Текст книги "Хрустальная сосна"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Словно слыша мои мысли, Ольга привстала, осторожно расстегнула рубашку и коснулась ладонью моей груди.

– О господи… Ужас… Ты весь такой горячий…А у нас даже воды нет, хоть какой-то компресс сделать, чтоб тебе полегче стало.

Она сидела передо мной на корточках так близко, что я видел темные, пушистые интимные завитки, выбившиеся из-под ее оранжевых трусиков. Но это не возбуждало меня и не рождало мыслей об Ольге как женщине. Меня манили прохладой ее плотные и наверняка совершенно ледяные бедра. Я больше не мог сдерживаться.

– Можно?… – тихо спросил я.

– Конечно, – так же тихо ответила Ольга, поняв с полуслова.

С трудом приподнявшись, я лег животом на ее ноги. Ольга неожиданно и нежно погладила меня по голове.

– Женя, Женя… Ну почему такая несправедливость всегда на свете, а?

– Какая? – пробормотал я, испытывая блаженное, неописуемое облегчение.

– Такая. Что страдают всегда самые лучшие из всех, кому вообще не за что страдать…

– А откуда ты знаешь, что я именно самый лучший? – я осторожно перевернулся, чтоб остудить спину. – Откуда ты вообще знаешь, какой я есть? Мы же с тобой даже не разговаривали ни разу!

– Конечно не разговаривали, – грустно усмехнулась Ольга, глядя сверху из-под нависших черных волос. – Ты же другими увлечен был. Интеллектуалками, с которыми можно вести умные разговоры. А я…

– Ну ты, положим, тоже времени зря не теряла, – ответил я, чувствуя, что мне опять стало лучше.

– А… Ты про Сашку… – Ольга вздохнула. – Ну это так… Я для него полевая партнерша, не более.

– Как так? – я искренне удивился. – Он же мне… Он же сам говорил…

Что у вас… Что вы жениться решили после колхоза…

– «Решили», – невесело передразнила она. – Кто это решил… Он что хочешь мог наговорить… Король из Жмеринки, непризнанный гений танца… Да и не нужна я ему вовсе.

– А мне казалось – очень даже нужна, – серьезно возразил я.

– И ему так кажется. А нужна я ему лишь для того, чтоб мною у костра вертеть и перед другими красоваться – глядите все, какой я ловкий танцор, как у меня все получается. Больше-то не с кем.

– Даже так?

– Именно так. Впрочем, он ничем не хуже других. Все мужики точно такие же. Им лишь бы свою амбицию удовлетворить да еще по возможности перепихнуться в тот момент, когда захочется… и сможется. Вот ты – другой. Настоящий.

– Господи, да откуда ты все-таки знаешь, какой именно? Настоящий или искусственный.

– Я не знаю, а просто вижу. Женщине глаза все заменяют… К тому же я не такая дура, как прочие, хоть иные так не считают…

Я попытался вставить слово, но она не дала говорить.

– Да знаю, что ты скажешь. Но ведь признайся, до сегодняшнего вечера ты меня воспринимал не иначе, как Лавровскую партнершу. И подстилку заодно, так?

Я промолчал.

– Знаю, что так. И не твоя в этом вина. Потому что я сама себя так веду.

Потому что мне все равно. И скучно и надоело все до чертиков. Потому что я вижу все насквозь… Ты ведь знаешь, мне уже тридцать лет и я немало повидала.

– Не может быть! – искренне удивился я, представляя тридцать лет каким-то рубежом, за которым происходят серьезные изменения.

– Да, тридцать. Честно говоря, уже тридцать два… Просто я хорошо сохранилась, потому что домашней работой не обременена. И вообще ничем не обременена… Муж старше на двадцать лет, дом обустроен, поскольку он у меня очень большой начальник. Детей, сам понимаешь, при таком раскладе, не предвидится… Вот я и могу содержать себя в порядке… В принципе мне и работа не нужна. Но работаю, потому что дома скучно. И, конечно, в колхоз запросто могла не ехать. Но поехала. Тоже от скуки…

Ольга покачала головой, глядя куда-то в сторону. Я вздохнул, забыв даже о своей руке. Признания удивляли и делали ее неожиданно близкой…

– И не нужен мне Лавров твой. И я ему не нужна… – она усмехнулась так горько, что возле губ мелькнули две резкие складочки. – Впрочем, мужу своему я тоже не нужна… Ну нет – нужна, конечно. Как красивая кукла, которой можно перед друзьями выпендриться или на какой-нибудь закрытый банкет привести. Вот, мол, глядите, какой я еще о-го-го… А так… Ни я ему не нужна, ни он мне в общем-то не нужен… Никто мне не нужен… Тем более, такой дешевый выпендрежник и неудачник, как твой Лавров.

Ольга снова провела ладонью по моей груди.

– Вот за тебя я бы с удовольствием замуж пошла. Если бы позвал – хоть прямо сейчас… Потому что ты мне нужен. И я, кажется, тоже могла бы быть небе нужна…Наверное…

– У меня жена есть, – ответил я, с трудом понимая сказанное ею.

– Ну да. Инна, кажется.

– Да, а откуда ты знаешь?…

– Ты меня только что так назвал. Когда я вернулась, а ты лежал с закрытыми глазами… Ладно, не смущайся, все нормально… Ты, наверное, очень ее любишь?

Я кивнул.

– А какая хоть она, опиши?

– Роста почти как ты, чуть пониже. Стройная. С длинными светлыми волосами, – скупо ответил я.

– Она тебя в городе встретит?

– Нет, – удивляясь себе, я сказал чистую правду. – Она в экспедиции.

Вернется не скоро.

– Слушай… – пробормотала Ольга. – А хочешь… Хочешь я сейчас с тобой уеду? В поликлинику тебя отведу, и куда там еще надо… А то ты ведь не дойдешь один…

– Прямо так, в купальнике? – через силу улыбнулся я, словно это было единственным и главным препятствием.

Мне – хотя и не думал ни о чем подобном – стоило невероятных усилий сразу не сказать «да» и перестать бояться одиночества…

– Доедем так, в городе что-нибудь найду переодеться…

– А машина? А вообще?

– Да хрен-то с ней, с этой машиной и с этим колхозом. Плевала я на все это желтой тряпочкой. Пусть хоть из НИИ уволят – мне все равно…

Я молчал, потрясенный таким желанием быть со мной. Мне очень сильно хотелось согласиться. Словно раненная рука переменила собственное отношение к жизни. Уехать сейчас с Ольгой, привести ее домой, одеть в какие-нибудь Иннины тряпки… Она, кажется, всерьез хочет мне помочь и я ей не безразличен… Но она-то мне совершенно безразлична. Абсолютно – даже сейчас, когда я прижимаюсь к ней и она готова на все и сама предложила себя мне. Но может, это неважно? Может, главное, что ей нужен я – а потом что-то изменится и во мне? Сейчас это казалось почти реальным. Но… Но ведь рано или поздно вернется из экспедиции Инна, которой я тоже нужен… По крайней мере, я в это верил…

Я грустно и без слов глядел на нее.

– Ладно, – вздохнула Ольга. – Иного я от тебя и не ожидала… Ты настоящий мужчина… Кремень, одно слово. Хотя…

Она замолчала, не договорив.

– Спасибо тебе… за все, – тихо сказал я. – А теперь, пожалуй, поезжай. Не то в самом деле хватятся. До электрички час с небольшим, я уж как-нибудь дождусь…

– Сейчас поеду, – невнятно проговорила она. – Только еще немножко с тобой посижу…

И я вдруг почувствовал, как на мою горячую кожу упало что-то еще более горячее. Она плачет… – с изумлением понял я. – Из-за меня… Или по мне… Скорее всего, по своей устроенной с виду, но безрадостной жизни…

Высвободив здоровую руку, я наконец осторожно коснулся ее волос. Жесткие на вид, они оказались мягкими, почти шелковистыми.

Ольга вытерла глаза кулаками, продолжая молча смотреть на меня.

– Слушай, – сказал я, ни с того ни с сего вспомнив недавнюю картину. – Ты недавно спала у костра, в спальнике… немного раздетая… Я встал рано утром, и случайно увидел, что…

– А, понятно! – Ольга рассмеялась сквозь не до конца ушедшие слезы. – Тебе показалось, что меня кто-то разрисовал из хулиганских побуждений, да?

– Ага, – я чувствовал легкую неловкость от того, что вдруг затронул такую интимную тему, но сейчас все казалось возможным. – Помадой или еще чем-то таким…

– Ты попался, – Ольга продолжала смеяться; настроение у нее менялось очень быстро – как, впрочем, и мое собственное состояние. – И не ты первый…Никакая это не помада была! Это татуировка.

– Татуировка?! – я изумился; в моем понимании само это слово означало нечто синее и непотребное, вроде якоря, змеи, или голой женщины, но никак уж не красные звезды вокруг сосков. – На… таком месте?!

Неуловимым и точным, истинно женским движением Ольга вскинула обе руки вверх – через меня перекатилась сладкая волна запаха ее подмышек – и купальник как-то сам собой соскользнул к ее подбородку, высвобождая груди. И они вспыхнули над моим лицом, маня белой и наверняка очень прохладной кожей.

– …На вот, взгляни поближе.

Совершенно спокойно, словно постороннюю вещь общего использования, она взяла свою грудь двумя руками и, наклонившись пониже, поднесла к моим глазам так близко, что я разглядел каждый волосок на ее шелковистой поверхности и каждый рубчик, отпечатанный краем лифчика точно по границе загара, и даже едва заметную сейчас сеть тонких сосудов под полупрозрачной кожей… И, конечно, эту самую татуировку. Я уже не испытал смущения и даже не удивился такому в повороту, столь глубок был случайно возникший между нами момент истины. То, что я принял за звезду, оказалось довольно сложным орнаментом из красных точек и черточек, образующих венчик какого-то экзотического цветка, затейливым кольцом охватившим ее бесцветный сосок. Тогда он был круглым, а сейчас вытянулся и сделался овальным.

– Нравится? – улыбнулась Ольга.

– Здорово, – ответил я, желая сказать ей приятное; на самом деле узор, выколотый на живой, нежной женской груди, скорее шокировал, чем восхищал, я сразу представил себе, какую боль она испытывала, пока некий изощренный мастер вкалывал ей эти точки и черточки, и опять к горлу подкатила дурнота, а рука потянула куда-то вниз. – Откуда это у тебя?

– Оттуда… – она вздохнула. – Три года назад были в Таиланде.

– Где-где?! В Таиланде?! – невольно переспросил я, вспомнив, как отец всю жизнь мечтал о так и не сбывшейся поездке хотя бы в Болгарию. – Прямо в самом Таиланде?

– Ну да, – просто ответила Ольга. – Муж пролез в какую-то Московскую делегацию, там были деятели гостиничного бизнеса, в общем поехали для обмена опытом… ну и меня, ясное дело, взял – куда он без молодой красавицы жены? Ну, и там… В общем, я совсем дурная была, обкурилась как следует…

– Обкурилась? – перебил ее я. – Чем – папиросами? Ты разве куришь?!

– Ой, Женя, Женя… – вздохнула она. – Какой ты все-таки положительный и правильный ребенок, ей богу… Прямо юный пионер… Наркотой, чем же еще? Опиумом, или еще какой-то местной дрянью, которую они на каждом углу продают…

– Да уж, ты действительно непредсказуемая женщина!

– Вот это точно… В общем, была я обкуренная и захотелось мне чего-то такого… сногсшибательного. Чего ни у кого из подруг в Союзе уж точно не будет… Ну и зашли в татуировочный салон – их там тоже на каждом углу. Вот и сделали…

– Очень больно было? – не удержался я от мучившего меня вопроса и заранее содрогаясь от ожидаемого ответа; все связанное с болью было для меня сейчас особенно острым…

– Да нет! Говорю же тебе – я совсем дурная была, вообще ничего не чувствовала и не помнила. Так, туман какой-то… Утром очнулась в отеле – титьки разукрашены.

Она тихо засмеялась.

– Теперь самой смешно… и стыдно. Но сводить – шрамы будут, да и нельзя вроде на груди ничего такого делать… Хотя, впрочем, этого практически никто не видит, только я сама знаю…

– Зачем сводить, – возразил я. – Такого уж точно ни у кого больше нет.

Сказав эти слова, я ни капельки не покривил душой. В самом деле, невозможно было даже представить кого-то из известных мне женщин с такой же расписанной грудью… И, кроме того, несмотря на чудовищность местоположения, имелось в этой дурацкой татуировке нечто очень возбуждающее…

Я подумал об этом совершенно отстраненно; мне было настолько плохо, что вид обнаженной женской груди не вызывал у меня никаких желаний… И невольно вспомнил, как несколько дней назад почти так же демонстрировала себя Вика. Все происходило очень похоже – но совершенно по-иному. Вика открыто меня соблазняла, пытаясь проверить на стойкость и одновременно развлекаясь: не исключено, что подразнив меня своим телом, она бы ускользнула в последний момент, решись я на действия. А Ольга… Абсолютно ничего сексуального, вызывающего или даже просто чересчур откровенного не содержалось в демонстрации ее груди; просто я спросил, и она показала мне интересующий предмет. Спокойно и без всякой задней мысли. Как подруге, старому товарищу или бывшему любовнику. Человеку, которому очень-очень доверяют…

А она продолжала сидеть раздетая, и я по-прежнему лежал на ее коленях. Груди манили белизной, и мне страшно хотелось прикоснуться к ним: они обещали такую глубокую прохладу, какой не имелось нигде больше – и это было моим единственным желанием. Но я пересилил себя, краешком одурманенного сознания понимая, что Ольга может истолковать мое прикосновение совершенно иначе.

Словно догадавшись, она нагнулась совсем низко – я поразился гибкости ее тела! – и прижалась щекой к моей щеке. И я почувствовал на себе действительно желанную тяжесть ее груди. Наверное, в самом деле никакой тяжести не имелось: Ольгин бюст был довольно-таки скромным – однако сейчас мне показалось, будто меня накрыла холодная, влажная, возвращающая жизнь волна. Любой увидевший нас со стороны не сомневался бы в происходящем, однако наши объятия не содержали и капли того, что обычно соединяет мужчину и женщину; это был лишь естественный порыв сестры милосердия, пытающейся облегчить страдания раненого. Не знаю, о чем думала сейчас Ольга, но я чувствовал себя почти хорошо. И хотелось, чтобы время остановилось, чтобы я никуда не ехал – а лежал бы так вечно, спасаясь ее чистой прохладой…

– …Щекотно… – приподнявшись, Ольга медленно и как-то мучительно провела соском по волосам на моей груди.

И вдруг что-то случилось. Какая-то мгновенная иллюзия изменила действительность – и я сделался здоровым, юным и полным сил. И вообще я был не я, и Ольга была не Ольгой – мы стали иными людьми. Свободными от мыслей и страданий – соединенными в своей ошеломляющей, затопившей весь мир нежности. Которая несла нас, не оставляя ничего другого. Это длилось во мне всего лишь миг – но словно целая жизнь, совершенно другая, параллельная, о которой я и не подозревал, пронеслась сквозь меня. Сквозь нас…

Я притянул ее к себе – и на секунду наши губы слились в неожиданном поцелуе.

– Спасибо тебе… За все… – проговорил я, отпуская ее плечи.

Она усмехнулась чем-то своему, потом неторопливо влезла обратно в купальник. Соски ее набухли и затвердели, выпирая шишечками из-под оранжевой ткани – но это зрелище не вызывало у меня эмоций; легкая волна прошла и мне снова сделалось совсем плохо…

Ольга молчала, с осторожной нежностью гладя меня по голове, на лицо ее набежала тень и она сделалась совсем грустной. И неожиданно для себя я вдруг понял, что она мне нравится. То есть я давно уже понял, что Ольга очень красива, но то отношение напоминало отстраненное эстетическое восхищение выразительным портретом или талантливой актрисой – а сейчас она мне нравилась именно как женщина. Причем нее после того, как без стеснения показала мне себя. Не из-за наших лихорадочных объятий и странного, молниеносного поцелуя. И не из-за угнанного ради меня грузовика. И даже не потому, что совершенно неожиданно она попросилась за меня замуж, утверждая, что я лучший из мужчин.

Нет, конечно – не из-за каждой детали по отдельности – из-за всех вместе. Благодаря моменту истины, возникшему между нами. Ведь именно в такие минуты раскрывается человек, который в обычном состоянии был тебе далеким и безразличным…

– Ты поезжай, – тихо попросил я, чувствуя, что еще чуть-чуть – и я не выдержу, сам попрошу поехать со мной, и покатится к черту вся моя жизнь, предмет гордости и покоя, и уверенности в завтрашнем дне.

– Сейчас поеду… – ответила Ольга. – Поеду уж. Иначе…

А сама не двигалась, продолжая меня гладить. Я приподнялся с ее колен и сел прямо, мгновенно почувствовав тошнотное головокружение и стараясь этого не выдать.

– Поеду! – с отчаянием повторила Ольга и порывисто встала. – Все, уезжаю…

– Спасибо тебе, – в который раз повторил я.

– Пока, Женя! – она сделала ко мне шаг и остановилась с отчаянным, мучительным выражением на лице. – Я… Я не буду целовать тебя на прощанье, потому что иначе… иначе уж точно не смогу уехать… Но представь себе, что я тебя поцеловала…

– Представляю, – я попытался улыбнуться.

– Очень крепко, не так как сейчас.

– Представил точно, – я уже почти не слышал своих слов сквозь туман, плывущий в голове.

– Я хочу, чтобы ты скорее поправился! И… И можно, я позвоню тебе, когда вернусь в город?…

– Конечно, – ответил я, из последних сил борясь с головокружением и даже не подумав, что она не знает моего телефона.

Фигура Ольги расплывалась в моих глазах. Она шагала к дороге по ромашковому полю, утопая в цветах выше колен…

– Оля!!! – прокричал я, ощущая, что какая-то часть моей жизни, неожиданно прорезавшейся и осознанной, уже навсегда покидает меня. – Оля…

– Что?… – раздалось сквозь ватную стену.

– Ты… Береги себя! – крикнул я, уже не уверенный, что она меня слышит.

Сверкнув голыми ногами, Ольга взобралась на насыпь и исчезла за машиной. Кровь опять горячо колотилась в ушах, «ЗИЛ» тронулся с места совершенно беззвучно, как в немом кино. Лишь несколько секунд спустя до меня донеслись два длинных гудка. Она еще помнила обо мне – женщина с тонкими руками, неимоверным усилием ведущая по разбитой вдрызг дороге тяжелую, как танк, машину… Рисковавшая ради меня, не сделавшего ей в жизни ни капельки добра. Женщина, которая предлагала мне себя и которую я отверг… И возможно, напрасно, хотя теперь уже было поздно жалеть.

Я сидел, закрыв глаза, снова погружаясь в лихорадочное полубытие. На дороге раздался шум – это пустой грузовик, подпрыгивая на ухабах, летел к лагерю за вечерней сменой. Через какое-то время он промчался обратно, уже на полевой стан. Я знал, что почти сразу же он вернется и снова поедет в лагерь, доставляя отработавших. И на нем будет ехать Катя… И Славка… И Вика, и Володя, и Костя… Все, кого я считал своими друзьями, с кем вкалывал до потери пульса, для которых пел около костра…

Отчаянная Ольга уже давно была в лагере, но мне вдруг захотелось чтоб грузовик с утренней сменой остановился около переезда. И мои друзья – если я им не вконец безразличен – выбрались из кузова, пусть даже шофер отказался бы ждать и им предстояло шагать дальше пешком…Чтоб они подошли ко мне, одиноко сидящему на грязных досках, и провели со мной последние минуты перед отъездом… Я бы мог, конечно, выползти на край платформы и помахать рукой. Но я знал, что моя одинокая фигура и так заметна с дороги. И если кто-то захочет…

Грузовик не заставил себя ждать. Весело пропылил по шоссе и скрылся за лесным поворотом. Я успел различить стоящих в кузове Катю и Славку, и еще рыжие волосы Вики взметнулись из-за борта, подхваченные ветром. Никто не думал стучать по кабине, останавливаться, бежать ко мне.

Меня не заметили, – успокоил себя я, словно это было так важно в моем нынешнем отчаянном положении. Думали, что я еще в лагере, и Геныч с Лавровым тоже не знали и ничего им не сказали. Но сейчас они все узнают. И снова заберутся в ту же машину и приедут ко мне. Должны приехать… Должны…

Должны – потому что иначе упадет и рухнет вся моя прежняя, надежная и проверенная система взглядов. Где дружба и товарищество, многажды воспетые мною же в песнях, превыше всего, и где попавшему в беду всегда протянут руку… И где…

Но ведь мне пришла на помощь Ольга, чего еще желать? Нет, Ольга – не в счет, это совсем другое, основанное на каком-то неосознанном внутреннем, личном порыве. А где та самая крепкая дружба, в которую я верил столько лет?

Прошло еще сколько-то времени, и вернувшийся из лагеря грузовик еще веселее прокатился облаком пыли и исчез за поворотом к полевому стану.

Никто не думал приезжать. Ни мой названный лучший друг. Ни та, ради которой я подставил руку под удар осколков, спасая ее и калеча себя…

Мне стало настолько пусто на душе, что я почувствовал: еще немного, и я в самом деле умру. Умру даже не от своей раздувшейся руки, а просто так – от тоски и одиночества, брошенный всеми на этой забытой платформе.

И в этот момент я заметил электричку. Она появилась совершенно незаметно, выползла зеленой гусеницей из-за далекого леса и медленно приближалась по огромному ромашковому лугу, раскинувшемуся около полотна.

Вот и все, – с облегчением и одновременно какой-то невнятной горечью подумал я. – Уезжаю. Спасен… И плевать на то, что никому до меня нет дела. На все плевать… и на всех…

* * *

Все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, – выстукивали под полом колеса электрички.

Все будет хорошо.

Я сидел на желтой исцарапанной скамейке в пустом вагоне, прижавшись лбом к оконному стеклу. Оно было гораздо прохладнее, чем Ольгино тело – но тем не менее его прикосновение не дарило мне ни покоя, ни облегчения…

И наконец, с внезапной и необратимой остротой, я понял, что зря отказался от Ольгиного предложения… Надо было ехать вместе с нею. Неважно даже, что может ожидать впереди – мне просто сейчас требовалось тепло. Тепло и участие, которое пролил бы на меня кто-нибудь извне – все равно кто: верный ли друг, или женщина, которой я не безразличен. Но я отказался от Ольги и был обречен на полное и абсолютное одиночество…

За окном медленно разворачивалась гора. Та самая, что виднелась от нашего лагеря. Он лежал где-то вдалеке, не видимый отсюда. Четыре палатки, костер, четырехугольная труба над кухней, столовая с длинным дощатым столом и свежими цветами в трехлитровых банках… Река, шумный перекат у острова, паром… Вечерняя дорога к ферме, и низкий гул доильного дизеля. Капли молока в серой пыли. Катя и Славка. И все остальные. Володя, Саша, другой Саша, Вика… Костя, Геныч, Тамара… И… Ольга…

Неужели все они были со мной всего три дня назад. Были, но больше никогда уже не будут?!

Я сидел, укачивая больную руку. Страшную, распухшую, с желтыми неузнаваемыми пальцами. А колеса перестукивались с прежней веселой беззаботностью.

Все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо…

Вагон подпрыгивал на стыках, ходил ходуном, раскачивался и дребезжал, как старая раскладушка.

Откуда-то появилась маленькая рыжая собачка. Неслышно ступая тонкими когтистыми лапками, подошла, встала в проходе и тревожно уставилась на меня своими большими, черными, пронзительно печальными глазами.

А, может, и не было никакой собачки… Просто бред мой принял новый образ?… Я даже не испугался, мне было абсолютно все равно.

Все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо, все-бу дет-хо ро-шо…

Сам я в это уже не верил.