Текст книги "Жила-была девочка: Повесть о детстве прошедшем в СССР"

Автор книги: Виктория Трелина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

«Плотавцы» и другие неясные моменты

Наше село называется Малояблоново, и школа, поэтому, у нас Малояблоновская. У меня теперь так и написано на всех тетрадках: «…ученицы Малояблоновской неполной-средней школы». Школа «неполная», потому что дети в ней учатся только до девятого класса, а потом переходят в Шумовскую школу-интернат. Там сейчас учится Маринкина Анька. В понедельник утром она уезжает в Шумово на автобусе, а возвращается в пятницу вечером. Мне кажется, не очень приятно, неделю жить в школе, какой бы хорошей эта школа не была. Но Маринка говорит, что Аньке в интернате очень нравится, и у неё там есть жених. У самой Маринки тоже есть жених – Мишка Чистяков из нашего класса. Он уже целовал её в щеку, и говорил, что женится на ней. Кстати Маринку все в классе называют по фамилии – Королёва. Я, например, не люблю, когда меня называют по фамилии, моя фамилия, будто нож вонзается мне в мозг, и меня сразу охватывает страх. Страх получить двойку, если этот нож вонзает рассерженный учитель, страх, что у меня найдут какую-нибудь болезнь, если ножом выступает голос врача из кабинета. А кроме злых учителей и врачей, меня по фамилии, собственно, никто и не звал. Все взрослые меня зовут «Вита», некоторые «Вика», потому что это имя кажется им более привычным, а ровесники называют «Витка». Такой вариант мне нравится больше всего. А Маринке нравится – Королёва. Фамилия у неё, конечно, красивая. Как и сама подруга. КоролЁва – королЕва. Королева класса, королева школы, первая красавица села. Даже двух сёл. Одного нашего Малояблонова для Маринкиной красоты маловато. У нас здесь бабулек с дедульками больше, чем всех остальных. Зачем дедулькам Королёвская красота? «Из Малояблонова вся молодёжь в город поразъехалась», – так дедушка говорит. А вот в соседнем селе, в Плоте, молодёжь осталась, потому что там магазин больше, и клуб есть, и медпункт, и почта, и детский сад. Только школы нет. Но дедушка говорит, что школа будет, вроде ещё в прошлом году фундамент под неё заложили. Так что скоро Королёву с Рустамом будет автобус в Плоту по утрам возить. Автобусу легко будет, ведь в Малояблоново детей мало: во всей школе человек восемь наберётся, остальные – плотавцы. Они все даже в автобус не помещаются, некоторые пешком два километра топают или на великах едут. В Плоте большую школу строить будут, трёхэтажную, как в городе. Зря, думаю. В деревне должно быть всё по-деревенски. Да и дедушку мне жалко: ведь с Малояблоновской школой у него столько воспоминаний связано. Сколько лет эта школа служила людям. У дедушки на всех фотографиях она, а рядом с ней дети в валенках и платках. Старинные такие дети, смешные. А раньше учеников ещё больше было, и не только из Плоты ходили, а изо всех близлежащих сёл: из Жимолостного, из Новосёловки, с хутора Львова. Сейчас в этих сёлах по три хаты осталось. Я сама видела, когда мы с дедушкой кому-то туда мёд возили. Три старых дома стоят, и даже магазина нет – село Жимолостное. Смех, да и только.

Мне-то что, я немного тут поучусь и снова в город. А вот Маринка мечтает в Шумовский интернат попасть, как Анька, а если в Плоте школу построят, я думаю, там хватит места и для десятых классов и даже для одиннадцатых. Теперь ведь есть одиннадцатые классы. Никак не могу привыкнуть…

«Взвейтесь кострами синие ночи» и разные страшилки

«Я, ФИО, вступая в ряды всесоюзной пионерской организации перед лицом своих товарищей, торжественно обещаю: горячо любить свою родину, жить, учиться и работать, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия…» – Учу клятву, написанную на листочке, вырванном из тетрадки в косую линию, весь вечер, не понимая, что такое «Я. ФИО». Завтра нас принимают в пионеры. Я третий раз глажу свой первый галстук, мне нравится, как он меняет цвет от прикосновения горячего утюга. Я рада, что, наконец, стану пионеркой, и смогу давать «честное пионерское», салютуя при этом правой рукой. Недавно я прочитала «Тимур и его команда». Я хочу быть, как Тимур. Он мне очень нравится. Почти, как Вовка из класса моей новой школы. Я уже чуть ли не полгода учусь в деревне, а до сих пор считаюсь «новенькой». Маму давно выписали, но мы с дедушкой решили, что начальную школу мне лучше закончить здесь. Жаль, что на следующий год я уже не увижу Вовку. Таких мальчишек в городе нет. Вовка такой добрый, такой маленький, ниже всех в классе. Он так весело смеётся. Он дружит с девочками, и дарит всем стеклянные шарики загадочного происхождения. У меня уже три таких: белый, зелёный и даже синий, который у Вовки был всего один. Эти шарики не бьются, а внутри них в беспорядочном хаосе – волшебные пузырьки воздуха. Я показала шарики дедушки, он сказал, что они из банок с краской. Что-то я никогда не видела в краске такого чуда.

Наверное, Вовка – моя первая любовь. От которой, как известно, страдают. Но я не страдаю. Чего страдать, если Вовка меня не дразнит, а, наоборот, дружит и дарит шарики. А вот Маринка страдает. Она влюбилась в Мишку Чистякова, на уроках он пишет ей записки на скомканных бумажках и на крышке парты, а на переменках – забирает линейки и пахучие ластики, прячет её куртку. Ну, никакой дружбы не получается. Маринка делает грустное лицо и говорит, что только она одна из класса уже по-настоящему влюблена. Я киваю головой, потому что не хочу признаваться в своей любви к Вове. Мне, кажется, что о таких чувствах никто не должен знать, даже подруга.

Когда я приехала в деревню учиться, дедушка выписал для меня журнал «Мурзилка» и газету «Пионерская правда». «Мурзилку» я с нетерпением жду всю неделю, но он приходит очень редко – раз в месяц. А вот «Пионерка» лежит в почтовом ящике почти каждый день. Мне она не нравится. Там чёрно-красные картинки и длинные статьи. Но сегодня мне хочется почитать эту газету. Всё-таки я завтра повяжу галстук. Мне попадаются на глаза адреса для переписки с детьми из других городов. Я выбираю девочку Таню из Ленинграда, и пишу ей письмо про школу, про свои оценки и про сбор макулатуры. А о чём ещё писать незнакомой пионерке?

Пока я пишу, в хату забегает Маринка.

– Я тебе сейчас тако-о-о-е расскажу, – Маринкины глаза бегают от предвкушения моей реакции на «тако-о-о-е».

Я прикрываю неоконченное письмо учебником математики, думаю, о том, что я собираюсь подружиться с Ленинградкой – Таней, Маринке тоже лучше не знать.

– Моя тётя Тоня вчера видела привидение, – выдаёт Маринка. По спине у меня бегут мурашки.

Новостей такого рода я побаиваюсь. Я и так испытываю страх каждое утро по дороге в школу. Недалеко от неё живёт одинокая старая-престарая бабка Дуся. Она никогда не выходит на улицу, а «гуляет» у себя на крыльце. В такие моменты её синий платок видно из-за перекошенного забора. Бабка Дуся стоит там очень долго, а потом по селу раздаются звуки молотка – уходя, она забивается изнутри на гвоздь. Говорят, что она – ведьма, поэтому, по дороге в школу и обратно, мы с Маринкой держим в карманах скрученные дули. Иногда забываем о них, и раскручиваем только в школе. Маринка рассказывала, что бабка Дуся ведьмачит уже давно, ещё со времён детства её мамы. Вроде как, в те времена, бабка ходила по улицам в образе кошки и свиньи. Я спрашивала об этом у дедушки, но он

только посмеялся. Мои дедушка с бабушкой не верят ни в ведьм, ни в приведений, а вот баба Зина, напротив, верит во всё. В домовых, чертей, гадания и предсказания. Каждое утро Маринка рассказывает ей свои сны, и спрашивает: «К чему это?». Баба Зина всегда отвечает одинаково: «Это по тебе кто-то бьётся». Но Маринка довольна, она думает, что бьётся по ней Мишка Чистяков.

То, что тётя Тоня видела привидение, в общем-то, неудивительно. Вот если бы его увидел мой дедушка, тогда – да. Я бы тогда окончательно поверила в их существование.

– Где она его видела? – сглотнув страх, спросила я.

– Возле бабы Дуси, – Маринка рассказывает страшным шёпотом, – она ночью пошла встречать Аньку с «улицы»…

Ну, это понятно. Я знаю, что Анька по ночам ходит на «улицу» – гулять с женихами, а бабка Зина не спит – ждёт её до одиннадцати, а потом идёт за внучкой, чтобы «пригнать её палкой». Сегодня суббота, и, видимо, была очередь тёти Тони, гнать дочь палкой. Странная Анька, зачем ходить гулять по ночам, когда надо спать? Я, например, никогда не буду ходить на «улицу».

– Ну, и как оно выглядело? – я пытаюсь сделать насмешливый вид, но в интонации своего голоса слышу жутковатое любопытство.

– Всё в белом и на велосипеде.

– Так, может это Иван-Лапоть, – я поражаюсь Маринкиной недогадливости, ведь сосед бабы Дуси дед Иван, которого все зовут Лаптем, когда не пьяный, всегда ездит по селу на велосипеде.

– Нет, – шепчет подруга, – оно стояло, не касаясь земли, и трава под ним не шелестела.

Ну, ясно. Тёте Тоне со страху и не такое привидится. Я делаю вид, что верю Маринке, всё-таки она хотела меня удивить.

Я не знаю, есть ли на самом деле всякие аномальные явления? Сама я никогда ничего подобного не видела, и людей, которые видели, тоже не встречала. Все рассказчики подобных историй всегда слышали их от кого-то.

Надо выбросить из головы эту чепуху, ведь завтра я стану пионеркой, а значит, не должна уподобляться невежеству необразованных односельчан.

Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры – дети рабочих,

Близится эра светлых годов. Клич пионера – всегда будь готов.

Гостья из будущего

Уже совсем тепло. В палисаднике зацвели тюльпаны. Мы сидим у Маринки на погребке. Из хаты подруги доносится песня про белые розы.

– Анька с ума сходит, Сейчас загадаю, чтобы её Юра Шатунов замуж взял – хохочет подруга, жуя цветочек сирени с тремя лепестками. Вообще-то, чтобы загаданное желание исполнилось, есть надо пятилепестковые. Но они попадаются намного реже, поэтому мы едим тройные цветочки, которых нарвали целую пригоршню. Маринка уже загадала все, что хотела про Мишку, и теперь дурачится:

– Загадаю, чтобы Лёнчик Сащин в тебя влюбился, и Русик тоже, – подруга, смеясь, перебирает всех одноклассников, кроме своего Чистякова, не зная, что я уже сама загадала про Вовку. Хотя это для меня не очень важно, больше всего я хочу, чтобы мама согласилась оставить меня учиться в старшей деревенской школе. А ещё, чтобы на летние каникулы дядя Вася привёз мне Нинку. Он обещал ещё в прошлом году, но тётя Римма не согласилась, сказала, что «Нина должна готовиться к школе». Надеюсь, она не заставит её готовиться и ко второму классу?

– А какое самое заветное желание ты загадала? – неожиданно спрашивает Маринка. Ну, всё, теперь не отстанет. Надо придумать что-нибудь, что её бы устроило.

– Чтобы вы с Чистяковым поженились, – говорю я.

– Правда? – Маринка радуется, но не очень верит, – Клянись сердцем матери.

Вот этого я и боялась.

– Этим клясться грех, – цитирую я Нянькины слова.

– Тогда скажи «честное пионерское».

Так я тоже сказать не могу. Надо Маринку отвлечь.

– Скажи «полотенце», – делаю я слабую попытку.

– Твоя мама любит немца, – отвечает Маринка, – клянись.

Не получилось. Но тут на помощь мне приходит баба Зина:

– По второй программе про Алису кино, – говорит она, подходя к погребу с ведром.

Мы с Маринкой переглядываемся и, сломя голову, несёмся к ней во двор, потому, что у подруги телек лучше показывает, и потому, что «Гостья из будущего» – наш любимый фильм.

Юрка-дурачок

К соседке с Маринкиной стороны – толстой бабе Марусе Кузьмичёвой на лето приезжают дети: Тётя Лена и тётя Таня. У тёти Тани есть дочка – Маринка, мы называем её Кузьмичёва. Я заметила, что раньше девочек называли сплошь Танями и Ленами, а сейчас – кругом одни Маринки. По крайней мере, у нас в деревне. Королёва – Маринка, Неманихина и Муртазаева – тоже Маринки, это в только классе. А здесь, на порядке, летом собирается: целый полк Маринок: Кузьмичёва Маринка, Маринка Сонюшка (приезжает к бабке и деду по фамилии, а может и кличке – Сонюшкины), Маринка бабкина Улина. Все эти три Маринки на три года младше нас с Королёвой. Поэтому играем мы с ними только в крайнем случае. Этот крайний случай наступает обычно тогда, когда мы с подругой ссоримся. А если эти малявки приходят к нам в другой день, мы вежливо смываемся от них в нижний сад или за скирд соломы, накрытый толем, с перевешенными на нём кирпичами на проволоке. А если смыться от навязчивых подружек не удаётся, делаем так, чтобы те ушли сами. Например, когда-то Маринка-Сонюшка очень хотела в туалет, а я говорила, что дедушка не разрешает пускать во двор чужих. В итоге Сонюшка описалась прямо возле моей скамейки на глазах у меня и всех Маринок, включая ехидную Королёву, которая смеялась громче всех и даже прикусила язык от смеха. Сонюшка, в мокрых колготках, пулей понеслась домой и не приходила всю неделю. А потом Королёва первая пошла к ней, потому что со мной была в ссоре.

Сейчас подруга тарабанит мне в окно, как будто начался пожар.

– Что? – киваю я из хаты, так как мне не терпится узнать, почему Королёва такая оживлённая?

– Выходи, – учащённо машет она рукой

– Что? – я выбегаю с крыльца босиком.

– Обувайся, Юрка приехал, – Маринка аж взвизгивает от радости.

– Ура-а-а! Юрка! – ору я, засовывая ноги в шлёпанцы, которые когда-то были босоножками.

Это, действительно, потрясающая новость. Теперь будет по-настоящему весело.

Юрка – сын тёти Лены Кузьмичёвой. Он старше меня на четыре года, а умеет считать только до десяти и плохо разговаривает. Юрка – дурачок, учится в специальной школе. Он приезжает в деревню очень редко. Когда он был здесь прошлый раз, я выгодно обменялась с ним колясками: я ему свою старую детскую с порванным синим сиденьем, а он мне новую кукольную, как настоящую, только маленькую. Не знаю, где он её взял, но я была счастлива: такой коляски не было ни у кого из девчонок. А как радовался Юрка! Он катал мою коляску по селу с утра до вечера, губами изображая мотоцикл и разбрызгивая слюни. А потом, Юрка уехал, и дедушка вернул Кузьмичихе кукольную коляску, а мою – рваную прикатил обратно в сарай с хламом. Мне было до слёз обидно… Было это лет эдак пять назад.

Мы с Королёвой направились к Кузьмичёвым, размышляя, узнает ли нас Юрка? Кузьмичёва Маринка сидела на калитке палисадника, как на жёрдочке.

– Привет, – сказала она, – я учусь летать, уже почти получается. Маринка спрыгнула на землю, часто размахивая руками.

– Ага, молодец, – снисходительно отозвалась моя Королёва, – Брат твой где?

– Какой он мне брат? – разозлилась Маринка, видимо, повзрослев, она стала стесняться Юрку, – Придурок, а не брат. Кузьмичёва – девочка не по годам резкая, и знает много ругательных словечек, – Ему до сих пор бабушка ноги моет.

В этот момент со двора вышел Юрка в синей куртке на голое тело. Раньше он тоже ходил полуголый, и говорил всем, что у него три соска. На самом деле, сосков у Юрки два, а третий, маленький, больше похожий на родинку посередине. Ещё он не стеснялся писать при нас и делал это очень часто, снимая шорты до земли. Тогда я первый раз увидела, как выглядит это у мальчиков.

Я вспомнила всё это сейчас, видя повзрослевшего Юрку, который уплетал что-то прямо из алюминиевой кастрюли ложкой. Вспомнила, и смутилась, почему-то представив, что там, у Юрки тоже выросло. Мы с Королёвой остановились у куста смородины и переглянулись. Юрка был совсем взрослый и чужой.

– Не узнает, – шёпотом предположила Маринка.

– Привет, – картаво отозвался Юрка, не прекращая жевать, – А где ваша коляска?

Похоже, память у него не дурачковая, а вполне себе нормальная память. Только, почему он сказал «ваша». Ведь коляска была моя, Маринка здесь совсем не причём, хотя она и просила у меня на день поиграть ту – кукольную, которая всем очень нравилась. Я, конечно, не маленькая девочка, чтобы думать о таких пустяках, но всё же неприятно. Почему, когда мальчишки видят Королёву, я отодвигаюсь на второй план? Даже Юрка-дурачок туда же…

Репортёр Шрайбикус и откуда всё-таки берутся дети?

Наконец-то я дождалась перехода в старшую школу. Завтра первое сентября. Сегодня мы с Маринкой ходили получать учебники. На стене нашей школы появилась странная надпись: «Цой жив». Я стесняюсь смотреть на неё при учителях. Я не знаю значения слова «Цой», но, видимо, это матерное слово. За лето я узнала несколько таких слов, от которых загорались щёки.

Видели всех наших. Лёлька Гаранина подстриглась почти под мальчика, но это её не портит. Сащин немного подрос и почти перестал заикаться. А по большому счёту, все такие же, как и были. Совсем на старшеклассников не похожи. Внешне. А вот поведение у многих изменилось. Когда мы с Маринкой подходили к крыльцу школы – Вовка нам улыбался и кричал «Шухер, Малояблоновцы». Я подумала, о том, что они, плотавцы, там в своей Плоте летом и так все виделись, поэтому нам он рад. Но не успела я улыбнуться в ответ, как Вовка кинул нам под ноги огрызок яблока. Что это с ним? И что такое «Шухер»? Вообще после лета плотавцы принесли с собой много странных словечек и непонятных шуточек.

– Что? Кого позвать? – отвечала Неманихина на любое обращение к ней. И все смеялись. Я лично не вижу в этом ничего смешного. А когда я сказала, что кончила считать учебники, полкласса полегло под парты. И Маринка тоже. По дороге домой я спросила её о причине всеобщего смеха?

– Не знаю я, – отмахнулась подруга, – но лучше говори «закончила».

Я поняла, что слово как-то относится к вопросу человеческого размножения. Только эта тема могла вызвать такой дикий приступ смеха. Видимо за лето все одноклассники узнали страшную тайну, которую мне поведала Римка, когда я с дедушкой приезжала в гости к маме. Эту тайну я доверила только Маринке и сестре Ниночке, которая, кстати, мне не поверила, и долго смеялась, давясь шелковицей. Ну, ничего, она ещё совсем малая для таких знаний. Я в её возрасте, кажется, ещё верила, что дети рождаются из пупка.

А ещё сегодня все смеялись, рассматривая учебник немецкого языка. Там на каждой странице нарисован страшненький мальчик – репортёр Шрайбикус с фотоаппаратом. Серёжка Чернов весь день звал Муртазаеву Шрайбикусом.

Мне очень интересно поучить немецкий язык. А ещё теперь у нас будет история и биология. А математика будет называться алгеброй. И все предметы будут вести разные учителя. А Антонина Митрофановна останется в маленькой школе, и в наш бывший класс придут малявки-первоклшки

Новую свою классную руководительницу мы сегодня видели. Ирина Владимировна молодая, только после института. Маринке она показалась доброй. А я даже не знаю, мне жалко расставаться с Антониной Митрофановной.

По секрету всему свету

Ирочка (так мы называем нашу классуху), пообещала пересадить нас. В старшей школе мы сидим по двое. Первого сентября нас рассадили по принципу мальчик-девочка. Только Муртазаеву с Неманихиной оставили вдвоём. Во-первых, потому, что мальчиков им не хватило. Во-вторых, с Мариной Муртазаевой сидеть никто не хотел. От этой маленькой, худой девочки всегда воняет лошадьми. У неё дома их три, и ещё семь сестёр и братьев, все старше друг друга на год и все учатся в нашей школе, в каждом классе есть какой-нибудь Муртазаев. Пахнут все Муртазаевы одинаково. Видимо они катаются на своих лошадях, не снимая формы, а может быть, даже в форме спят. Поэтому и выглядят все такими помятыми и грязными. Ходят слухи, что они моются раз в год, и то стиральным порошком, потому что у них нет мыла. Антонина Митрофановна не обращала на Маринкин запах внимания. А Ирочка с первого же дня начала её поучать. Вызовет к доске и позорит:

– Марина, ты же девочка, – начинает она всегда с одной и той же фразы.

– Это не девочка, это Шрайбикус, – закатывается Чернов (кличка из учебника немецкого к ней всё же прицепилась), и мы все его поддерживаем дружным смехом. Чернов вообще очень смешной, над его шутками невозможно не смеяться.

– Ты же будущая жена и мать, – продолжает Ирочка. По-моему, она делает это специально, неужели не понятно, что такие вещи нельзя говорить в нашем классе, ведь мы уже всё знаем о жёнах и будущих матерях. Весь класс представляет вонючую Муртазаеву в этой роли и ложится на парты в приступе хохота.

Муртазаева смущённо улыбается у доски, а что ей ещё делать?

Так вот, Ирочка обещала пересадить нас. Весь день мы ведём себя примерно, потому что, того, кто отличится не с лучшей стороны, классуха дала слово посадить с Муртазаевой. Особенно этого боится Чистяков. Один раз он уже подвергался такому наказанию. Пришлось Мишке целый урок сидеть тогда в проходе, чтобы не провоняться и не стать новым изгоем общества.

А вот Маринка Неманихина сидит с Муртазаевой по собственной воле. Неманихина двоечница, но авторитетом в классе пользуется. У неё есть старший брат, который состоит на учёте в милиции, поэтому Маринке ничего не страшно. Не сказать, что она дружит с Муртазаевой, скорее оберегает, если её сильно достают. А если не сильно, то Неманихина достает её сама. Да ещё похлеще Чернова.

Классы в старшей школе маленькие, проходные. Вот у нас за стеной занимаются шестиклассники, самый отвратительный класс, как говорит Ирочка. Там всего четыре человека. Мальчиков и девочек поровну. Одна из девочек, Мила Муртазаева – сестра нашей Маринки. Она тоже воняет конями и не гладит форму, но уважение к ней от этого не падает. Я догадываюсь, почему: Мила ходит по школе в обнимку с самой отъявленной хулиганкой села, своей одноклассницей – Лабыниной, и повторяет за подругой все её повадки и проделки. У Лабыниной на голове взрослая химия, и галстук она не носит. Она хамит учителям и пропускает уроки без уважительных причин. Так что, нашей Неманихиной до неё далеко. А мальчишки-шестиклассники уже курят за школой и иногда, когда нет учителя, даже ругаются матом. Я сама слышала, как Витёк Чуев сказал тако-о-о-е, от чего даже наш Чернов покраснел.

Ирочка запрещает нам общаться с «шестым», а Лабынину вообще называет «конченым человеком», безусловно, вызывая этим наш дружный смех.

Ирочка часто ведёт себя смешно и странно, как девчонка. Вот и сейчас, она попросила всех написать на бумажках, кто с кем хочет сидеть. «Мальчик-девочка» – обязательное условие.

Я не знаю, стоит ли посвящать учительницу в ту тайну, которую я не доверяю даже лучшей подруге? Но с другой стороны вечно сидеть с Русиком-Батей мне тоже не хочется. Пусть с ним сидит Лёлька, у которой нет своих мозгов. Она целыми днями находится в позе «спиной к учителю», и смотрит не в свою тетрадь, а в наши с Рустамом.

Я вывожу на промокашке «С Вовой Лифановым» и сворачиваю её в плотный конвертик. Надеюсь, классуха сдержит своё слово, о том, что «никто ничего не узнает». Ирочка собирает наши признания, еле сдерживая улыбку.

– Я буду учитывать пожелания девочек, – говорит она, завороженно помешивая маленькие бумажные квадратики на своём столе.

Зачем она это сказала? Теперь всем всё будет понятно. Боже мой, хоть бы меня не посадили с Вовкой. Хоть бы с ним захотел сидеть кто-нибудь ещё. Я не хочу, чтобы о моей тайной любви узнал весь класс.

Ирочка берёт в руки первый конвертик. Розовый. Это мой. Только я писала на промокашке. Я вжимаю голову в плечи, всё конец.

– Вова сядет с Витой, – говорит Ирочка, широко улыбаясь. Какой позор. Она даже не просмотрела другие пожелания. Все же видели, что это моя бумажка. Все всё поняли. Какой ужас!

Вовка бросает на меня недовольный, почти убийственный, взгляд и нехотя собирает свои вещи с парты.

– Марина Королёва – с Серёжей, – Ирочка сияет, кажется, ей нравятся наши пожелания.

Молодец Маринка, не стала писать имя своего настоящего любимого. А я припозорилась, так припозорилась. Вот и Чернов, пересаживаясь за парту к моей подруге, взглянул на меня как-то укоряющее. Теперь будет дразниться изо всех сил.

Лёлька и правда села с Рустамом. Сбылась её мечта. Глядишь, в отличницы выбьется. Муртазаева осталась с Неманихиной. Аньку посадили с Чистяковым, а Юльку – с Сащиным. Хотя сомневаюсь, что их желания здесь учлись. Видимо, девчонки тоже хотели сесть с Вовкой. Я давно догадывалась, что он им обеим нравится. Но Вовки на всех не хватило. Лучше бы я написала имя ушастого Сащина. Перед ним мне не было бы так стыдно.

Интересно, чьё имя написала на своём листочке Муртазаева?

– Вова, я хочу тебя обрадовать, – голос Ирочки перебил мои мысли, – почти все девочки класса захотели сидеть с тобой.

– Угу, – пробурчал Вовка себе под нос, теряя все остатки своего дружелюбия, за которое его так любили девчонки. Я почувствовала, что даже голос у Лифанова в пятом классе стал грубее.