Текст книги "Именины каменного сердца"

Автор книги: Виктория Борисова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 7

А в это время Марьяна стояла у окна и смотрела на то, как кружатся в воздухе крупные, пушистые хлопья снега, как они медленно опускаются на землю… Настоящая новогодняя погода! Только ее-то она совсем не радовала.

Нет, все-таки жизнь устроена несправедливо! Что может быть обиднее, чем болеть в Новый год и сидеть в одиночестве, когда все празднуют? Марьяна чувствовала себя так, как будто не получила честно заработанный бонус по итогам квартала.

До самого последнего дня ее жизнь была заполнена привычной суетой: конец года на работе, подготовка корпоративного праздника, да еще вот новая забота добавилась – Найда, которая ждет дома, и даже спит, когда ее нет, только на ее старой куртке. Как будто, прижимаясь к одежке, компенсирует отсутствие хозяйки, становится ближе к ней…

Теперь Марьяна всюду брала ее с собой (кроме работы, конечно!), и – вот странное дело! – страх перед вождением автомобиля почему-то исчез без следа. Руки больше не дрожали, страх не сжимал горло, и она уже не искала взглядом – а не покажется ли за ближайшим поворотом маленькая фигурка с распущенными волосами в насквозь промокшей курточке? Найда устраивалась на переднем сиденье (на заднем сидеть никогда не соглашалась) и гордо смотрела вокруг, как будто хотела сказать: вот, смотрите! Я не одна, я с хозяйкой еду!

И вдруг – все как будто оборвалось. В последний рабочий день Марьяна почувствовала, что заболевает: саднило в горле, немного знобило и голова кружилась… Она еще пыталась уверить себя, что все это – лишь последствия напряженной работы в последнее время, стоит только отоспаться, и все будет в порядке, но на всякий случай решила зайти в поликлинику. Не пропадать же зазря дорогущей медицинской страховке, если уж компания гарантирует работнику полный соцпакет!

Врач – низенький, толстый, с копной черно-седых кудряшек на голове – уже пребывал в блаженно-предпраздничном настроении. От него слегка пахло коньяком, видно, доктор успел приложиться к приношениям от благодарных пациентов, а развешанные по кабинету гирлянды и разноцветные шарики выглядели немного странно на фоне белых стен и медицинских приборов.

Осмотрев ее, врач недовольно засопел, выписал кучу лекарств и посоветовал непременно остаться дома на несколько дней, никуда по возможности не выходить, пить чай с медом и надеть шерстяные носки.

– Смотрите, милочка! Грипп шутить не любит. Людям только кажется, что болезнь эта несерьезная, можно и на ногах перенести, а там глядишь – и осложнения. Сердце, сосуды, почки… Оно вам надо? Так что берегите себя. Вы себе еще пригодитесь. С наступающим вас!

Ага, с наступающим… Одна, в пустой квартире, и только Найда рядом. На улицу с ней выйти и то проблема.

Марьяна немного волновалась, как пройдет тренинг. Хотя с консалтинговой компанией, организующей это мероприятие, они сотрудничали давно и никаких проблем раньше не возникало, но все же на душе было как-то неуютно. Ответственность за организацию праздника все равно лежит на ней… Конечно, она обо всем договорилась заранее, согласовала программу, но все равно беспокоилась. Как говорится, если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, делай его сам!

Но не это главное, конечно. Она чувствовала себя просто выпавшей из жизни – пожалуй, впервые за долгие годы. И в институте, и потом каждый раз получалось так, что праздник отмечали большой компанией. И это было здорово, даже если люди были мало знакомы. С одной стороны, вроде все вместе, а с другой – каждый сам по себе и совершенно свободен.

А теперь… Теперь она осталась одна, и никто даже не вспомнит о ней.

Марьяна забралась с ногами на диван, накрылась мягким пушистым пледом, и Найда, как всегда, притулилась в ногах. Хотелось пить, болела голова, стало ужасно обидно, что некому принести ей чаю, сходить в аптеку, даже просто спросить: «Ну как ты? Как ты себя чувствуешь? Может, что-то нужно? Или просто хочется?» И мысли в голову лезли самые что ни на есть упаднические.

Всю свою сознательную жизнь она стремилась к независимости – и, кажется, получила ее сполна. Только почему теперь совсем не радостно? Свобода, самостоятельность, гордое «одиночное плавание» – так ли уж это хорошо, как ей казалось? Стоило ли так долго всего этого добиваться? Да, в конце концов, где грань между свободой и одиночеством? И отличаются ли они хоть чем-нибудь друг от друга?

Чертов праздник! Чертов Новый год!

Неожиданно для себя самой Марьяна вдруг расплакалась. Наверное, это все грипп виноват… «Эмоциональная неустойчивость» – вот как это называется. Еще один симптом, вроде насморка или кашля.

Она старалась взять себя в руки, успокоиться и подумать о чем-нибудь хорошем, но слезы все лились и лились, словно там, глубоко в душе, прорвался наружу бездонный источник. Марьяна вытирала глаза бумажной салфеткой, но скоро она превратилась в мокрый, слипшийся комок, а идти за новой было лень.

Словно почувствовав ее настроение, Найда сначала сильнее прижалась к ней, а потом вылезла из своего укрытия и принялась истово вылизывать лицо и руки, как будто хотела утешить.

Марьяна обняла ее.

– Найда, Найдочка, найденыш мой… Да, да, ты моя хорошая… Только ты одна у меня и есть, – повторяла она, гладя мягкую волнистую шерстку.

Словно иголка, уколола новая мысль: а что будет с Найдой, если с ней самой что-то случится? Ну, заболеет, к примеру, по-настоящему, или в аварию попадет, или кирпич на голову свалится? Пропадет, точно пропадет… Значит, надо взять себя в руки – хотя бы ради Найдочки.

Она и сама не заметила, как заснула, прижав к себе собаку. Найда, умница, не шевелилась, прижавшись к ней всем телом, согревая ее своим теплом, словно большая мохнатая грелка.

Марьяне снилось, что она приходит к себе домой – и не узнает ничего. Привычный простой и строгий «минималистский» интерьер сменился какими-то рюшечками и подушечками, на стенах висели странные картины с цветами и птицами – нарочито примитивные, будто их нарисовал ребенок, и в то же время, глядя на них, хотелось улыбаться, с потолка свисал расписной шелковый абажур… Наверное, любой модный дизайнер упал бы в обморок от такой пестроты, но таким теплым уютом сразу повеяло в доме! Теперь здесь хотелось жить, а не только спать, приходя с работы.

Марьяна ощутила привычный запах кофе и яблочного пирога – совсем как в детстве, у бабушки! – и снова чуть не расплакалась.

Но только она подумала об этом, как дверь в кухню приоткрылась и бабушка сама вышла ей навстречу. Марьяна помнила даже сейчас, что уже много лет ее нет в живых, но Варвара Алексеевна выглядела точно так же, как в тот последний вечер, когда подарила ей бирюзовый браслет, – то же пестренькое домашнее платье, тяжелый узел седых волос на затылке, очки в роговой оправе… Даже тапочки те же самые, клетчатые!

– Бабушка! – Марьяна просто обомлела от изумления и замерла на пороге. Она хотела сказать «Ты же умерла!», но почему-то не смогла вымолвить этих слов.

– Здравствуй, Надюша! – Бабушка с улыбкой чуть наклонила голову набок, разглядывая ее с головы до ног. – Вот какая ты стала, оказывается… А я вот в гости к тебе решила зайти, пироги затеяла. Ты-то, я смотрю, не готовишь совсем… Муж твой скоро придет, чем его кормить станешь? Вот то-то же.

– Нет у меня никакого мужа! – возмутилась Марьяна. – Ты, бабуля, что-то путаешь.

– Нет, говоришь? – Бабушка лукаво прищурилась. – Это тебе, милая, только кажется. Ничего-то ты не знаешь пока… Ну ладно, проходи скорее, а то у меня там духовка перегреется.

Марьяна хотела было обнять ее, прижаться, как в детстве, но бабушка легко отстранилась, вытянув вперед руки, испачканные в муке. Только сейчас Марьяна заметила, что выглядит она немного странно: лицо ее все время менялось, словно отражение в воде. На миг ей стало страшно. Она почувствовала себя Красной Шапочкой из детской сказки. «Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие зубы…»

А бабушка все хлопотала вокруг, накладывая на тарелку румяные пирожки.

– Ты садись, садись. Я ненадолго. Ты вот что…

Бабушка села напротив, сложив на коленях морщинистые руки. Марьяна смотрела на нее со смешанным чувством – с одной стороны, радостно было увидеть родного человека после долгой разлуки, но с другой… Она ведь умерлаКто знает, что там, за чертой, отделяющей мир живых от небытия? С чем она пришла к ней?

Будто угадав ее мысли, бабушка сказала:

– Ты, милая, не бойся. Я помочь тебе хочу.

Ну вот, еще одна помощница! Марьяна вспомнила, как несколько месяцев назад на этом же месте сидела Надя. Она тоже говорила, что хочет помочь, предупредить… А получилось только хуже. Что они, в конце концов, сговорились, что ли?

– Ты бы, Наденька, вспомнила, кто ты есть на самом деле! Не будешь ведь весь век от самой себя прятаться… А то муж твой и тот тебя не узнает.

Вот заладила! Муж, муж… С памятью у нее, что ли, плохо? Марьяна хотела было снова объяснить бабушке, что мужа у нее нет и не было никогда, но вместо этого тихо спросила:

– А он что, правда придет? Скоро?

Варвара Алексеевна улыбнулась и радостно закивала:

– Придет, непременно придет! Суженого на коне не объедешь. Если только… – Тут на ее лицо словно набежала какая-то тень. Видно было, что дальше она говорить не хочет.

– Если – что?

Бабушка помолчала немного, скорбно поджав губы, потом бросила на нее быстрый взгляд и закончила:

– Если только жив будет.

Марьяна проснулась, когда за окнами уже начало темнеть. Теперь она чувствовала себя гораздо лучше, все «гриппозные» симптомы исчезли без следа. Ни тебе насморка, ни ломоты в теле, ни противной слабости… На всякий случай Марьяна измерила температуру. Так и есть – нормальная!

Она встала, откинув плед, потрепала Найду по голове и весело сказала:

– Хватит хандрить, девочка моя! Знаешь, что мы с тобой теперь будем делать? Будем Новый год отмечать!

Найда удивленно уставилась на хозяйку. А Марьяна уже ни секунды не могла усидеть на месте. Хотелось немедленно сделать что-то особенное, чтобы действительно был праздник. Она вспомнила бабушкины пироги. Вот уж что никогда не сравнится с магазинными деликатесами! Конечно, это смерть фигуре, но, в конце концов, карьеру модели она делать не собирается, так почему бы не побаловать себя хотя бы раз в году?

Что там надо было? Яйца, масло, сахар, корица… Без особой надежды она заглянула в холодильник. Ну да, конечно! Была бы мышь – повесилась бы. Хорошо еще, что супермаркеты даже в Новый год работают допоздна!

Марьяна подхватила куртку с вешалки, натянула сапоги. Найда уселась было у двери, предвкушая прогулку, но она строго погрозила ей пальцем:

– Я скоро приду! А ты веди себя хорошо.

Через час она вернулась веселая, раскрасневшаяся с мороза, нагруженная тяжелыми пакетами. Из сумки торчало серебристое горлышко ритуальной новогодней бутылки шампанского.

Марьяна даже елочку купила – маленькую живую тую в горшочке. Пусть растет дома, как будто всегда Новый год!

Она быстро разгрузила пакеты и принялась хлопотать на кухне.

Глава 8

Павел очнулся оттого, что кто-то осторожно, но настойчиво тряс его за плечо. Он поднял голову, не понимая, который час, где он находится и почему так затекла шея и левая рука.

Перед его мутным взглядом предстало просторное помещение вроде длинного коридора с белыми стенами и огромными, почти от пола, окнами. Кругом стояли какие-то кадки с фикусами и пальмами, где-то рядом журчал фонтанчик, а тесное и коротковатое для него ложе оказалось диваном, обитым скользкой искусственной кожей.

Павел не сразу понял, почему он не дома и как очутился здесь. Ах да, конечно, пансионат! После тренинга все разошлись по номерам, чтобы привести себя в порядок и немного отдохнуть, потом был торжественный ужин, и Алексею Бодрову из пиар-отдела, как победителю игры, торжественно вручали сертификат на тысячу долларов. Что было дальше – непонятно. Просто провал, черная дыра!

– Эй, товарищ дорогой! Не полагается здесь спать, неудобно. Шли бы вы лучше в номер да там и отдыхали себе на здоровье.

Прямо перед собой он увидел лицо сторожа, который днем так старательно чистил дорожки перед зданием.

После некоторого напряжения мысли Павел вспомнил, что за ужином изрядно перебрал «Хеннесси». Видно, до своего номера он так и не добрался… Наверное, бродил по корпусу да так и заснул прямо в холле, на диванчике, уткнувшись в жесткий и неудобный валик.

Павел потряс головой, посмотрел на часы – ничего себе, половина двенадцатого! Чуть Новый год не проспал. Он с усилием приподнялся, сжимая ладонями виски. Голова ж ты моя, голова! Просто раскалывается.

– А остальные где? Разъехались? – спросил он непослушным, заплетающимся языком.

– Да какое там! – Сторож только рукой махнул. – Ваши все празднуют… В сауне.

В кривой усмешке, на миг промелькнувшей на его худом желтом лице с уныло висящими усами, Павлу почудилось что-то нехорошее.

– Что-то вы опаздываете сегодня везде!

«Вот еще не хватало, чтоб сторож мораль читал! Тоже мне тренер по тайм-менеджменту», – подумал Павел, но вслух сказал только:

– Да вот, опаздываю… – И зачем-то объяснил: – Машина заглохла.

Он вспомнил пустынную дорогу, берег озера и каменную глыбу, возле которой проторчал столько времени. Куда только смотрят дорожные службы? Он сел, пытаясь собраться с мыслями, и спросил:

– Что у вас каменюка эта торчит чуть ли не на дороге? Прямо на подъезде к пансионату?

Сторож отозвался охотно, как будто рад был случаю поговорить:

– Это перед самым поворотом, что ли, у озера?

– Точно!

Сторож уселся на диванчик рядом с ним. Похоже, рассказ про камень намечается долгий… Павел уже и не рад был, что спросил, но прерывать почему-то духу не хватило. Проклятое воспитание! Приучили с детства, что старших перебивать невежливо, – вот и мучайся теперь.

– Этот камень – особенный! Исторический, можно сказать. Местная достопримечательность.

В голосе рассказчика звучали почти былинные интонации. Видно было, что историю эту он повторял уже не раз и не два.

– Как это – исторический? Простой камень?

Павел спросил без особого любопытства, но, польщенный вниманием, абориген устроился поудобнее и заговорил снова:

– Да не простой… У него даже имя есть – Синь-камень называется. Тут у нас геологи были, говорят – лежит еще с ледниковых времен! Я ведь раньше учителем истории работал, здесь, в селе Извольском. Конечно, это название старое, при коммунистах был тут совхоз имени Второго интернационала, но ведь такое без пол-литра и не выговоришь! У нас и кружок краеведческий был, и музей. Это теперь в деревне школу закрыли – учиться некому стало. Из молодых кто в город подался, кто спился, кто помер… Остались полторы старухи да хромая коза.

Он грустно вздохнул, и его худые, сгорбленные плечи, кажется, совсем поникли. Видно было, что человек этот очень тоскует по прежним временам, когда чувствовал себя нужным и востребованным, когда Извольское было крепким селом и в каждом доме подрастали детишки – будущие его ученики.

– А так-то – село наше старое, древнее, можно сказать. В Изборской летописи упоминается! А люди здесь селились еще раньше, до Киевской Руси. Меря да мурома, языческие племена, финно-угорского происхождения. Сейчас от них, конечно, не осталось ничего… Но точно известно, что камень этот они очень почитали. Даже праздник был особенный, в день летнего солнцеворота. Приходили к Синь-камню, молились ему, украшали лентами, игрища устраивали… И знаете, что интересно? Уже потом, после принятия христианства, этот обычай остался! На Ивана Купалу собирались, хороводы водили, купались, конечно. Говорят, после таких праздников детишек по деревням прибывало много. Их «ляльками» звали. И теперь приходят люди – не только наши, деревенские, но и из Ярославля приезжают, из самой Москвы… Говорят, если желание загадать – помогает. Суеверие, конечно, но народ все равно едет!

Похоже, сторож-интеллигент разошелся не на шутку. Дай волю – до утра будет теперь говорить. Павел вовсе не жаждал приобщиться к древней и славной истории села Извольского, узнать все о его единственной достопримечательности и вникнуть в сущность языческих обрядов, сохранившихся чуть не до наших дней. Хотелось прекратить этот ненужный, пустой разговор, и немедленно.

– Не знаю, как там с желаниями, а торчит он там совсем некстати. Поворот-то опасный! Давно бы убрать его надо, камень этот, – сказал он.

Но краевед только рукой махнул:

– Да пробовали! Еще в семнадцатом веке дьякон Петр Богоявленский его в землю закопал, так что вы думаете – камень опять наружу выбрался! Потом, уже при Екатерине, хотели его в фундамент колокольни вмонтировать, что в Духовой слободе, – тоже не вышло. Везли зимой по льду, лед проломился, да утонул Синь-камень… А через семьдесят лет снова тут как тут! Уже потом, в тридцатых, когда эту дорогу строили, пытались динамитом взорвать – тоже никакого результата! Людей покалечило, а камню хоть бы что. – Он подумал и добавил, как о живом существе: – Очень уж упорный оказался. Теперь так и лежит.

Павел с трудом подавил зевоту. Слушать историю про необыкновенный камень ему надоело, и старик стал изрядно раздражать.

– Ладно, пойду… – Павел с некоторым усилием поднялся с дивана. – Где тут, говорите, сауна?

Старик замолчал, как будто спохватившись, что так заболтался. Мечтательное, почти счастливое выражение с его лица мигом исчезло, и появилась та самая нехорошая, кривоватая усмешка.

– Сауна-то? Да вот, до конца коридора дойдете и сразу вниз по лестнице в подвал. Там дверь всего одна, не заблудитесь. – Он помолчал немного и добавил: – Как говорится, счастливо отпраздновать!

– Ага, спасибо. И вам так же.

Павел махнул рукой и, чуть покачиваясь на нетвердых ногах, отправился в заданном направлении. Коридор показался ему бесконечно длинным. И на ступеньках чуть не навернулся… Что ж такая лестница крутая? Павел громко, от души, выругался. Где же эта самая сауна?

А, вот и дверь, обитая тонкими дощечками. Не иначе здесь. Изнутри несутся голоса, какие-то стоны, всхлипы… Что, черт возьми, там происходит?

Павел постоял недолго, раздумывая, заходить или нет. Немного странно было, что празднуют именно в сауне, но, может, просто традиция такая? Как в фильме «Ирония судьбы». «Каждый год тридцать первого декабря мы с друзьями ходим в баню…»

Кривая усмешка сторожа-краеведа ему совсем не понравилась. Павел уже подумывал о том, не пойти ли спать. Ну его, в конце концов, этот Новый год! Голова кружилась от выпитого, и настроение было вовсе не праздничное.

А с другой стороны – зря приехал, что ли? Стоило ли тащиться так далеко, чтобы дрыхнуть, как бревно, всю ночь? Павел подумал так и решительно распахнул дверь.

Картина, что предстала перед ним, была настолько необычна, что Павел мигом позабыл про словоохотливого сторожа да так и застыл на пороге. Даже хмель пропал.

На диванах, на столах, даже прямо на полу, застеленном пушистым ковром, его сослуживцы обоего пола, которых он привык видеть такими подтянутыми, аккуратными и вежливыми, предавались самому необузданному разврату! Не поймешь даже, кто с кем, просто сплошной комок шевелящихся голых тел, переплетенных друг с другом. И лица у всех странно одинаковые – застывшие маски, лишенные всякого выражения. Ни намека на какое-то подобие нежности или страсти, просто механическое действо.

В этом групповом соитии было что-то жуткое, словно люди не сексом занимаются, а исполняют некий зловещий ритуал, обозначающий общую причастность к чему-то большему, чем они сами, непонятному и от этого еще более страшному.

Павел уже хотел было потихоньку отойти к двери и исчезнуть по-английски, не прощаясь (да в общем-то и не здороваясь!), когда Сергей Векшин, начальник финансового отдела, обернулся к нему и пробасил:

– Паша! Иди к нам! Ты чего это… от коллектива отрываешься?

Говорил он совершенно серьезно, совсем как на совещании по итогам квартала. Даже выражение лица было совершенно такое же. Не хватало только костюма от Хьюго Босс и толстого органайзера, с которым он никогда не расставался.

– Давай-давай! Ты у нас один остался неохваченный!

Сергей привычным жестом поправил очки на переносице. Павел чуть не прыснул от смеха. Вид совершенно голого человека в очках от Армани показался одновременно и смешным, и нелепым.

– А вот я его сейчас охвачу! – прощебетала Наташа из отдела маркетинга, тряхнула распущенными волосами (он даже не замечал никогда, что они такие длинные, почти до талии!) и потянула к нему голые, чуть полноватые руки.

Павел шагнул было к ней, но, заглянув в ее пустые, совершенно остекленевшие глаза, вовсе не ощутил желания. Наоборот, стало противно, будто прикоснулся к чему-то липкому, холодному, неживому…

В этот миг он понял, что если останется здесь, то окончательно сделается таким же, как они, потеряет навсегда что-то очень ценное. Что именно – он и сам не смог бы выразить. Может быть, это и называется душой?

Он попятился обратно к двери.

– Да-да, я сейчас… На минуточку только! – пробормотал Павел.

– Куда ты? – капризно протянула Наташа.

– Куда царь пешком ходит! – выпалил он и захлопнул за собой дверь.

Вверх по ступенькам он взлетел в одно мгновение. Куда деться дальше – было непонятно. Как там сторож говорил? «Шли бы вы в номер да отдыхали себе на здоровье…» И почему он, дурак, не послушался? Найти бы еще тот номер теперь. Хорошо, что ключ с биркой в кармане!

В коридоре, освещенном тусклой лампочкой, Павел до рези в глазах всматривался в таблички на дверях. Ах, вот он, двести шестнадцатый… Руки тряслись, и он никак не мог попасть ключом в замочную скважину.

Когда дверь наконец-то с противным скрипом отворилась, пустая темная комната показалась ему мрачной, словно склеп. Даже пахло здесь нехорошо – какой-то затхлостью и пылью. Наверное, не проветривали давно, и белье на постели тоже небось влажное… Тоже мне работнички! Элитный пансионат называется!

В номере было холодно, так что пробирало до самых костей. При одной мысли о том, чтобы остаться здесь на ночь, стало как-то не по себе. А потом утром придется снова встречаться с милыми сослуживцами, смотреть им в глаза, разговаривать, смеяться их шуткам…

Ну уж нет. Прочь отсюда, и поскорее.

Павел подхватил свою сумку и порадовался, что не успел распаковать ее. Хотя бог с ними, с вещами, ничего ценного у него с собой все равно нет. Он сдернул свою куртку с вешалки, нащупал в кармане ключи от машины и почти бегом припустился во двор.

К ночи заметно подморозило. В небе стояла полная луна, и снег отражал ее серебристый свет. На свежем воздухе Павел почувствовал себя немного лучше, но от холода перехватывало дыхание. Сердце бешено колотилось в груди, словно он бежал от погони.

– Успокойся, ты, неврастеник! – строго сказал он себе. – Никто и не думает тебя преследовать. И на твою драгоценную нравственность тоже, между прочим, никто не покушается, так что нечего горячку пороть.

Нервное возбуждение немного ослабло. По крайней мере, руки перестали дрожать, а главное – вернулась способность действовать осознанно, а не метаться, как испуганная курица.

Он сбегал к воротам, отодвинул засов (хорошо еще, что сторож-разгильдяй не запер их на ночь!), потом вернулся и сел за руль.

Через несколько минут злосчастный пансионат остался позади. Дорога была совершенно пуста, и Павел гнал машину вперед, выжимая из мотора все, на что способна хваленая немецкая техника. Он торопился поскорее оказаться дома, принять горячий душ, смывая все впечатление этого долгого дня, и лечь спать. Ощущение было такое, будто с головы до ног вывалялся в липкой грязи.

«Its my life!» – гремел бодрый и жизнерадостный голос из динамиков. Павел зачем-то включил приемник на полную мощность, словно хотел заглушить собственные мысли.

А мысли были неприятные, тревожащие. Сегодня он впервые усомнился – так ли хороша его новая жизнь, как казалось вначале?

Да, теперь он ходит каждый день на работу в красивый и чистый офис, охранники почтительно здороваются, а секретарша Люся печатает бумаги и приносит кофе. Но принадлежит ли теперь он сам себе? Нет. Мало того что работа выжимает без остатка, но ведь и личного времени почти не остается! То бассейн, то спортзал, то какое-нибудь очередное корпоративное мероприятие. Взять хоть сегодняшний тренинг, будь он неладен. Хочешь не хочешь – поезжай и разыгрывай из себя шута горохового, копайся в снегу, обмотанный веревками!

Да, он носит дорогие костюмы и галстуки, ездит на хорошем автомобиле и больше не задумывается, где раздобыть денег, чтобы заплатить за квартиру. Но почему-то расходы растут гораздо быстрее, чем доходы. Тех денег, что вчера казались богатством Шехерезады, сегодня с трудом хватает на жизнь. «Ральф Лорен» и «Хьюго Босс» – это тебе не фабрика «Большевичка», бизнес-ленч в хорошем ресторане – не обед в чебуречной, но ведь надо поддерживать определенный уровень! К тому же выплаты по кредитам висят над душой, словно дамоклов меч, и съедают львиную долю его зарплаты.

Да, хорошенькие девочки в клубах смотрят на него открыв рот, и для них он почти что принц. Помани пальцем – и почти каждая с радостью поедет с ним в его холостяцкую квартиру… Как, впрочем, и с любым другим, кто может заказать пару коктейлей. А если уж совсем честно – он и забыл, когда в последний раз занимался сексом как следует, от души! Тот случай с Леной-Ирой-Машей не в счет, он ведь даже не запомнил, не ощутил, как все было. И было ли вообще – неизвестно. Вполне возможно, что ничего и не встало. Попробуй работать по шестнадцать часов в сутки – тут, пожалуй, никакая виагра не поможет.

А сегодняшний сейшен в сауне и вовсе ни в какие рамки не лезет! Павел брезгливо поморщился и потряс головой, словно хотел отогнать неприятное воспоминание, но картина шевелящихся тел, похожих почему-то на большой комок бело-розовых дождевых червей, упорно стояла перед глазами. Корпоративное, блин, единение! Теперь слова «наша компания – одна большая семья» приобретают совсем новый смысл…

«Its my life!» гремит из динамика.

Да, так и есть. Fucken life, гребаная жизнь, где есть все – голые девки и дорогие машины, деньги и рестораны, тряпки, помеченные известными брендами, нет только одного – хоть какого-то подобия смысла. Зачем все это нужно? Да черт его знает! Почему-то считается, что человек должен обязательно стремиться к успеху (то есть к деньгам и ко всему, что можно купить за деньги), на эту тему написаны целые горы книг из серии «Популярная психология для менеджеров», но ни в одной из них не сказано, что делать потом.

А вот и в самом деле – что? Ведь даже если захочется бросить все, долговая петля никуда не денется! Полностью расплатиться он сможет лет через десять беспорочной службы, и то если зарплата будет повышаться вслед за ростом инфляции и стоимостью жизни.

И к тому же, что скрывать, к хорошему человек привыкает быстро. К сытной жизни без тревоги за завтрашний день, отдельной квартире, деньгам, будь они неладны… Пожалуй, окажись он опять в шкуре адвоката-фрилансера – погибнет, как зверь, выпущенный из зоопарка на волю. В клетке, может, и не нравится, зато миску три раза в день дают.

А значит, и думать нечего. Придется привыкать и жить так, как все.

Но почему так болезненно сжимается что-то в груди? Почему так хочется не то напиться по-черному, не то повеситься? Почему сейчас, когда он вроде бы добился всего, чего хотел, к чему шел так долго, возникает странное, абсурдное ощущение, что жизнь уходит впустую?

Машину сильно тряхнуло на какой-то колдобине, он услышал противный хруст в подвеске, а в следующий момент почувствовал, что автомобиль не слушается руля. Павел попытался было затормозить, но тщетно.

Он чувствовал, что его на большой скорости несет по скользкой обледенелой дороге. Совсем рядом он успел увидеть громаду Синь-камня. От страха неизбежности он зажмурился… Потом был звон разбитого стекла и скрежет металла, чудовищной силы удар и острая, раздирающая боль в груди – там, где он со всего маху ударился о рулевую колонку. В ушах стоял собственный крик – крик боли и ужаса. Павел и предположить бы не мог, что способен так орать!

Но сейчас это было не важно, совершенно не важно. Ори не ори, все равно никто не услышит. Вокруг – ни души, только луна смотрит с высоты, словно огромное, всевидящее, но холодное и равнодушное око.

Павел не знал, сколько времени прошло до того момента, когда он сумел открыть глаза и оглядеться вокруг. Надо поскорее выбираться из машины, сообразил он. Не дай бог, бензобак взорвется, и тогда – верная смерть!

Павел отбросил ремень безопасности и навалился всем телом на дверцу. «Вот еще не хватает, чтоб ее заклинило сейчас! – промелькнуло в голове. – Господи, пожалуйста, ну пусть она откроется…» – взмолился он про себя. Оказаться зажатым в искореженной машине было особенно страшно.

И – удалось! Дверь открылась почти сразу. В салоне повеяло свежим морозным воздухом, Павел зачем-то вздохнул поглубже, словно собираясь прыгать в холодную воду, и вывалился на снег. Падение отдалось адской болью в груди. Он замычал, стискивая зубы до хруста и сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Синь-камень высился совсем рядом с ним. В лунном свете он казался еще больше, чем днем, и серовато-жемчужное сияние окружало его, словно кокон. Даже сейчас Павел почувствовал тепло, исходящее от него, и удивился – откуда оно? Неужели что-то там, из самых глубин земли, подогревает его?

Но было и еще нечто странное, чего он сам не мог бы объяснить словами. От камня исходила такая сила, что он вдруг показался себе таким маленьким, жалким, раздавленным… А главное – совершенно беспомощным. Павел чувствовал, что еще немного – и он полностью окажется во власти этой силы, не сможет ей сопротивляться.

Собрав остатки сил, он попытался было подняться на ноги, а когда не получилось – пополз вперед, как раненое животное. Каждое движение было мучительно, так что даже в голове мутилось, руки и ноги слушались плохо, но он упорно двигался, оставляя на свежем снегу кровавый след. Полз, пока не лишился сознания…

Странный мерцающий свет, исходящий от Синь-камня, погас на миг, потом засиял с новой силой. Но человека, распростертого на снегу, рядом с камнем больше не было.