать маслом кокосовые скорлупки, которые старуха носила на ногах, и так натирать их тряпочкой, чтобы они блестели. Дома Якову часто приходилось чистить туфли и башмаки, так что дело быстро пошло у него на лад.

Примерно через год его перевели на другую, более трудную должность. Вместе с несколькими другими белками он вылавливал пылинки из солнечного луча и просеивал их сквозь самое мелкое сито, а потом из них пекли для старухи хлеб. У нее во рту не осталось ни одного зуба, потому-то ей и приходилось есть булки из солнечных пылинок, мягче которых, как все знают, нет ничего на свете.

Еще через год Якову было поручено добывать старухе воду для питья. Вы думаете, у нее был вырыт на дворе колодец или поставлено ведро, чтобы собирать в него дождевую воду? Нет, простой воды старуха и в рот не брала. Яков с белками собирал в ореховые скорлупки росу с цветов, и старуха только ее и пила. А пила она очень много, так что работы у водоносов было по горло.

Прошёл еще год, и Яков перешел служить в комнаты – чистить полы. Это тоже оказалось не очень-то лёгким делом: полы-то ведь были стеклянные – на них дохнешь, и то видно. Яков чистил их щетками и натирал суконкой, которую навертывал себе на ноги.

На пятый год Яков стал работать на кухне. Это была работа почетная, к которой допускали с разбором, после долгого испытания. Яков прошел все должности, от поваренка до старшего пирожного мастера, и стал таким опытным и искусным поваром, что даже сам на себя удивлялся. Чего только он не выучился стряпать! Самые замысловатые кушанья – пирожные двухсот сортов, супы из всех трав и кореньев, какие есть на свете, – все он умел приготовить быстро вкусно.

Так Яков прожил у старухи лет семь. И вот однажды он надела на ноги свой ореховые скорлупки, взяла костыль корзину, чтобы идти в город, и приказала Якову ощипать курицу, начинить ее зеленью и хорошенько подрумянить. Яко сейчас же принялся за работу. Он свернул птице голову, ошпарил ее всю кипятком, ловко ощипал с нее перья, выскоблил кожу, так что она стала нежная и блестящая, и вынул внутренности. Потом ему понадобились травы, чтобы начинить ими курицу. Он пошел в кладовую, где хранилась у старух всякая зелень, и принялся отбирать то, что ему было нужно. И вдруг он увидел в стене кладовой маленький шкафчик, которого раньше никогда не замечал. Дверца шкафчика был приоткрыта. Яков с любопытством заглянул в него и видит – там стоят какие-то маленькие корзиночки. Он открыл одну из них и увидел в ней диковинные травы, какие ему еще никогда не попадались. Стебли у них были зеленоватые, и на каждом стебельке – ярко-красный цветочек с желтым ободком. Яков поднес один цветок к носу и вдруг почувствовал знакомый запах – такой же, как у супа, которым старуха накормила его, когда он к ней пришел. Запах был до того сильный, что Яков громко чихнул несколько раз и проснулся.

Он с удивлением осмотрелся кругом и увидел, что лежит на том же диване, в кухне у старухи.

«Ну и сон же это был! Прямо будто наяву! – подумал Яков. – Вот-то матушка посмеётся, когда я ей всё это расскажу! И попадёт же мне от неё за то, что я заснул в чужом доме, вместо того чтобы вернуться к ней на базар!»

Он быстро вскочил с дивана и хотел бежать к матери, но почувствовал, что всё тело у него точно деревянное, а шея так совсем окоченела – он еле-еле мог шевельнуть головой. Он то и дело задевал носом за стену или за шкаф, а раз, когда быстро повернулся, даже больно ударился о дверь.

Белки и свинки бегали вокруг Якова и пищали – видно, им не хотелось его отпускать. Выходя из дома старухи, Яков поманил их за собой – ему тоже было жалко с ними расставаться, – но они быстро укатили назад в комнаты на своих скорлупках, и мальчик долго ещё слышал издали их жалобный писк.

Домик старухи, как мы уже знаем, был далеко от рынка, и Яков долго пробирался узкими, извилистыми переулками, пока не добрался до рынка. На улицах толпилось очень много народу. Где-то поблизости, наверное, показывали карлика, потому что все вокруг Якова кричали:

– Посмотрите, вот безобразный карлик! Откуда он взялся, этот карлик? Ну и длинный же у него нос! А голова – прямо на плечах торчит, без шеи! А руки-то, руки! Поглядите – до самых пяток!

Яков в другое время с удовольствием сбегал бы поглядеть на карлика, но сегодня ему было не до того – надо было спешить к матери.

Наконец Яков добрался до рынка. Он порядком^[10] побаивался, что ему попадёт от матери. Ханна всё ещё сидела на своём месте, и у неё в корзине было порядочно овощей – значит, Яков проспал не особенно долго. Уже издали он заметил, что его мать чем-то опечалена. Она сидела молча, подперев рукой щёку, бледная и грустная.

Яков долго стоял, не решаясь подойти к матери. Наконец он собрался с духом и, подкравшись к ней сзади, положил ей руку на плечо и сказал:

– Мама, что с тобой? Ты на меня сердишься?

Ханна обернулась и, увидев Якова, вскрикнула от ужаса.

– Что тебе нужно от меня, страшный карлик? – закричала она. – Уходи, уходи! Я не терплю таких шуток!

– Что ты, матушка? – испуганно сказал Яков. – Ты, наверно, нездорова. Почему ты гонишь меня?

– Говорю тебе, уходи своей дорогой! – сердито крикнула Ханна. – От меня ты ничего не получишь за твои шутки, противный урод!

«Она сошла с ума! – подумал бедный Яков. – Как мне теперь увести её домой?»

– Мамочка, посмотри же на меня хорошенько, – сказал он чуть не плача. – Я ведь твой сын Яков!

– Нет, это уж слишком! – закричала Ханна, обращаясь к своим соседкам. – Посмотрите на этого ужасного карлика! Он отпугивает всех покупателей, да ещё смеётся над моим горем! Говорит – я твой сын, твой Яков, негодяй этакий!

Торговки, соседки Ханны, разом вскочили на ноги и принялись ругать Якова:

– Как ты смеешь шутить над её горем! Её сына украли семь лет назад. А какой мальчик был – прямо картинка. Убирайся сейчас же, не то мы тебе глаза выцарапаем!

Бедный Яков не знал, что подумать. Ведь он же сегодня утром пришёл с матерью на базар и помог ей разложить овощи, потом отнёс к старухе домой капусту, зашёл к ней, поел у неё супу, немного поспал и вот теперь вернулся. А торговки говорят про какие-то семь лет. И его, Якова, называют противным карликом. Что же с ними такое случилось?

Со слезами на глазах побрёл Яков с рынка. Раз мать не хочет его признавать, он пойдёт к отцу.

«Посмотрим, – думал Яков, – неужели и отец тоже прогонит меня? Я стану у двери и заговорю с ним».

Он подошёл к лавке сапожника, который, как всегда, сидел там и работал, стал возле двери и заглянул в лавку. Фридрих был так занят работой, что сначала не заметил Якова. Но вдруг он случайно поднял голову, выронил из рук шило и дратву и вскрикнул:

– Что это такое? Что такое?

– Добрый вечер, хозяин, – сказал Яков и вошёл в лавку. – Как поживаете?

– Плохо, сударик мой, плохо! – ответил сапожник, который тоже, видно, не узнал Якова. – Работа совсем не ладится. Мне уже много лет, а я один – чтобы нанять подмастерья, денег не хватает.

– А разве у вас нет сына, который мог бы вам помочь? – спросил Яков.

– Был у меня один сын, Яковом его звали, – ответил сапожник. – Теперь было бы ему годков двадцать. Он бы здорово поддержал меня. Ведь ему всего двенадцать лет было, а такой был умница! И в ремесле уже кое-что смекал, и красавец был писаный. Он бы уж сумел приманить заказчиков, не пришлось бы мне теперь класть заплатки – одни бы новые башмаки шил. Да уж, видно, моя судьба такая!

– А где же теперь ваш сын? – робко спросил Яков.

– Про то один господь знает, – ответил с тяжёлым вздохом сапожник. – Вот уже семь лет прошло, как его увели от нас на базаре.

– Семь лет! – с ужасом повторил Яков.

– Да, сударь мой, семь лет. Как сейчас помню, жена прибежала с базара, воет, кричит: уж вечер, а дитя не вернулось. Она целый день его искала, всех спрашивала, не видали ли, – и не нашла. Я всегда говорил, что этим кончится. Наш Яков – что правда, то правда – был пригожий ребёнок, жена гордилась им и частенько посылала его отнести добрым людям овощи или что другое. Грех сказать – его всегда хорошо награждали, но я частенько говорил жене: «Смотри, Ханна! Город большой, в нём много злых людей живёт. Как бы чего не случилось с нашим Яковом!» Так и вышло! Пришла в тот день на базар какая-то женщина, старая, безобразная, выбирала, выбирала товар и столько в конце концов накупила, что самой не отнести. Ханна, добрая душа, и пошли с ней мальчика. Так мы его больше и не видали.

– И значит, с тех пор прошло семь лет?

– Весной семь будет. Уж мы и объявляли о нём и по людям ходили, спрашивали про мальчишку – его ведь многие знали, все его, красавчика, любили, – но сколько ни искали его, так и не нашли. И женщину ту, что у Ханны овощи покупала, никто с тех пор не видал. Одна древняя старуха – девяносто уже лет на свете живет – говорила Ханне, что это, может быть, злая колдунья Крейтервейс, что приходит в город раз в пятьдесят лет закупать провизию.

Так рассказывал отец Якова, постукивая молотком по сапогу и вытягивая длинную вощёную дратву. Теперь наконец Яков понял, что с ним случилось. Значит, он не во сне это видел, а вправду семь лет был белкой и служил у злой колдуньи. У него прямо сердце разрывалось с досады. Семь лет жизни у него украла старуха, а что он за это получил? Научился чистить кокосовые скорлупки и натирать стеклянные полы да всякие вкусные кушанья выучился готовить!

Долго стоял он на пороге лавки, не говоря ни слова. Наконец сапожник спросил его:

– Может быть, вам что-нибудь у меня приглянулось, сударь? Не возьмёте ли пару туфель или хотя бы, – тут он вдруг прыснул со смеху, – футляр для носа?

– А что такое с моим носом? – сказал Яков. – Зачем мне для него футляр?

– Воля ваша, – ответил сапожник, – но будь у меня такой ужасный нос, я бы, осмелюсь сказать, прятал его в футляр – в хороший футляр из розовой лайки. Взгляните, у меня как раз есть подходящий кусочек. Правда, на ваш нос понадобится немало кожи. Но как вам будет угодно, сударик мой. Ведь вы, верно, частенько задеваете носом за двери.

Яков ни слова не мог сказать от удивления. Он пощупал свой нос – нос был толстый и длинный, четверти в две, не меньше. Видно, злая старуха превратила его в урода. Вот почему мать не узнала его.

– Хозяин, – чуть не плача, сказал он, – нет ли у вас здесь зеркала? Мне нужно посмотреть в зеркало, обязательно нужно.

– Сказать по правде, сударь, – ответил сапожник, – не такая у вас наружность, чтобы было чем гордиться. Незачем вам каждую минуту глядеться в зеркало. Бросьте эту привычку – уж вам-то она совсем не к лицу.

– Дайте, дайте мне скорей зеркало! – взмолился Яков. – Уверяю вас, мне очень нужно. Я, правда, не из гордости…

– Да ну вас совсем! Нет у меня зеркала! – рассердился сапожник. – У жены было одно малюсенькое, да не знаю, куда она его задевала. Если уж вам так не терпится на себя посмотреть – вон напротив лавка цирюльника^[11] Урбана. У него есть зеркало, раза в два больше вас. Глядитесь в него сколько душе угодно. А затем – пожелаю вам доброго здоровья.

И сапожник легонько вытолкнул Якова из лавки и захлопнул за ним дверь. Яков быстро перешёл через улицу и вошёл к цирюльнику, которого он раньше хорошо знал.

– Доброе утро, Урбан, – сказал он. – У меня к вам большая просьба: будьте добры, позвольте мне посмотреться в ваше зеркало.

– Сделайте одолжение. Вон оно стоит в левом простенке! – крикнул Урбан и громко расхохотался. – Полюбуйтесь, полюбуйтесь на себя, вы ведь настоящий красавчик – тоненький, стройный, шея лебединая, руки словно у королевы, а носик курносенький, – лучше нет на свете! Вы, конечно, немножко им щеголяете^[12], ну да всё равно, посмотрите на себя. Пусть не говорят, что я из зависти не позволил вам посмотреться в моё зеркало.

Посетители, которые пришли к Урбану бриться и стричься, оглушительно хохотали, слушая его шутки. Яков подошёл к зеркалу и невольно отшатнулся. Слёзы выступили у него на глазах. Неужели это он, этот уродливый карлик! Глаза у него стали маленькие, как у свиньи, огромный нос свешивался ниже подбородка, а шеи как будто и совсем не было. Голова глубоко ушла в плечи, и он почти совсем не мог её повернуть.

А ростом он был такой же, как семь лет назад, – совсем маленький. Другие мальчики за эти годы выросли вверх, а Яков рос в ширину. Спина и грудь у него были широкие-преширокие, и он был похож на большой, плотно набитый мешок. Тоненькие, коротенькие ножки едва несли его тяжелое тело. А руки с крючковатыми пальцами были, наоборот, длинные, как у взрослого мужчины, и свисали почти до земли. Таков был теперь бедняга Яков.

«Да, – подумал он, глубоко вздыхая, – не мудрено, что ты не узнала своего сына, матушка! Не таков он был раньше, когда ты любила похвастать им перед соседками!»

Ему вспомнилось, как старуха подошла в то утро к его матери. Всё, над чем он тогда смеялся – и длинный нос и безобразные пальцы, – получил он от старухи за свои насмешки. А шею она у него отняла, как обещала…

– Ну что, вдоволь насмотрелись на себя, мой красавчик? – спросил со смехом Урбан, подходя к зеркалу и оглядывая Якова с головы до ног. – Честное слово, такого смешного карлика и во сне не увидишь. Знаете, малыш, я хочу вам предложить одно дело. В моей цирюльне бывает порядочно народу, но не так много, как раньше. А всё потому, что мой сосед, цирюльник Шаум, раздобыл себе где-то великана, который приманивает к нему посетителей. Ну, стать великаном, вообще говоря, уж не так хитро, а вот такой крошка, как вы, – это другое дело. Поступайте ко мне на службу, малыш. И жильё, и пищу, и одежду – всё от меня будете получать, а работы-то всего – стоять у дверей цирюльни и зазывать народ. Да, пожалуй, ещё взбивать мыльную пену и подавать полотенце. И, наверняка вам скажу, мы оба останемся в выгоде: у меня будет больше посетителей, чем у Шаума с его великаном, а вам каждый ещё на чаёк даст.

Яков в душе очень обиделся – как это ему предлагают быть приманкой в цирюльне! – но что поделаешь, пришлось стерпеть это оскорбление. Он спокойно ответил, что слишком занят и не имеет времени для такой работы, и ушёл. Хотя тело у Якова было изуродовано, но голова работала хорошо, как прежде. Он почувствовал, что за эти семь лет сделался совсем взрослым.

«Не то беда, что я стал уродом, – размышлял он, идя по улице. – Обидно, что и отец и мать прогнали меня от себя, как собаку. Попробую ещё раз поговорить с матерью. Может быть, она меня всё-таки узнает».

Он снова отправился на рынок и, подойдя к Ханне, попросил её спокойно выслушать, что он хочет ей сказать. Он напомнил ей, как его увела старуха, перечислил всё, что случилось с ним в детстве, и рассказал, что семь лет прожил у колдуньи, которая превратила его сначала в белку, а потом в карлика за то, что он над ней посмеялся.

Ханна не знала, что ей и думать. Всё, что говорил карлик про своё детство, было правильно, но чтобы он семь лет был белкой – этому она поверить не могла.

– Это невозможно! – воскликнула она.

Наконец Ханна решила посоветоваться со своим мужем.

Она собрала свои корзины и предложила Якову пойти вместе с ней в лавку сапожника. Когда они пришли, Ханна сказала мужу:

– Этот карлик говорит, что он наш сын Яков. Он мне рассказал, что его семь лет назад у нас украла и заколдовала волшебница…

– Ах, вот как! – сердито перебил её сапожник. – Он тебе, значит, всё это рассказал? Подожди, глупая! Я сам ему только что рассказывал про нашего Якова, а он, вишь, прямо к тебе и давай тебя дурачить. Так тебя, говоришь, заколдовали? А ну-ка, я тебя сейчас расколдую.

И сапожник схватил ремень и, подскочив к Якову, так отхлестал его, что тот с громким плачем выскочил из лавки.

Целый день бродил бедный карлик по городу не евши, не пивши. Никто не пожалел его, и все над ним только смеялись. Ночевать ему пришлось на церковной лестнице, прямо на жёстких, холодных ступеньках.

Как только взошло солнце, Яков встал и опять пошёл бродить по улицам.

«Как же я буду жить дальше? – думал он. – Быть вывеской у цирюльника или показываться за деньги я не хочу, а мать и отец меня прогнали. Что же мне придумать, чтобы не умереть с голоду?»

И тут Яков вспомнил, что, пока он был белкой и жил у старухи, ему удалось научиться хорошо стряпать. И он решил поступить поваром к герцогу.

А герцог, правитель той страны, был известный объедала и лакомка. Он больше всего любил хорошо поесть и выписал себе поваров со всех концов земли.

Яков подождал немного, пока совсем рассвело, и направился к герцогскому дворцу.

Громко стучало у него сердце, когда он подошёл к дворцовым воротам. Привратники спросили его, что ему нужно, и начали над ним потешаться, но Яков не растерялся и сказал, что хочет видеть главного начальника кухни. Его повели какими-то дворами, и все, кто его только видел из герцогских слуг, бежали за ним и громко хохотали.

Скоро у Якова образовалась огромная свита. Конюхи побросали свои скребницы, мальчишки мчались наперегонки, чтобы не отстать от него, полотёры перестали выколачивать ковры.

Все теснились вокруг Якова, и на дворе стоял такой шум и гомон, словно к городу подступили враги. Всюду слышались крики:

– Карлик! Карлик! Видели вы карлика?

Наконец на двор вышел дворцовый смотритель – заспанный толстый человек с огромной плёткой в руке.

– Эй вы, собаки! Что это за шум? – закричал он громовым голосом, немилосердно колотя своей плёткой по плечам и спинам конюхов и прислужников. – Не знаете вы разве, что герцог ещё спит?

– Господин, – отвечали привратники, – посмотрите, кого мы к вам привели! Настоящего карлика! Такого вы ещё, наверное, никогда не встречали.

Увидев Якова, смотритель сделал страшную гримасу и как можно плотнее сжал губы, чтобы не рассмеяться, – важность не позволяла ему хохотать перед конюхами. Он разогнал собравшихся своей плёткой и, взяв Якова за руку, ввёл его во дворец и спросил, что ему нужно.

Услышав, что Яков хочет видеть начальника кухни, смотритель воскликнул:

– Неправда, сынок! Это я тебе нужен, дворцовый смотритель. Ты ведь хочешь поступить к герцогу в карлики, не так ли?

– Нет, господин, – ответил Яков. – Я хороший повар и умею готовить всякие редкостные кушанья. Отведите меня, пожалуйста, к начальнику кухни. Может быть, он согласится испытать моё искусство.

– Твоя воля, малыш, – ответил смотритель, – ты ещё, видно, глупый парень. Будь ты придворным карликом, ты мог бы ничего не делать, есть, пить, веселиться и ходить в красивой одежде, а ты хочешь на кухню! Но мы ещё посмотрим. Едва ли ты достаточно искусный повар, чтобы готовить кушанья самому герцогу, а для поварёнка ты слишком хорош.

Сказав это, смотритель отвел Якова к начальнику кухни. Карлик низко поклонился ему и сказал:

– Милостивый господин, не нужен ли вам искусный повар?

Начальник кухни оглядел Якова с головы до ног и громко расхохотался.

– Ты хочешь быть поваром? – воскликнул он. – Что же, ты думаешь, у нас в кухне плиты такие низенькие? Ведь ты ничего на них не увидишь, даже если поднимешься на цыпочки. Нет, мой маленький друг, тот, кто тебе посоветовал поступить ко мне поваром, сыграл с тобой скверную шутку.

И начальник кухни снова расхохотался, а за ним – дворцовый смотритель и все те, кто был в комнате. Яков, однако, не смутился.

– Господин начальник кухни! – сказал он. – Вам, наверно, не жалко погубить одно-два яйца, немного муки, вина и приправ. Поручите мне приготовить какое-нибудь вкусное блюдо и велите подать все, что мне для этого нужно. Я состряпаю кушанье быстро, у всех на глазах, и вы скажете: «Вот это настоящий повар!»

Долго уговаривал он начальника кухни, поблескивая своими маленькими глазками и убедительно качая головой. Наконец начальник согласился.

– Ладно! – сказал он. – Давай попробуем шутки ради! Идёмте все на кухню – и вы тоже, господин смотритель дворца.

Он взял дворцового смотрителя под руку и приказал Якову следовать за собой. Долго шли они по каким-то большим, роскошным комнатам и длинным коридорам и наконец пришли на кухню. Это было высокое, просторное помещение с огромной плитой на двадцать конфорок, под которыми день и ночь горел огонь. Посреди кухни был бассейн с водой, в котором держали живую рыбу, а по стенам стояли мраморные и деревянные шкафчики, полные драгоценной посуды. Рядом с кухней, в десяти громадных кладовых, хранились всевозможные припасы и лакомства. Повара, поварята, судомойки носились по кухне взад и вперёд, гремя кастрюлями, сковородками, ложками и ножами. При появлении начальника кухни все замерли на месте, и в кухне сделалось совсем тихо; только огонь продолжал потрескивать под плитой и вода по-прежнему журчала в бассейне.

– Что заказал сегодня господин герцог к первому завтраку? – спросил начальник кухни главного заведующего завтраками – старого, толстого повара в высоком колпаке.

– Его светлость изволили заказать датский суп с красными гамбургскими клёцками, – почтительно ответил повар.

– Хорошо, – продолжал начальник кухни. – Ты слышал, карлик, чего господин герцог хочет покушать? Можно ли тебе доверить такие трудные блюда? Гамбургских клёцек тебе ни за что не состряпать. Это тайна наших поваров.

– Нет ничего легче, – ответил карлик (когда он был белкой, ему часто приходилось стряпать для старухи эти кушанья). – Для супа дайте мне таких-то и таких-то трав и пряностей, сала дикого кабана, яиц и кореньев. А для клёцек, – он заговорил тише, чтобы его не слышал никто, кроме начальника кухни и заведующего завтраками, – а для клёцек мне нужны четыре сорта мяса, немножко пива, гусиный жир, имбирь^[13] и трава, которая называется «утешение желудка».

– Клянусь честью, правильно! – закричал удивлённый повар. – Какой это чародей учил тебя стряпать? Ты всё до тонкости перечислил. А про травку «утешение желудка» я и сам в первый раз слышу от тебя. С нею клёцки, наверно, ещё лучше выйдут. Ты прямо чудо, а не повар!

– Вот никогда бы не подумал этого! – сказал начальник кухни. – Однако сделаем испытание. Дайте ему припасы, посуду и всё, что требуется, и пусть приготовит герцогу завтрак.

Поварята исполнили его приказание, но когда на плиту поставили всё, что было нужно, и карлик хотел приняться за стряпню, оказалось, что он едва достаёт до верха плиты кончиком своего длинного носа. Пришлось пододвинуть к плите стул, карлик взобрался на него и начал готовить. Повара, поварята, судомойки плотным кольцом окружили карлика и, широко раскрыв глаза от удивления, смотрели, как проворно и ловко он со всем управляется.

Подготовив кушанья к варке, карлик велел поставить обе кастрюли на огонь и не снимать их, пока он не прикажет. Потом он начал считать: «Раз, два, три, четыре» – и, досчитав ровно до пятисот, крикнул: «Довольно!»