Текст книги "Тени леса"

Автор книги: Виктория Войцек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Как я уже говорила, все менялось. Но эти перемены не калечили, не отбирали жизни, а оттого я считала их хорошими и не замечала довольно очевидных вещей. До той поры пока не поняла: удача повернулась ко мне своей прекрасной задницей.

И вот представьте: в один из вечеров, когда я вновь танцую, горит дом. Я отбиваю ритм босыми ногами, а где-то там, на окраине Вайса, кричит человек и царапает запертую снаружи дверь. Его никто не слышит, ведь все, кто мог бы помочь, собрались вокруг меня. Они смотрят, как взлетают в воздух ленты, как извиваются, скручиваются, змеятся по моим рукам. Лишь когда огонь успевает перекинуться на увядающий роэль за забором, в таверну влетает юнец.

– Горит! – выкрикивает он, и время замирает.

Люди застывают с приоткрытыми ртами. Я спрыгиваю со стола, отхожу в сторону, и тут же мимо проносится толпа, которая спокойно может затоптать. Они не успеют. Уже не успели. Но в каждом жива надежда, что они что-то спасут. Что-то свое. И у них получается. Даже когда один из мужчин находит обгоревшее тело и бросает под ноги поеденную насекомыми шапку, я знаю: он напуган, но в глубине души рад, что, пока огонь жадно лизал соседнее здание, его здесь не было. И не случайно.

Я возвращаюсь в заброшенную церквушку. Зажигаю изогнутый фитилек, вхожу в комнату, чтобы сбросить заработанные деньги в ящик, но, увидев сидящую на моей кровати фигуру, отступаю на шаг. Пытаюсь нащупать оружие, но оно осталось у подушки. Слабый огонек выхватывает из темноты закрывшие лицо морщинистые ладони, спутанные вьющиеся волосы и длинные мешковатые одежды. Не сразу замечаю тянущиеся вниз от среднего пальца следы – они маленькие, точно ползущие по руке букашки. И каждый крошечный узор – хранитель наш Атум.

– Элгар?

Зову, но он не отвечает. Так и сидит, пока я убираю деньги и ставлю на подоконник глиняную лодочку с маслом, которую мы сделали вместе. Не двигается, даже когда сажусь рядом и легонько пихаю в плечо. Пытаюсь руки от лица отвести, но Элгар лишь качает головой: не надо. Да только кто ж меня, маленькую, остановит да вразумит? Я заговариваю:

– Сегодня такое было…

Он вздрагивает, трет щеки и вздыхает. А я продолжаю рассказ: о том, как много людей пришло посмотреть на мой танец, о наших друзьях-братьях, которые рядом были, и наконец – об огне, пожравшем один из домов. Когда и это остается без внимания, становится неуютно.

– Элгар, поговори со мной.

Чувствую себя бесполезной. И все равно лезу под локоть, прижимаюсь лбом к его ноге и скулю. Хочется плакать от того, что не понимаю ничего, но я просто завываю и впиваюсь когтями в его колено. Когда я перестала быть особенной? Когда? Ведь только утром Элгар плел мне косу и пел куплеты, которые сам же выдумывал на ходу, а я пыталась подхватить, да только понимала – с моим-то скрипучим голосом дерьмо одно выходит.

– Сегодня историй не будет, – хрипло отвечает он, и широкая ладонь-накрывает мою голову.

От слов больно. Я сильнее впиваюсь когтями и резко поднимаюсь. Собираюсь перебраться на другую кровать, а то и вовсе уйти ночевать в лес – на мою радость, холода отступили. Но вдруг я вижу три длинные красные полосы, идущие от глаза Элгара почти до подбородка, и вздрагиваю от неприятного щекочущего ощущения. Так всегда бывает, когда от волнения опускаются уши.

– Звери нынче дурные пошли. – Я тянусь к баночке с мазью, которая заметно опустела после обряда посвящения. – Ага?

Хоть он и кивает, подозрения закрадываются: не звериные это когти. Да и не когти вовсе.

– Все пройдет. – Погружаю пальцы в вязкую зеленую массу, затем прижимаю их к щеке Элгара и тут же дую на рану, ведь наверняка обжигают прикосновения. – И будешь самым красивым. Вот так!

Сажусь ему на колени, продолжаю наносить мазь вокруг разошедшейся кожи. А про себя спрашиваю: и кто мог с ним так обойтись? Неужто Марш перестала характер свой мерзкий скрывать? Я же ей опалю края юбки или червей в похлебку накидаю.

– Пойдем завтра в лес? По ягоды. – Я всячески стараюсь уцепиться хоть за какую-то тему, как за ветку. Но срываюсь и лишь руки обдираю.

Не отвечает – только гладит и смотрит покрасневшими глазами. Губы кривятся, я вижу знакомую улыбку, по которой успела заскучать, но она тут же исчезает. И хочется броситься Элгару на шею и закричать, как я ненавижу весь этот мир, ведь он забрал у меня самое дорогое. Не деньги, не еду, а маленькие морщинки в уголках его глаз и ямочки на щеках. Но я лишь обнимаю его, зарываюсь пальцами в волосы и тихо напеваю, придумывая на ходу слова. Получается нелепо. И кажется, помогает. Чуть-чуть.

Как же я ошибаюсь.

О том, что случилось, узнаю позже: когда Элгар перестает покидать церковь, когда больше не приносит платья и ленты, а люди на улицах Вайса провожают его сочувственными взглядами. Сгорел его дом. И та странная девка, которая только и умела, что кричать. Я видела ее один раз и неоднократно слышала. Она ненавидела нас, а в особенности – Голоса и меня. Это было взаимно.

Элгар все так же расчесывает меня по утрам и рассказывает истории перед сном, поет куплеты и помогает надевать платья. Только его улыбка стала бесцветной, и, если раньше в глазах я видела свое отражение, то сейчас там пустота. Пустота и колючий холод, от которого хочется поскорее укрыться.

– Ты сделал все правильно, – говорят ему сестры и братья да по плечам треплют. – Иного-то выбора не было.

А Голос, который теперь чуть чаще появляется в стенах нашей обители, складывает пальцы шпилем и вышагивает по своему любимому месту – тому самому возвышению, на котором жаровня стоит. Он взирает на Элгара сверху вниз и качает головой.

– Это вынужденная необходимость, – произносит он. – Дурные слова – дурные помыслы.

– Дурные помыслы – дурные деяния, – подхватывают культисты.

Легче не становится. Элгар просто соглашается, демонстрирует всем ненастоящую, будто нарисованную улыбку и уходит. А я ухожу следом.

К нему относятся с пониманием, не давят. Ему достаются самые большие куски еды и право первым отведать траув. Но Элгар не счастлив. Он увядает, а в темных волосах появляются тонкие нити седины. И ночью я все больше смотрю в окно, за которым не видно ничего, кроме густого плюща-да насыпи земляной, а не на его лицо. Потому что нет в нем былого умиротворения.

Так совсем скоро я не выдерживаю.

– Чего же ты ее не выбрал-то? – говорю и ставлю на кровать ящик с монетами, на который складываю всю свою одежду. – Чего с нами остался, раз так ею дорожил? Тебе и ждать не надо, когда в Пак’аш отправишься. Здесь твой Пак’аш. Ты мертв, Элгар. Сгорел вместе с ней.

Меньше Половины нужно, чтобы привязаться к человеку. Меньше Половины, чтобы расставание с ним походило на отсечение пораженной конечности. И вот ты учишься жить заново, убеждаешь себя в том, что все могло бы быть хуже. К тому же обязательно найдутся те, кто примет тебя такого, калечного. Только самому уже не в радость, потому что знаешь, как раньше-то хорошо было.

В этот день и я отрубаю себе руку. Не буквально, нет: я меняюсь комнатами с одним из братьев и отныне стараюсь как можно реже сталкиваться с Элгаром.

Мы едим в одном помещении, ходим на общие сборы, но если он и пытается приблизиться, я держусь подальше. Жмусь к Голосу – единственному, с кем хоть как-то общаюсь. Как вы могли догадаться, больше я не сблизилась ни с кем. Культисты помогают друг другу, они могут взять меня за руку, и я почти не захочу оставить на их запястьях следы когтей. Они выручают меня, а я – их. Но за все время вместе я не смогла стать по-настоящему родной для тех, кого называла друзьями-братьями. Без Элгара я наконец-то понимаю это.

Голос не против, что я под ногами мешаюсь, что лезу в давно остывшую жаровню и углем руки разрисовываю. Он рассказывает о времени, когда был крылатым и видел Пак’аш, когда свел его с ума Подмир, и только Атум указал путь верный. В то, что где-то глава культа башку повредил, я, может, и верю. А вот остальное такой брехней кажется. Но я не перебиваю. Слушаю, прижав к щекам кулаки, киваю.

Неужто интересно узнать? Э, нет. Я о другом поведать собираюсь.

Слухи начинают расползаться: будто Голос преемника выбирает, того, кто после гибели его поведет культистов дальше. Претендентов трое: Тур-кузнец, Элгар и я. Поначалу не верю, нос ворочу, когда кто-то заговаривает об этом. Ну какой из меня глава? Смех один. Да только примечать начинаю: все чаще Голос возникает рядом, беседы со мной ведет, расспрашивает, откуда родом и почему решила к культу примкнуть.

– Так из Ренре. – Я чешу за ухом и изучаю трещину на стене, в которую забралось какое-то растение. – Сбежала от семьи.

Второй вопрос куда сложнее. Не скажу же я Голосу, что здесь кормят бесплатно, что выпила лишнего, когда принимала решение, и что звуки барабанов разум затуманили. После такого в живых я останусь недолго.

– Пустая я, – отвечаю да в глаза заглядываю. – И всю жизнь пустой была, точно сосуд надколотый. И вроде не хватает всего-то крохотного кусочка, а хранить ничего в такой таре невозможно: выливается. А тут, считай, нашла недостающее.

Пытаюсь улыбнуться, но сама чувствую, как натянуто выходит.

– Тогда что же тебе покоя не дает в последнее время? Раз уж ты обрела то, чего недоставало раньше? – Он тянет руку, и я тут же касаюсь ладони пальцами.

– Не в хранителе дело, Голос, не в нем. Просто Элгар…

– Он потерял близкого человека.

«А как же я?» – стучит в голове, в висках отдается, но я выдыхаю, закрываю глаза и выдаю ответ, который и ожидают услышать:

– Друзья-братья – его близкие люди. И их Элгар не терял.

После этого разговора появляются совсем иные слухи, а Голос становится частым гостем в церкви. Порой он берёт меня под локоть, ведет по тем помещениям, которые я еще не видела, и разъясняет, для чего они нужны. Так я узнаю, что под нами расположены подземные ходы, один из которых тянется к Вайсу, а другой – в лес. Раньше границы селения были другими, и оба пути помогали выбраться за его пределы. Они не зря начинаются здесь, где, как считают люди, обитают хранители. Ведь местные жители ищут защиты у духов.

Я не задаю лишних вопросов. Слушаю, но говорю, лишь когда чем-то интересуется сам Голос или когда собирается уходить. Тогда я цепляюсь за него, держу за рукав. Делаю все, лишь бы он остался еще ненадолго. Потому что не хочу возвращаться к друзьям-братьям, видеть их улыбающиеся лица, слышать поздравления. А как иначе? Ведь Голос присматривается ко мне. Мне дурно. Хотя почти ничего не изменилось.

Совсем недавно радовало, что мне приносят еду на большом глиняном блюде и делятся траувом. Теперь же я отшатываюсь в сторону, если кто приближается, и взглядом выискиваю Голоса. Он рядом. Всегда где-то рядом. Я знаю это, ведь стоит мне почувствовать себя потерянной, как на плечо тут же опускается его рука. Он будто подчиняет себе пространство и оказывается там, где хочет. Его появления всегда неожиданны. Порой – настолько, что кажется, будто я просто придумала его, моего пугающего спутника, чтобы не оставаться одной в окружении знакомых лиц.

– У Голоса на тебя большие планы, – говорит за одной из трапез Тур-кузнец.

И видно – не одобряет он выбор главы культа. Могу понять: пока он делает все, чтобы славить Атума, я танцую. Я прихожу, когда вздумается, и ухожу, едва появляется желание оказаться подальше. До недавних пор я была младшей сестрой, и многим было бы легче, если б так и осталось. Но едва ли они смогут признаться в этом вслух.

– Негоже малышку в это все втягивать, – мягко произносит Марш.

«Не место тебе здесь, не место», – вот, что должно прозвучать на самом деле.

Нужен тот, за кем они захотят идти. И каждый видит на месте главы культа себя, даже если не умеет ничего. Для них эта должность – признание. Немногие задумываются, что с признанием получат незримые кандалы, которые скуют их по рукам и ногам. Я не хочу носить их.

Это тяжело, понимаете? И я не знаю, как сказать Голосу, что не готова, что не согласна.

Когда очередной доброжелатель начинает жалеть меня, на стол с грохотом опускается кулак. Тарелки подрагивают. Чья-то неосторожно поставленная кружка падает, и в наступившей тишине слышно, как она катится по неровному полу.

– У нее есть свое мнение. – Звучит знакомый голос, и я резко встаю с места, не намереваясь слушать его дальше. – Свой взгляд, а не просто слепое желание подчиниться. Она несет веру и дорожит каждым из нас. Траув, что на столах стоит, куплен ею. А ведь Ишет всего-то двадцать восемь Половин. Двадцать восемь. Да, она намного младше каждого из нас. Это вы должны помогать ей, вы поддерживать должны. Она же зовет вас братьями. И что же вы делаете? Чем…

– Чем отличаетесь от семьи, от которой я сбежала? – глухо продолжаю и выхожу из-за скамьи. – Ничем. Благодарю, Элгар. Не стоило.

Должно быть; вспомнил, что когда-то мной дорожил, и решил вступиться. Только словом и я за себя постоять могу, ведь разговоры культистов не делают хуже, не заставляют усомниться в себе. Друзья-братья просто хотят быть на моем месте. Это даже приятно, ага.

Элгар не догоняет меня, когда ухожу. Он говорит, и говорит долго. Откуда я знаю? Так ко мне начинают относиться иначе. Становятся мягче, будто сломать боятся.

Когда в этот же вечер Голос объявляет, что я пойду «со старшими», вновь слышатся ободряющие возгласы. Как в момент моего посвящения, только теперь – чуть тише. Мне заглядывают в глаза, улыбаются. Меня поздравляют, ведь скоро я увижу то, что зовется Очищением. И никто – ни один из друзей-братьев – не объясняет, что это.

– Таинство, – говорят они. – Для избранных.

Я должна чувствовать себя особенной, должна радоваться, улыбаться. А что я? Сижу у края насыпи, пытаюсь выковырять из трещины растение с мелкими листьями, потому что у меня, в отличие от него, нет такого надежного убежища. Негде спрятаться. Я на ладони у Голоса. Уверена: он видит, чем я занимаюсь. Надеюсь, это хоть немного его забавляет, потому что меня – нет.

– Ишет?

Едва удается подцепить длинный стебель, меня зовут по имени. Вздрагиваю, когти ломаются, и растение, будь оно неладно, вновь скрывается меж камней. Я тоже пытаюсь ускользнуть, но меня ловят за руку.

– Чего тебе, Элгар? – Вжимаю голову в плечи, зубы стискиваю, даже пальцы на ногах поджимаю. Всем видом показать пытаюсь, что не рада его присутствию.

– Не ходи. – Пытается по ладони погладить, ближе подойти, а я делаю шаг назад, но соскальзываю на усыпанный землей каменный пол. – Не ходи с ними. Ты ведь не знаешь, что есть Очищение!

– А ты будто знаешь! – Впиваюсь в его кожу, а он только крепче держит.

– Нет. Но не ждет там ничего хорошего, Ишет.

И без его слов понимаю это, ищу любой способ, чтобы остаться. Я хочу быть особенной. Но не для них, не для Голоса.

– С чего бы мне тебя слушать?

– Потому что ты мне важна, – тихо отвечает Элгар, и пальцы разжимаются.

– Да вот только ты мне – нет.

На пустом, давно утратившем цвет лице появляется улыбка. Та самая, которая в бороде прячется. Но не узнаю я ее. Как же быстро она чужой стала, неприятной.

– Если не дорог, так чего ты все еще украшения и платья носишь?

С размаху бью открытой ладонью по щеке и еще раз – по другой. Только это и оставляю о себе на память, перед тем как в лес сбегаю, потому что не могу рядом находиться. Видеть его, слышать и понимать, что нет больше моего единственного близкого человека. Сгорел вместе с тем домом, с девушкой, которая никак не могла его дождаться.

Я остаюсь вдалеке от церкви, под каким-то неказистым деревом. У него широкий ствол и ветви, усыпанные продолговатыми острыми листьями. Они спускаются почти до земли, а между выступающими корнями легко спрятаться. Там я сворачиваюсь клубком, прижимаюсь лбом к коленям да так и сижу, пока меня не находит Голос. Тут же несусь к нему, сжимаю в объятьях. Я держусь за него, как за единственного, в ком могу быть уверена. Возможно, глава культа пугает. Но он хотя бы не лицемерит. Голос преследует свои цели, верен Атуму и уделяет внимание тем, кого считает нужными.

Поверьте, «нужный» и «особенный» – совершенно разные понятия.

Со мной говорят, но я не слушаю. Мне объясняют, кажется, что-то очень важное и гладят по заплетенным в косу волосам. Но я жду не этого. Хочется увидеть знакомую фигуру, понять, что Элгар не оставит меня одну. Только нет его, нет, и я ненавижу его за это. С каждым вдохом, с каждым ударом сердца – все больше. Его место занимает Голос. Далекий, пугающий, холодный, и в то же время он рядом. Зажимает прядь двумя пальцами, ведет по моей щеке. Именно поэтому, когда он спрашивает, готова ли я, коротко отвечаю:

– Да.

И киваю.

Каким было самое идиотское решение в вашей жизни? О котором вы жалеете по эту пору. Вспомните, что и, главное, – чем думали в тот момент. Едва ли головой. Выбор, точно сильный порыв ветра, толкает вперед, с обрыва. И лишь когда уже летишь вниз, понимаешь, что поступил неправильно. Только поздно. Поздно, ага.

Пойти на Очищение было вторым по глупости решением. Какое было первым?

Многие из вас сейчас подумали о моем уходе из дома. Как мило. Провалитесь. Я говорю о том, что примкнула к культу Атума. Вам должно быть стыдно!

В миг, когда дала согласие, я уже падала с обрыва. Но думала – вернее, убеждала себя, – что лечу. Раскидывала руки, чувствовала сильный ветер и нарастающее внутри волнение. Так и не заметила, как разбилась о камни, но осталась при этом жива.

Знаете, что называлось Очищением? Обряд, что людей избавляет от мыслей скверных. По скривившимся лицам некоторых вижу: догадываетесь, но все равно надеетесь на иной исход. Его не будет.

…Мы стоим в лесу, в отдалении от Вайса. Я и Голос, а впереди, закрывая нас спинами, с десяток его последователей. Не решаюсь спросить, зачем я тут нужна, но время от времени тяну главу культа за одежды. Да только он не замечает. Пальцы переплетены, сжаты крепко; в светлых волосах перья черные прячутся. Он точно хищная птица, принявшая облик человеческий. И я все жду – когда ж обратно-то обернется. Но чуда не происходит. Даже когда Голос руки разводит, и ветер начинает трепать длинные рукава-крылья, он собой остается.

Один из друзей-братьев начинает мелодию тянуть, спустя какое-то время присоединяются остальные. Знаете, происходящее похоже на расшитое бусинами платье, которое совсем недавно выглядело невзрачно, блекло. Песня без слов окрашивает мир в совсем иные цвета. Темнота становится гуще, звуки пропадают в десятке голосов. Вайс, виднеющийся за деревьями, замирает. Глава культа делает взмах и будто отделяет селение от нас невидимой чертой. И вроде я должна чувствовать себя в безопасности. Но страх становится тем сильнее, чем громче голоса братьев.

Когда вдалеке появляется небольшой огонек, который начинает пожирать черные силуэты домов, вздрагиваю, поглядываю на главу культа в ожидании ответа. Но его нет. И не будет. Голос водит по воздуху ладонью, вырисовывает пальцами фигуры. Тонкие губы его растянуты в улыбке. Он повелевает пламенем, и вот оно уже ползет по деревянной крыше, добирается до высокого шпиля. Я смотрю завороженно и чувствую, как что-то горло сдавливает.

Он не может! Не верю! Нет!

Открываю рот, но только хрип вырывается. Не понимаю, что происходит, и не хочу понимать. Слышу хлопок, и что-то вдруг рушится, падает с грохотом, почти заглушает крик, который все равно улавливают острые уши. Колени начинают дрожать. Я хватаюсь за главу культа, чтоб только удержаться, не упасть.

Но Голос не глядит даже: огонь провожает, и тот – яркий, далекий – в глазах играет. Не вздрагивает Голос, и когда следом за одним криком слышится другой, третий. Сливаются воедино, превращаются в вой, который будто доносится с той стороны, из Пак’аш.

Глава культа бормочет что-то себе под нос. Из быстрых фраз улавливаю лишь растянутое окончание.

Да очистятся.

Эти слова Голос произносит медленно, ими завершает каждую молитву, после чего голову склоняет. Быть может, ему, как и мне, отвратительно смотреть, как впереди полыхает город. Полыхает, начиная с церкви, куда в этот вечер пришли, чтобы вознести дары в честь очередного дурацкого праздничка, десятки людей. И вот они там, в месте, которое всегда считали своим убежищем, жмутся друг к другу, отгороженные стеной пламени.

– Не спасут вас хранители, – хрипло шепчу я. Голос, ненадолго замолчав, улыбается.

Хватаюсь за уши, прижимаю их к голове, закрываю глаза. Я не хочу видеть всполохи, не хочу слышать крики.

Пусть они замолчат! Пусть замолчат! Пожалуйста!

Но они только громче становятся, отчего меня трясет. Они винят меня, каждый из этих голосов. Проклинают, желают, чтобы я оказалась на их месте, пусть даже и не знают, что я – знакомая многим девочка из таверны – причастна. От этих мыслей начинаю скулить, до боли прикусив губу.

Глава культа плавно опускает руку. Пальцы окутывает бело-синее свечение, а вокруг них-то воздух подрагивает, искажается. В глазах рябит. Знаете, если в воду камешек плоский кинешь, он скачет, точно лягушка, оставляя за собой круги. Такие же под ладонью Голоса остаются, расходятся волнами, пока не исчезают.

Когда мелодия, которую братья тянут, стихает, а по лесу проносится очередной крик, я резко отворачиваюсь и упираюсь ладонями в ствол дерева. Иначе упаду, просто свалюсь на бок от бессилия. По спине мурашки бегут, голова кажется такой пустой – и в этой пустоте так громко звучит эхо долетевшего, резанувшего по ушам воя. Меня выворачивает, а по щекам начинают течь горячие слезы. Не понимаю, как еще держусь. Потому что шатает. Потому что колени трясутся так сильно, как никогда прежде.

Я все стою, склонив голову, когда смолкают крики. Пламя, забравшее не одну жизнь, тает, сжимается до крохотного огонька, которого и не видать вовсе. На спину мне опускается заботливая ладонь, которая поднимается до лопаток, а потом ведет вниз – к пояснице. Даже не вздрагиваю – нет сил.

– Все хорошо? – звучит над ухом.

«Нет!» – почти вырывается из груди. Да только не решаюсь отвечать так главе культа, иначе рискую стать нечистой в его глазах. Голос терпим к иноверцам. До той поры, пока не сочтет их опасными. И я не знаю, где та черта, которую не следует переступать. Поэтому, отдышавшись, отвечаю:

– Да.

Меня, взмокшую, дрожащую, подхватывают и уносят, оставляя позади друзей-братьев. Уже скоро нас будут искать, но пока есть время дойти до одного из тайных ходов и, не привлекая внимания, скрыться.

После этого я перестаю танцевать. Прихожу в таверну, сажусь за один из столов и накрываю голову руками. Я хочу выпить, хочу смыть все воспоминания. Да, я не видела почти ничего – просто стояла вдалеке и даже так не продержалась долго. Но мне хватило, чтобы почувствовать себя чудовищем. Да, возможно, я не приложила к этому руку, но я смотрела. Смотрела и не противилась, хотя могла бы броситься к церкви. Я бы успела. Но какая сейчас разница? На словах-то я что угодно могу.

Меня жалеют. Треплют по волосам, вздыхают и угощают траувом. Говорят, что не должна девочка видеть такое, да и никто не должен. Я киваю. Только от добрых слов хуже становится. Хочется встать, выкрикнуть: «Я ваше чудовище! Я!» Но на подобное храбрость нужна. А мне двадцать восемь Половин, понимаете? Двадцать девятая приближается. Я умею разве что воровать и обманывать. Последним и занимаюсь: благодарю тихо, порой обнимаю и принимаю подачки, которые туманят голову, разум дурачат, но не спасают.

Все реже возвращаюсь в свою комнатушку, а приходя, вижу на кровати ткани и ленты, которые рву. Избавляюсь от них – дорогих, наверняка на последние деньги купленных, – и, склоняясь над клочками фиолетовыми да белыми, давлюсь слезами.

Эти подарки пахнут Элгаром. Человеком, которого я больше не хочу видеть. Никогда.

Друзья-братья шумно обсуждают будущее. Голос сообщил, что мы пересечем море, отправимся далеко-далеко, туда, где не видно Вайса, и что-то внутри отзывается на эти слова. Сердце колотится, желудок скручивается, и губы дрожащие в улыбку пытаются сложиться. Только в отражении вижу: на оскал похоже. Разучилась я радоваться, а может и вовсе сгорела, как когда-то сгорел Элгар.

Хочется скорее покинуть Вайс, уплыть на огромном корабле с белыми парусами. А как отвлекутся культисты на поиски нового обиталища, – сбежать. Куда угодно, лишь бы подальше от них и от Голоса. Только, кажется, найдет он меня, как бы хорошо ни пряталась. Даже сейчас следят друзья-братья, из каждого угла наблюдают: не сломаюсь ли. А может, видится мне все это после пары кружек траува. Ноги-то не держат, голова гудит. Вечерами шатаюсь по улицам, точно мертвяк оживший, и замечаю за каждым поворотом лица знакомые. Даже Голос нет-нет да пройдет мимо, оставив на мостовой несколько черных перьев. Иногда поднимаю одно, крепко сжимаю в кулаке, а затем отпускаю в полет. Но смятое, изломанное, оно падает на землю. Не парят по воздуху такие искалеченные, ох, не парят.

Близится день заветный – тот, когда мы соберемся, решим все вопросы и упакуем в мешки самое необходимое, оставив часть вещей здесь. Мы не вернемся, я знаю. Покинем Лирру навсегда, и я едва ли пожалею об этом.

И вот… он приходит.

Зал полнится народом, как в день моего посвящения. Людей столько, что я с трудом протискиваюсь между ними, чтобы не оставаться в первых рядах. Я не выдерживаю взгляда Голоса, а ведь он наблюдает. Не спасает даже то, что я остаюсь позади, рядом с двумя братьями, стерегущими высокие деревянные врата, через которые мы иногда выходим, когда получается их приоткрыть. Непонятно, зачем культистов приставили к ним: едва ли кто-то один справится со створками, а несколько человек привлекут слишком много внимания. Их убьют до того, как можно будет выскользнуть наружу.

– Настало время покинуть Вайс, – начинает вещать Голос, и те, кто до этого переговаривался, замолкают.

Пока он решает, как поступить, поскольку нас слишком много, ага, я щиплю сползающее по стене растение. Отрываю один за одним маленькие продолговатые листья и швыряю на пол. Это не настораживает, и вовсе не потому, что все завороженно слушают главу культа. После Очищения меня прозвали сломленной, а сломленной, чтоб вы знали, прощается многое. Даже когда за день до этого я повалилась на земляную насыпь и что есть сил ударила по ней кулаками, никто ничего не сказал. Я не поведала, что видела. Я дала слово.

И нарушаю его только сейчас, когда не перед кем держать.

Мы слушаем истории о кораблях и морских тварях, о хранителе нашем Атуме. Ах, как красиво, как изящно нас дурачат, рисуя прекрасные картины. На них деревья высокие, дома и домишки то тут, то там прячутся. На них – совсем иная живность, зато родная яровика встречается. Кажется, она есть везде, только заберись в лес глубже да смотри, не наступи. Я, может, и верила бы Голосу, но настораживает что-то в его речах, в улыбке, которую я замечаю, когда оборачиваюсь и тяну за длинный тонкий стебель.

Растение с трудом отходит от стены, пружинит под моими пальцами, а когда обрывается, я падаю вместе с ним на выглядывающие из-под земли каменные плиты. Громко ругаюсь и чувствую слезы в горле, точно все, что копилось, пытается наружу вырваться. Выкрикиваю проклятья, подтягиваю колени к груди.

А культисты-то на меня смотрят. И Голос молчит, ожидая, видимо, когда я успокоюсь. Наверняка улыбается. Уголки его губ всегда ползут вверх в такие моменты.

«Ты действительно ломаешься, – говорил он, касался моих волос, после чего огрубевшие подушечки приятно щекотали кожу за ухом, – но лишь для того, чтобы стать еще крепче, еще прекраснее, Ишет!»

Но сейчас, когда я так жду этих слов, их нет.

Тишина тревожно долгая: такая давит, прижимает к полу, заставляет чувствовать себя совершенно беспомощным. Я боюсь поднимать голову; вскидываюсь, лишь услышав женский крик, за которым следуют десятки других – громких, незнакомых и очень злых. Они влетают в зал, заполняют его, оглушают, и я, испугавшись, подаюсь назад. Пытаюсь спрятаться за колоннами, в углублении, которое раньше занимала деревянная статуя одного из хранителей. Обзор сверху закрывает свисающий плющ, по бокам – два высоких каменных столба. Но пусть так, пусть не знаю ничего, ага, но чувствую себя более безопасно, чем на виду.

Вот кто-то кидается к запертым вратам, вопит истошно, бьется всем телом в попытке отворить, но его отбрасывают в сторону. Возгласы все громче. Их сложно разобрать: они сливаются, становятся просто невыносимыми. Я поднимаю ворот, натягиваю его на нос, уши закрываю, но продолжаю слышать.

– Обезглавили! – плачет стоящая неподалеку Марш и руками дрожащими роется в маленьких тканевых мешочках, что на поясе висят. – Обезглавили нас!

Испуганно касаюсь пальцами шеи: на месте. Брешет старая, бросить бы в нее ком грязи, чтобы панику не сеяла.

– Обезглавили! – слышу низкий мужской голос и крепко сжимаю кулаки.

Озираюсь в поисках ответа. Находится он уж слишком быстро. Над головами нашими, у небольшого вытянутого оконца, с выступа свисает рука. Пальцы подрагивают, а из-под длинного рукава, частично скрывающего ладонь, вылетает перо. Оно кружится в проникающем в зал столбе света, опускалось все ниже.

Голос…

Я не успеваю кинуться к нему. Перо пропадает из вида. Становится темнее: одно из немногих окон закрывает фигура в черном. Я не вижу лица за платком, лишь глаза – холодные, темно-синие, точно воды, из которых утоишие выходят. Взирая на толпу внизу, человек вытирает длинный кинжал о рукав да за пояс сует, после чего со спины самострел снимает, заряжает его быстро и ловко. Едва болт с грубым железным наконечником летит, разрезая воздух, в голову одного из братьев – тех, что врата охраняют, – человек пинает жаровню с раскаленными углями и лезет за очередным снарядом.

Вход с громким скрипом открывается. К нему тут же бегут люди, но, не переступив порога, падают замертво. Я забиваюсь в угол, превращаюсь в омерзительный дрожащий комок. Мне и остается-то только молить всех хранителей, которых удается вспомнить, защитили чтоб. Ведь Атум поможет раз спастись, а дальше что? Живот вспорют или глотку перережут. Так и останусь лежать здесь, вместе с друзьями-братьями, как и полагается.

Голос не выбрал преемника. А значит, вместе с главой погибает и весь культ.

От криков тошнит, но я держусь. То ли стала более стойкой, то ли просто пуст желудок. Знаю, что под рукав платья коробочка высохшая вшита. Достаточно в рот сунуть, раскусить, и все – не достанут недруги. Погибну, да не от их клинков. Тогда, когда сама пожелаю.

Я выбираю между смертью и смертью и не вижу иного выхода. Быть убитой иноверцами, которых, судя по голосам и лошадиному ржанию, становится только больше, считается недостойным. Поэтому культисты предпочитают сами открывать себе путь в Пак’аш. Вот рядом падает один из братьев с глубокой раной на шее. Судя по выпавшему из ослабшей руки ножу, мужчина сделал это сам.