![](/files/books/160/oblozhka-knigi-sredi-gien-i-drugie-povesti-377240.jpg)
Текст книги "Среди гиен и другие повести"
Автор книги: Виктор Шендерович
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Тут он сам понял: пора! И знак дал. И видят люди: волокут Теребунькину на палке железной гиену придушенную в жесткаче-ошейнике металлическом. Народ ахнул в предвкушении и не ошибся в надежде своей. К асфальту придавили ту гиену, и старик героический лично, с двух ударов, башку той собаке нерусской размозжил битой.
Телевидение, конечно, снимало, без этого какой смысл.
Труп гиены повезли через всю Москву в открытом лимузине, а Теребунькин, весь в цветах, впереди стоял, чисто Гагарин, ручкой москвичам делал. Труп бросили к памятнику маршалу Жукову на Манежной, где любимец народа лично провел молебен во спасение Отечества. Снял банк старик, талант не пропьешь!
К нему подбежал потом один запущенный графоман, просил тут же, у памятника, дать ему прочитать вслух поэму о победе над гиенами, – так Теребунькин его поцеловал, а поэму велел издать за свой счет!
Короче, праздник.
…Обезумевшие гиены двое суток пытались вырваться из города, но удалось это совсем немногим. Их давили машинами и добивали чем придется. Пара дюжин несчастных добрались до МКАДа, где их ждали сотрудники ГИБДД с табельным оружием.
Мало что в своей жизни они делали бесплатно, но мало что и с таким удовольствием.
Засим люди с повязками, пришедшие в зоопарк по душу тамошней гиены, отравили зачем-то леопарда и львицу – и чуть не линчевали сотрудницу, пытавшуюся остановить этот праздник свободы.
В общем, все прошло неплохо.
4
Через несколько дней жизнь снова начала входить в берега. В город вернулась полиция и занялась либералами.
Ибо вместо того, чтобы вместе со всем народом объединиться вокруг власти, спасшей Россию от африканского нашествия, зарыдать на широком плече администрации и найти нецелованное место на ее бывалой руке, – иуды продолжали требовать отставок и расследований, вбивали клин, бросали тень, катили бочку, сеяли ветер, раскачивали лодку и одновременно при этом пытались удить рыбку в мутной воде. Такие, сука, эквилибристы…
Только втуне все это! На второй день после расстрела последней африканской собаки в телевизоре явился князь-наместник, совершенно неотличимый от человека, и исполнил отличную речь. У нас тут, сказал, не Зимбабве! Приоритет, сказал, закона, а если что – европейские процедуры вплоть до огнеметов, ибо народ хочет стабильности. А на давление, сказал, не поддадимся. Только, сказал, еще хуже вам всем сделаем. И насчет отставки своей сказал совсем конкретно: даже не мечтайте.
На этих финальных словах наместник повернулся, приспустил штаны и показал задницу. И все увидели: человеческая задница! не гиенья ни разу!
Это был блестящий ход. В одну секунду сей начальник над кольцами московскими опроверг все инсинуации и посрамил врагов! ВЦИОМ специально замерил рейтинг до штанов и после: сказали, никакого сравнения.
Оппозиция, конечно, тоже хотела что-нибудь показать по телевизору, – но, во-первых, зададим себе вопрос: кто они такие и кого представляют? А во-вторых, в специзоляторе и телевизора нет, так что не о чем и говорить.
Хорошая, короче, вышла дискуссия, самое то, что надо в наших краях. Заряд оптимизма получил, заднице начальственной порадовался – и за работу! А вот это вот все бесконечное бла-бла-бла… Вы что, хотите как в Париже?
Насчет же ответственности перед народом – выводы из августовской истории с гиенами были сделаны, конечно, самые решительные. Из Тувы на воздушном шаре вернулся в реальность солнцеликий – и сразу последовали серьезные кадровые перестановки!
Глава Следственного комитета был уволен с формулировкой о неполном служебном соответствии, в связи с чем назначен Генеральным прокурором. Генеральный же прокурор – с позором переброшен в МВД, на место ментовского генерала с лампасами шириной в Нил, отправленного в ссылку в думский Комитет по законодательству, бывший глава которого, в свою очередь, возглавил Следственный комитет!
Таким образом в России случилось полное обновление внутренней политики, и солнцеликий опять всех переиграл.
Эпилог
Гиен в Москве больше не было. Иногда даже казалось: не почудилось ли?
Один только умник решил срубить куш на масках с африканскими тварями – их покупали для прикола, пока одного шутника в Кузьминках не завалили из помпового ружья.
А в остальном – к середине октября наладилась в городе вполне человеческая жизнь. Гордей с Матвеем, партнеры по бизнесу и друганы по жизни, вернулись из своих теплых краев – Гордей с Сардинки, Матвей с Лазурки.
Обычно они возвращались чуть раньше, но когда началась вся эта муть с гиенами, решили: нафиг-нафиг – и остались еще на пару недель. Немного стремались, конечно, потому что бизнес был завязан на ментов, а ментов трясло не по-детски, но все обошлось. Даже новые контакты появились на Охотном Ряду, запас карман не тянет.
Плюс к тому, лысоватый в голубом костюме, сидевший в тот день за соседним столиком, оказался конкретно из комитета по налогам, а они давно хотели продвинуть одну бумажку на пять лямов. Удачно выбрать столик тоже надо уметь!
Лиана эта (которая ни фига не Лиана, конечно) прокочевала со своими губами по всей Малой Бронной – сама и наживка, и леска, и крючок. Гиены немного подпортили ей сезон, но папик, которого должно было хватить до зимы, нашелся и был технично вынут из прикормленной московской запруды, так что все у Лианы оки-доки, не волновайтесь.
Охранник Янбаев, сдуру доставший гиену электорошокером, неделю потом, сидя в СИЗО, слушал по ночам вой и хохот, в которых чудился ему голос старшего следователя Порева, а потом спятил и завыл сам. Поняв, что толку со спятившего чуть, а урок усвоен, Янбаева отпустили, легко оштрафовав.
Дизайнер Петя Штапуро получил из администрации заказ на новый логотип для зоопарка – и нарисовал им, по приколу, гиену. Чисто посмотреть, что будет. В мэрии сказали, что Петя, конечно, поехал кукухой, но они его все равно любят. Сошлись на марабу, а гиену Петя выложил в инстаграм и собрал десять тысяч лайков и такие комменты, что усохнуть.
Анечка Заболотная уехала в Прагу и работает там тоже официанткой, а учится в универе на психолога. Гордость мешает ей, конечно, и в Праге, но гораздо меньше, чем по месту рождения.
Судья, пытавшаяся покусать осужденного блогера, продолжает работать бубнилкой в Пресненском суде на Зоологической улице. Прошла курс лечения, снята с острой фазы и уже не хохочет, раздавая сроки, да и на гиену после пластики не похожа совсем.
Одна беда – мантию не берет никакая химчистка, пропахла мантия насмерть, воняет тварью. И снять ее не получается: заело молнию. Так в мантии и приезжает домой, и спать в ней ложится, но не раньше, чем полает и похохочет. Дома можно.
А Подсосенкова этого, у которого жену загрызли у Абая, я, поверите ли, видел недавно своими глазами: стоял старик с плакатиком самодельным у дверей администрации, на Китай-городе…
Вид тот еще. Потрясывает его – то ли пьет сильно, то ли дрянью обкормили в дурке. Взглядом прохожих ловит, заговорить пытается. Все хочет, чтобы прочитали они его листок рукописный, как будто другой заботы у людей нет, про чужие беды читать! А он понять того не может и все сует им под нос это свое «требую справедливости».
Одной рукой сует, а другой-то считай и нет. Голова трясется, и брови кустами, как у Льва Толстого, смех.
Менты рядом стояли и не трогали его – видать, привыкли. Или команды не было, не знаю. Я в аптеку на Ильинку шел, потом в магазин, потом встреча еще была какая-то, не помню, обратно шел – уже смеркалось, а он все стоял со своим плакатиком, нарушая общественный порядок и мешая проходу граждан…
Да и фиг с ним, с калекой, есть о чем говорить-то.
Москва, главное, все хорошеет! Чистый карбункул, а не город. Каршеринг, бутики, авторская кухня, лаундж-бары, лакшери-стайл… До хера всего интересного! И патрули кругом вежливые, человеческие, не едят никого.
Ну, то есть не то чтобы совсем никого… Тут уж как повезет, конечно.
Главное – не смотреть им пристально в глаза, не нервировать.
сентябрь 2019 года
Повести прежних лет
Схевенинген
Повесть
Петру Вайлю, навсегда
Олег, Оля и Милька
– Боже мой! – сказала мама и крепко сжала Милькину руку. Он споткнулся, пытаясь оглянуться на ходу, но мамина ладонь мягкой шорой встала у щеки, заслонив от ужаса.
– Черт возьми, – пробормотал отец и все-таки обернулся.
Женщина бросалась к идущим вдоль моря, как только что бросилась к ним. Она что-то спрашивала и отмеряла ладонью рост. Это был рост Мильки, чуть-чуть повыше, и хотя Олег видел сына секунду назад, он инстинктивно глянул в его сторону снова.
Милька стоял рядом – в блещущем свете закатного солнца, бившем из-под декоративной тучки, стоял маленький, испуганный, живой. Все было в порядке, и только женщина в темном до колен платье выкрикивала имя своего сына, и бросалась к людям, идущим вдоль берега, и о чем-то умоляла их, отмеряя в воздухе рост мальчика, которого не было нигде.
Люди останавливались, рывками оглядывали пейзаж, растерянно разводили руками, шли дальше; через несколько шагов снова останавливались, смотрели, качали головами… Но что можно было сделать?
Олег отвернулся.
– Пошли. – Он тихонько провел пальцем по лопатке жены. – Идем.
– Ужас, – сказала Оля через несколько секунд.
Они шли к молу вдоль радостной кромки прибоя, как шли полминуты назад, но мир уже рухнул за их спинами и дышал теперь в затылки смертным холодом.
– Может, еще найдется, – сказал отец маме, и мальчик понял: это было сказано для него.
– Да, может быть, играет где-то с мальчишками, – сказала мама плоским голосом. Ее рука твердо лежала на плече, уводила прочь.
Над молом, то зависая, то ныряя и выходя из пике, с треском скакал воздушный змей, и мальчишки чеканили мячик. Длинные тени нарезали пляж, на котором не изменилось почти ничего.
Освежив пропотевшее побережье, бриз обернулся бухающим о камни штормом – с убегающей пенкой волны и киношным разлетом брызг в контражуре солнца; бриз выманил на променад обитателей курортного городка. Сняв туфли и закатав брючины, они вышли пройтись перед ужином, до мола и обратно, догоняя собственные косые тени… Теряя силу, вода омывала лодыжки и уходила в море, легким росчерком меняя сюжеты на песке.
В одну секунду все это стало блестящей оберткой ужаса.
Из воздуха разом выкачали счастье, которым был наполнен этот вечер, – и как глупо и странно было теперь идти к этому молу! Молча упереться в гору камней и побрести назад… Беда легла на берег Схевенингена, и нельзя было сделать вид, что ее нет. Но отец попытался.
– Пойдем в «Пианину», – сказал он. – По соку, да?
«Пианиной» было маленькое кафе «Royal» на улочке за церковью, они ходили туда покупать улитки с изюмом и пить шоколад. Быстро отомкнув ларчик папиной шутки, Милька смеялся в первый раз до коликов и потом всякий раз всхрюкивал, наслаждаясь фокуснической подменой, дурацким женским родом папиной «пианины», окончательно превращавшим короля в толстую тетку…
Но сейчас любимая шутка оцарапала душу: Милька в секунду разгадал папину хитрость.
Отец вышагивал прочь от моря. Сухой песок поскрипывал под ступнями.
– Я сейчас, – услышала Оля, и ее ладонь ощутила пустоту. И током, впрок, пронизал безумный страх оттого, что Милька сам теперь решает, когда выскользнуть из ее руки. И ничего нельзя было сделать с этим, только молиться.
Оля молилась несколько раз в жизни – своими словами прося кого-то, чтобы все было хорошо. В адресата она не верила, но были минуты, когда ничего другого не оставалось.
Мальчик бежал обратно к морю, по пояс в котором, разгребая руками серые массы волн, тяжело ходила женщина. Она звала сына, но имя тонуло в гуле шторма. Толпа на берегу густела, и конная полиция уже спешивалась неподалеку.
Полицейские что-то кричали женщине в волнах, говорили в рацию, опрашивали зевак. Какой-то серфингист, в черной полуспущенной коже комбинезона, указывал свободной рукой в сторону мола. Женщина в набрякшей одежде вышла из волн и без сил опустилась на линии прибоя. И Олег обмер, потому что узнал ее.
Этим утром они переезжали в другую гостиницу. Милька, груженный своим рюкзачком, катил мяч по горбатой дорожке вдоль домов – и наткнулся-таки на людей. Женщина, ловко выставив руку, спружинила столкновение.
– Сорри! – крикнул Олег и добавил по другому адресу: – Милька, получишь по шее!
Женщина улыбнулась, растянув кожу на скуластом лице, и показала большой палец: все в порядке. До смешного похожий на нее мальчишка – та же веснушчатая порода, длинная кость и скулы – метнулся вбок и догнал ускакавший мячик. Ловко развернувшись, в одно касание, он отпасовал его Мильке, но тот ударился о столбик ограды и снова ускакал прочь. Теперь уже женщина крикнула что-то укоризненное своему сыну, а Олег симметричным движением показал большой палец – и все рассмеялись.
Сейчас, в набухшем водой платье, она сидела на линии прибоя и невидящим взглядом обводила стоящих вокруг. Олег еще раз обшарил взглядом пляж: глаза уже знали, кого искать. Но долговязого мальчишки не было нигде.
Оля молча ткнулась лицом в мужнино плечо.
Милька тоже узнал женщину и стоял теперь, словно окаменев, но чувства разом впечатывали все: огненный порез заката под тучкой, резкий крик чайки, женщину на песке, сморщенный, полоскаемый прибоем подол ее платья, полицейского, буквы на шевроне, равнодушный взгляд коня, повернувшего голову к морю, бурчащий чужим языком звук рации… Новый крик чайки закольцевал растянувшееся мгновение.
– Идем, – услышал он над собою. – Мы не можем помочь, Милька. Не надо смотреть. Идем.
Шторм утих почти мгновенно, и море мерно покачивалось теперь за широкой полосой пляжа. Свет еще разливался по побережью – ровный, прощальный свет.
– Ничего они не вернут, – сказал Олег, вороша вилкой листья салата.
– Ну и черт с ними, – сказала Оля. – Забыли.
– Ага, забыли… – Олег подцепил тушку креветки. – Пятьсот евро, и день отдыха насмарку!
– Я тебя научу. – Оля отпилила сантиметровый кусочек спаржи. – Берешь плохую мысль, запаковываешь и несешь на почту. И посылаешь. А сам живешь.
– И не вспоминаю про пятьсот евро?
Оля рассмеялась.
– Про пятьсот! – мрачно напомнил Олег и, растопырив пятерню, значительно повел бровями. Он валял дурака, но зол был на самом деле.
Обещанный отель на берегу моря обернулся каморкой с подтекающим унитазом, стойким запахом хлорки и видом на задний двор другого отеля. Прозлившись целый день и дважды поссорившись, они все-таки переехали наутро в другую гостиницу, и злился Олег больше всего на собственную скупость – не надо было заселяться в этот клоповник, не пропал бы день.
– За нас, жадных склеротиков! – Оля приподняла широкий бокал, в котором, как море, покачивалось красное вино, и наклонила его к мужу. Он тоже приподнял бокал и отглотнул немного. Вино было терпким и душистым, и примиряло со всем, что есть.
– Ладно, – сказал он. – Иду на почту, отправляю посылку.
– Вот и отлично.
– Потом возвращаюсь в Москву, иду в агентство и душу эту гадину голыми руками.
– Ну все, хватит!
Мгновенно постарев, как всегда в минуты разлада, Оля теперь отрешенно глядела куда-то вбок. Опять он не уловил перемены ветра в ее душе… Этот ветер менялся без объявления, и все метеослужбы мира не смогли бы тут ничего предсказать.
– Хорошо, тогда убью этого, – Олег кивнул на скрипача. Наглец, обосновавшись между ресторанами, уже полчаса пилил мимо нот и брал измором, не щадя ни один народ, – цыганочка, соле мио, розамунда…
Снять напряжение не удалось. Олег устало выдохнул, бумкнув губами, – и натолкнулся на глаза сына.
Милька сидел в отдалении, кутаясь в куртку. Отдернув взгляд, он принялся ковырять пальцем песчаный холмик перед собою. Олег окликнул его, но Милька словно не расслышал, а только еще тщательнее занялся холмиком.
– Ты не замерз, крыскин? – спросила мама.
Милька молча помотал головой.
– Он у нас не из дерева, – заметил Олег после паузы, и Оля наконец повернула к нему печальные умные глаза.
– В кого бы это?
Запах мяса ударил в ноздри за секунду до того, как у стола возник официант в фирменном черном фартуке и красной косынке.
– Отлично! – воскликнул Олег с преувеличенной радостью в голосе. – Милька, давай к нам!
Но Милька снова помотал головой.
Фигура мальчишки стояла у него перед глазами: как тот паснул мячик и как присел потом, смущенный срезкой, скривив смешную рожицу. И как рассмеялся отец вместе с той женщиной…
А вечером отец уводил их прочь, как будто все это его не касалось. И они с мамой начали обсуждать, идти ли в номер или сразу ужинать, и в какой ресторан, и папа сказал: давай ударим по мясу. И вдруг обнял маму, и ее рука на плече мальчика обмякла. И уже родители шли вдвоем, а Милька брел сзади…
В ресторане они сели так, чтобы Милька оказался спиной к молу, и это тоже было специально. Мама спросила, какой салат он будет, и Милька сказал: мне все равно. Хорошо, сказала мама, возьмем один с креветками, один со спаржей, а там посмотрим, да? Мне все равно, повторил Милька.
А когда папа опять заговорил про эти пятьсот евро, что-то непосильное сдавило Милькино горло. «Я поброжу, ладно?» – сказали его губы. «Только куртку надень».
Он выбрался из-за стола и побрел по песку.
Ослепительная полоса солнца, покачиваясь на волнах, уходила к горизонту. Море, проглотившее мальчика, тоже делало вид, что ничего не случилось. Милька исподволь оглянулся.
Официант в красной косынке, чуть наклонившись, наливал вино в бокал отцу. Жизнь как ни в чем не бывало текла сквозь побережье под ровным светом уходящего солнца; музыкант, отчаянно фальшивя, пилил на скрипке, и смуглый маленький человечек с вязанкой коротких роз бродил вдоль столиков, беря кавалеров на слабо.
Потом подул ветер, принеся с собою запах какой-то травы, прибежал и ткнулся в Милькину шею влажным носом игручий сеттер – и тут же отбежал на окрик хозяина. На сеттера Милька не обиделся – он ведь ничего не знал про утонувшего мальчика…
Солнце погружалось в море, и Мильке вдруг стало страшно, что сейчас совсем стемнеет – как будто, пока был свет, все еще могло закончиться хорошо.
Он знал, что когда-нибудь умрет, но это «когда-нибудь» не имело отношения к тому дню, в котором он просыпался. То, что это может произойти вот так, вдруг, поразило его. А еще поразило, что в мире ничего не изменится. Наяривал круги пестрый воздушный змей, и сеттер носился по пляжу, и все смеялись. И, в сговоре со всеми, папа с мамой чокались бокалами с красным вином…
Милькино сердце отяжелело. Он решил, что не будет с ними ужинать, а когда спросят почему, ответит: не хочу, и никто его не заставит. А потом ляжет в постель голодный и будет гордо молчать, глядя в потолок. И вдруг он увидел, что отец смотрит на него, и испуганно отдернул глаза и начал ковырять пальцем песчаный холмик.
– Милька! – услышал он, но сделал вид, что не услышал.
– Ты не замерз, крыскин? – ласково спросила мама.
И Милька молча помотал головой, стараясь не заплакать.
Черноволосый красавец-официант появился в проходе с дымящимися кусками мяса и, ловко обогнув вошедшую пару, устремился к родителям. А пара, чуть помедлив, выбрала столик. Мужчина отодвинул кресло, она села – и вдруг он склонился к ней, и женщина запрокинула лицо навстречу его губам…
Ингрид и МаркоОна откликалась на него мгновенно и глубоко – в уличном муравейнике, в кафе, в лифте… Был ли в этот момент в лифте кто-нибудь еще, значения не имело. Он любил проверять свою власть над нею: в самый неподходящий момент мог провести пальцем по полоске плоского живота над джинсами, и готово дело – она закрывала глаза и подавалась к нему.
Он был крупный красивый хищник и мог позволить себе выбирать добычу – это была вторая забава его жизни. Первой была живопись: Марко давно и удачно промышлял на этих просторах. Впрочем, удача – объяснение для простаков; Марко просто знал, что будет в цене завтра. В юности он рисовал сам, но вкуса оказалось больше, чем таланта, и в гору его повели работы приятеля. Редкий разгильдяй, тот малевал картинки для блошиного рынка – и Марко первый разглядел в них то, что потом стало «трендом».
Он любил клеить местных студенток и досужих туристок – в галереях, насованных, как соты, в ульи старых амстердамских домов. Любил вылавливать их у полотен, быстро обматывать легчайшей паутиной разговора и уволакивать в свою мастерскую, где, кроме подлинного Магритта и кучи забавного барахла, имелся старый диван, таивший в себе неповторимое умение проламываться посреди процесса, – что придавало штатному коитусу характер неповторимой страсти.
В сущности, это уже давно было привычкой, а не счастьем, но весенний воздух Амстердама брал свое.
В тот день, шарфик на пиджак, он вел по первому апрельскому солнышку две стройные ножки с попкой. К оным прилагался пухлый, громко смеявшийся ротик. Ротик потребовал мохито, и они зашли в бар на Кайзерграхт. Марко взял мохито и обреченно сел рядом. Ротик пил и без умолку щебетал – и Марко вдруг ясно почувствовал, что ничего этого не хочет. Ни ножек, ни попки, ни тем более ротика с щебетом.
А хочет, чтобы эта дура исчезла вместе со своим зеленым пойлом, а рядом с ним за столиком – не этим, выбранным подальше от глаз, а снаружи, над лодкой возле моста, – сидела женщина, которую бы он любил. И чтобы она смотрела на канал, и блики играли на прекрасном лице, а он смотрел бы на нее. И чтобы они молчали, и было хорошо.
Он даже увидел все это в виде холста – канал, велосипеды, прицепленные к ограде, двое за столиком, блики на женском лице… Пожалуй, это мог быть неизвестный Сислей.
Но Марко никого не любил, и его тоже никто. С тех пор как адвокаты вытащили его, немного контуженного, из-под развалин первого брака, он не позволял никому и близко подходить к той черте, за которой женщина вправе требовать чего-либо, кроме презерватива до и душа после. Ни одна из тех, кто побывал в мастерской, не переступила порог его квартиры. Статус отношений он не подчеркивал, но содержал в строгости.
– Слушай, – сказал он. – Ты допила?
– Невтерпеж, да? – сказал ротик и громко рассмеялся.
Его губы сложились, чтобы сказать «пошла вон», но он успел отредактировать текст.
– Что-о?
– Пошла вон, – все-таки сказал он.
– Дурак, – сказала хозяйка попки. И всосав с донышка остаток мохито, с грохотом встала. – Дурак! – объявила она на весь бар. И вышла.
Марко аккуратно допил свой эспрессо, невозмутимо рассмотрел рисунок на чашечке и уместил ее точно во впадинке блюдца. Затем аккуратно протер салфеткой кофейный след и положил салфетку в пепельницу. И только тогда поднял глаза.
На него уже не смотрели. В баре ничего не изменилось – лишь детина у двери оставил в покое игральный автомат и вышел поглядеть вослед ногам с попкой.
И только официантка за стойкой смотрела на Марко во все свои серые глаза. Пойманная с поличным, девушка не отдернула этих теплых глаз, а улыбнулась и развела руками, извиняясь – то ли за собственный внимательный взгляд, то ли, от имени всех баб, за эту дуру… И он усмехнулся и тоже развел руками: мол, бывает.
Тут уже она отвела глаза – и с той же тщательностью, с какой он оттирал кофейное пятно, начала драить пивной кран. А он все смотрел на нее. Потом оставил на столике деньги и вышел. И, выходя, обернулся. Снова пойманная с поличным, официантка рассмеялась и качнула головой.
Марко махнул ей рукой и завернул за угол.
Он прошелся вдоль каналов, радуясь свободе. В мастерской с наслаждением рухнул в продавленное кресло и несколько минут сидел так, осматривая новыми глазами свой сексуальный бункер. Он давно тут не был один – и вдруг рассмеялся, сообразив это. Если перевесить доски с офортами на потолок, подумал Марко, то днем можно будет рассматривать серию прямо из кресла, закинув голову: свет падает правильно…
Он закинул голову и пару минут рассматривал потолок. Обнаружил трещинку в углу. Встал и трещинку рассмотрел. Зашел на кухню, взял с блюдца крекер, сжевал его, запил водой из чайника. Постоял немного, вышел из мастерской – и пошел обратно в тот бар.
Она увидела его сразу и замерла с пустой чашкой в руке, и кипяток несколько секунд бил из аппарата в поддон. Мимо того же кретина у автомата Марко прошел к стойке и, чувствуя лопатками его взгляд, сел и попросил кофе.
– Эспрессо? – спросила она.
– Все равно, – ответил он, и официантка залилась краской и отвернулась.
Тонкий профиль, нежная склоненная шея под мальчиковой стрижкой. Марко опустил голову, чтобы сглотнуть волнение незаметно. Посмотрел на ее пальцы, увидел обручальное кольцо. Девушка поставила кофе и быстро глянула на него внимательными глазами, и Марко подумал: нет, не показалось.
– Дурак вернулся, – сказал он заготовленную фразу.
И она рассмеялась легким смехом и закрыла лицо руками.
Потом, когда они бережно перебирали по минутам тот день, Ингрид говорила: именно в ту секунду она поняла, что пропала. Или – нашлась…
В глазах у незнакомца стояла печаль. Большой, уверенный в себе самец, он прокладывал дорогу к ее нутру совершенно неотвратимо, но не было в нем мужского деревянного хамства, от которого Ингрид каменела и переставала быть женщиной.