Текст книги "Владимир Храбрый. Герой Куликовской битвы"
Автор книги: Виктор Поротников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава девятая. Мамай
Разочаровавшись во всесилии Ольгерда, Михаил Александрович обратил свой взор на юг. Едва растаял снег, как он устремился в донские степи к юртам Мамаевой Орды.
К тому времени темник Мамай, по сути дела, стал полновластным хозяином Золотой Орды, хотя в Сарае сидел царевич Тулунбек, пришедший из Синей Орды. Захватить Сарай Мамаю никак не удавалось, так как ему приходилось постоянно метаться со своим буйным конным войском между Кавказом и Доном, а также наведываться в Крым, повсюду подавляя мятежи кочевой знати, которая не желала платить налоги и сражаться под знаменами часто сменяющихся ханов.
Этот период кровавых междоусобиц и грызни за ханский трон тянется уже второй десяток лет. Уже не осталось никого из потомков великого хана Узбека, погибли в этой замятне и все боковые отпрыски Батыева рода по мужской линии. Ныне за трон Золотой Орды сражаются друг с другом царевичи из Синей Орды или же совсем безродные выскочки, имеющие за спиной хоть какую-то военную силу.
Мамай особо и не рвался в Сарай, поскольку его конному воинству было тесно на городских улицах и на пыльных площадях, забитых торговцами всех мастей. Мамай облюбовал для себя излучину Дона, в этом месте проходит торговый путь с Волги к Азовскому морю и на Кавказ. Здесь Мамай обычно проводил зиму со своими туменами, обозами и стадами. Летом ставка Мамая находилась либо на Кубани, либо в устье Дона.
Мамай повсюду возил за собой Мухаммеда-Булака, рожденного ханской наложницей от внучатого племянника Узбека. Объявив великим ханом Мухаммеда-Булака, Мамай управлял Золотой Ордой от его имени. Мамая нисколько не смущало то, что ханский трон в Сарае занимает Тулунбек, перед этим изгнавший своего предшественника Хасана. Мамай был уверен, что Тулунбек долго не усидит на троне, поскольку большого войска у него нет и он полностью зависит от походных эмиров. Тулунбек издает свои указы и облагает податями население Сарая, однако все степные улусы покорны воле Мамая, имеющего несметное войско.
Перед тем как провозгласить великим ханом Мухаммеда-Булака, Мамай приказал своим нукерам зарезать Абдуллаха, другого своего ставленника, который вдруг пожелал выйти из-под его опеки. Слуги Мамая, убив Абдуллаха, распространили слух о том, будто молодой хан скончался от порчи, насланной на него врагами. Абдуллаху не было и тридцати лет, когда он расстался с жизнью.
Вместе с Михаилом Александровичем в ставку Мамая приехал и Прокл Иванович, который после отступления Ольгерда от стен Москвы оказался в отчаянном положении. Надежды Прокла Ивановича на то, что Ольгерд разобьет московского князя и вернет ему галицкий удел, пошли прахом. Проклу Ивановичу волей-неволей пришлось поступить на службу к Михаилу Александровичу, который сумел в очередной раз захватить тверской стол.
Вручив свои дары Мамаю, Михаил Александрович стал выпрашивать для себя ярлык на великое владимирское княжение. При этом из уст Михаила Александровича так и сыпались обвинения в адрес московского князя. Мол, совсем обнаглел князь Дмитрий, ибо дань в Орду он не отсылает, обнес Москву каменными стенами, князей соседних родовых уделов лишает, литовскому князю вечного мира не дал, а союзникам Ольгердовым мечом грозит.
«Меня князь Дмитрий пригласил в Москву на переговоры, кои завершились тем, что я вместе с боярами своими в темнице оказался!» – с негодованием добавил Михаил Александрович.
Упомянул тверской князь и о том, что из неволи ему удалось выйти лишь благодаря вмешательству Мамаевых послов, прибывших в Москву.
Мамай внимал Михаилу Александровичу с благосклонной миной на своем скуластом плосконосом лице. Узкие черные глаза Мамая внимательно вглядывались в статного и красивого тверского князя. Было видно, что кланяться Михаил Александрович не любит и выпрашивать подачки не привык. Неприятно ему находиться в татарском становище в качестве просителя, и пошел он на это единственно из лютой ненависти к московскому князю.
– А ты о чем хочешь просить меня? – обратился Мамай к Проклу Ивановичу, стоящему рядом с тверским князем со смиренно прижатыми к груди ладонями. – Ты князь или боярин?
Аудиенция происходила в просторной юрте из белого войлока. Мамай восседал на небольшом возвышении, сложив ноги калачиком. На нем был роскошный шелковый халат с яркими разноцветными узорами, с широкими рукавами до локтя. Его гладко выбритая голова была покрыта круглой шапочкой темно-красного цвета. На шее у Мамая висело ожерелье из драгоценных камней, пальцы его были унизаны золотыми перстнями. За широким поясом Мамая торчал кинжал.
Посреди юрты были сложены подарки, привезенные двумя князьями-просителями с целью расположить к себе всесильного золотоордынского темника. Тут были связки куньих, лисьих и беличьих мехов, добротно сработанная стальная кольчуга, украшения из серебра и речного жемчуга, чеканные блюда и чаши, ларцы с серебряными монетами.
Узкоглазые приближенные Мамая сидели вдоль закругленных стен шатра, упираясь спинами в легкие каркасы из сколоченных крест-накрест длинных реек. Эти каркасы и изогнутые тонкие жерди, установленные по кругу, являлись основанием степного жилища, на которое укладывался войлочный покров.
Когда кривоногий толмач в стеганом чапане заговорил с Проклом Ивановичем, переведя ему на русский вопросы Мамая, то у того от растерянности поначалу отнялся язык. Михаил Александрович сердито зыркнул на Прокла Ивановича, мол, не стой истуканом, отвечай Мамаю! Иначе нам обоим не поздоровится!
– Я состою в свойстве с князем Дмитрием, государь, – промолвил Прокл Иванович, не смея поднять глаза на Мамая. – Моя родная сестра была замужем за родным дядей Дмитрия, который умер от чумы лет пятнадцать назад. Сестра моя жива и поныне. Она и сын ее Владимир пользуются благосклонностью Дмитрия. Меня же Дмитрий лишил стола галицкого, хотя удел сей мне достался по родовому праву. – Прокл Иванович облизал пересохшие от волнения губы и продолжил, по-прежнему глядя себе под ноги: – Прибыл я сюда, светлый хан, дабы рассказать тебе о беззакониях, творимых московским князем. И еще хочу получить из рук твоих ярлык на владение Галичем Мерским.
Темные раскосые глаза Мамая метнулись в одну сторону, потом в другую, словно быстрые молнии; по лицам своих мурз и эмиров Мамай видел, что все они единодушно стоят за то, чтобы осадить зарвавшегося князя Дмитрия, отнять у него владимирский стол.
– Будешь ли ты исправно доставлять дань в мою ставку, коль я вручу тебе Белое владимирское княжение? – Мамай взглянул на Михаила Александровича. Услышав из уст тверского князя утвердительный ответ, Мамай милостиво добавил: – Ты мне по сердцу, Михайло-князь, дам тебе ярлык на великий стол. Будешь первым князем на Руси! Сможешь посчитаться с Дмитрием за все свои обиды.
Михаил Александрович отвесил поклон Мамаю.
Прокл Иванович от радости упал на колени, уткнувшись лбом в мягкий ворсистый ковер, когда толмач объявил ему волю Мамая.
– Получишь и ты, князь, ярлык на владение Галичем, – сказал низкорослый толмач.
Глава десятая. Сары-Ходжа
Михаил Александрович возвратился домой в сопровождении ордынского посла. Этим послом стал эмир Сары-Ходжа, входивший в ближайшее окружение темника Мамая. Сары-Ходжа был коварен и изворотлив. Прежде чем сблизиться с Мамаем, он успел послужить нескольким золотоордынским ханам и даже поспособствовал убийству двоих из них. Кровавая неразбериха вокруг ханского трона в Сарае вынудила Сары-Ходжу примкнуть к Мамаю, могущество которого стремительно возрастало.
Сары-Ходжа владел обширными пастбищами в междуречье Дона и Волги, на которых паслись несметные стада скота и табуны лошадей. В подвластный Сары-Ходже улус входило больше двадцати кочевий, которые могли выставить около десяти тысяч всадников. Мамай доверял Сары-Ходже многие важные дела, в том числе и посольские поручения.
Отправляя Сары-Ходжу на Русь вместе с тверским князем, Мамай велел ему взять с собой отряд конницы, дабы защитить Михаила Александровича от возможных враждебных действий со стороны московского князя. На этом же настаивал и сам Михаил Александрович, не забывший, как московляне применяли ратную силу в споре с суздальскими князьями за владимирский стол. Мамай уполномочил Сары-Ходжу присутствовать при обряде восхождения Михаила Александровича на великое княжение Владимирское, дабы все было честь по чести. Сары-Ходжа должен был проследить, чтобы все прочие князья присягнули новому великому князю. И прежде всего это был должен сделать московский князь.
Добравшись до Твери, Сары-Ходжа первым делом известил Дмитрия Московского, что ему надлежит прибыть во Владимир и склонить голову перед Михаилом Александровичем, получившим ярлык из рук Мамая. Приглашались во Владимир и остальные русские князья.
Прознав о приготовлениях Михаила Александровича к восшествию на владимирский стол, Дмитрий повелел боярам, купцам и черным людям по всем градам, зависимым от Москвы, целовать крест на верность ему, князю московскому. Дмитрий бросил клич для сбора рати, дабы не допустить Михаила Александровича и людей его во Владимир.
Ордынский гонец, вернувшийся из Москвы, привез Сары-Ходже горделивый ответ Дмитрия: «К ярлыку не поеду, Михаила на княжение Владимирское не пущу, а тебе, посол, путь свободен. Езжай, куда хочешь!»
Грозные слова Дмитрия были подкреплены выступлением московской рати, вставшей заслоном на нерльском водном пути. Это была самая удобная дорога из Твери до Владимира. Близ Переяславля-Залесского находился волок, по которому можно было перетащить суда из Нерли Волжской в Нерль Клязьменскую. На этом волоке московские полки и разбили свой стан.
Раздосадованный Михаил Александрович, поняв, что во Владимир ему не пробиться, ринулся с войском на Бежецк, где сидел наместник московского князя. Бежецк и волости вокруг него лежали в верховьях реки Мологи к северу от Тверского княжества.
Сары-Ходжа отправился в Москву, желая своими глазами узреть ее каменные стены и молодого князя Дмитрия, осмелившегося открыто воспротивиться воле Мамая. Прежде такого никогда не бывало, чтобы кто-то из русских князей посмел на равных разговаривать с Ордой!
* * *
– Ты чего с застолья ушел, брат? – Дмитрий взирал на Владимира, прислонившись плечом к массивной дубовой колонне, подпиравшей потолочную балку. – Иль тебе разносолы мои не по вкусу?
Сидевший на скамье Владимир ответил, не глядя на Дмитрия:
– Надоело мне смотреть, как ты стелешься и заискиваешь перед послом Мамаевым. Ты ведь великий князь, а не холоп! Противно мне стало, брат, слушать твои угодливые речи, вот я и ушел с пира. Не кланялся я татарам допреж – и впредь не стану им кланяться! А ты давай умасливай Сары-Ходжу, вейся вьюном перед ним, расточай ему похвалы, может, он и замолвит за тебя словечко перед Мамаем. – Владимир криво усмехнулся.
– Та-ак, вот оно в чем дело! – проговорил Дмитрий, отделившись от колонны и прохаживаясь по светлице от стены до стены. Его голос зазвучал с насмешливо-язвительными нотками. – Братанич мой брезгует сидеть за одним столом с татарскими вельможами, а мое гостеприимство он резко осуждает. По-твоему, мне не следовало Сары-Ходжу и на порог пускать, так, что ли?
– Не нужно перегибать палку, брат, рассыпаясь в любезностях перед Мамаевыми послами, – раздраженно произнес Владимир. – Сары-Ходжа не просто так к тебе приехал, он хочет, чтобы ты склонил голову перед тверским князем, в руках у которого ныне ханский ярлык. Ты проявил твердость, преградив путь Михаилу Александровичу во Владимир. Так будь же и в общении с Сары-Ходжой столь же неприступен, брат. – У Владимира вырвался досадливый жест. – Чего ты обхаживаешь Сары-Ходжу, как девицу красную! Чего ты гнешься перед ним, как ива на ветру! Ей-богу, смотреть противно!
– Ты просто дальше своего носа не видишь, братец, – с тяжелым вздохом проговорил Дмитрий, опустившись на скамью рядом с Владимиром. – Это с тверским князем я могу не церемониться, ибо знаю, что воинство у него невелико. За Мамаем же стоит силища грозная! Доводить дело до войны с Ордой пока еще рано, брат. Сначала нужно Тверь покорить и разбить Ольгерда. Ведь эти два злыдня могут выгадать время и ударить мне в спину. Потому-то я и принимаю в своем тереме Сары-Ходжу как дорогого гостя. Потому и улыбаюсь ему льстиво, так как надеюсь с его помощью отнять ханский ярлык у Михаила Александровича. Смекаешь, братец? – Дмитрий слегка толкнул своим плечом крепкое плечо Владимира.
– А, по-моему, брат, Василий Вельяминов дал тебе верный совет: взять в заложники Сары-Ходжу и всю его свиту, – заметил Владимир после недолгой паузы. – При таком раскладе Мамай не станет с тобой воевать, покуда не вызволит из плена своих послов. Ты мог бы, пользуясь этим, покончить с тверским князем.
– Тысяцкий, когда во хмелю, имеет привычку говорить не думая, – сказал на это Дмитрий, взъерошив пятерней свои густые вьющиеся волосы. – Повторяю, ссориться с Мамаем я не стану, не приспело еще время к этому. Нету еще того единства между русскими княжествами, о каком мечтал Симеон Гордый.
Дмитрию удалось-таки уговорить Владимира вернуться в пиршественный зал, поскольку его место рядом с хозяином застолья не должно пустовать. Ордынские послы должны видеть и сознавать, что двоюродный брат московского князя един с ним в делах и помыслах. Пусть Сары-Ходжа запомнит Владимира таким, каков он есть: немногословным, не падким на хмельное питье, не расточающим льстивых речей. Пусть Сары-Ходжа видит, что в свои семнадцать лет Владимир является правой рукой Дмитрия. Пусть замкнутое лицо Владимира подскажет Сары-Ходже, что не все имовитые русичи на этом пиру рады встрече с послами Мамая.
Поздним вечером в Москву примчался гонец из Серпухова с печальным известием. Внезапно захворав, скончалась Мария, жена Владимира.
Был июль 1370 года.
Глава одиннадцатая. Месть и торжество
Разорив Бежецк, Михаил Александрович на этом не успокоился. Осмелев от безнаказанности, тверской князь завладел Угличем, Ярославлем и Костромой. Из всех этих городов были изгнаны московские наместники, а на их место посажены тверские воеводы. Где бы ни появлялся Михаил Александрович со своим войском, повсюду его слуги объявляли волю Мамая и показывали ханский ярлык, дающий право их господину владеть великим владимирским столом. Кроме того, в войске Михаила Александровича находились три сотни конных татар под началом мурзы Сейдербека. Это были воины из отряда Сары-Ходжи.
Уходя в Москву, Сары-Ходжа взял с собой лишь семерых беев, дабы показать Дмитрию свои мирные намерения.
Михаил Александрович не мог взять в толк, почему Сары-Ходжа так надолго задержался в Москве. А когда стало известно, что Сары-Ходжа из Москвы отправился прямиком в Орду, то Михаил Александрович и вовсе не знал, что подумать. По договоренности с ним, Сары-Ходжа должен был запугать Дмитрия гневом Мамая и принудить его убрать московские полки с нерльского волока. После этого Сары-Ходжа собирался выехать во Владимир и там ожидать Михаила Александровича.
Мурза Сейдербек, усмехаясь, заметил Михаилу Александровичу: мол, не иначе московский князь одарил алчного Сары-Ходжу столь щедрыми дарами, что тот предпочел уехать с ними в Орду, дабы ни с кем не делиться. Нукеры из отряда Сейдербека по закону имели право на определенную долю от любой прибыли, какую мог получить Сары-Ходжа в этой поездке на Русь.
Жадность Сары-Ходжи покоробила Михаила Александровича, ведь теперь расплачиваться с его людьми предстояло ему. По сути дела, Сары-Ходжа предал Михаила, подкупленный московским князем.
Из Костромы Михаил Александрович устремился к Галичу, взяв и этот город под свою руку.
Для Прокла Ивановича наступило время радости и торжества. В благодарность за верную службу Михаил Александрович даровал ему галицкий стол.
Собрав на вече галицких бояр и черный люд, Прокл Иванович костил бранными словами московского князя, называя его «гнусным выродком» и «расхитителем чужих уделов».
– Однако есть на свете справедливость, что ни говори, – разглагольствовал Прокл Иванович, красуясь на бревенчатом помосте перед людской притихшей толпой. – Даже властителей Орды возмутило наглое самоуправство московского птенчика! Темник Мамай и хан Мухаммед-Булак передали ярлык на княжение Владимирское славному тверскому князю Михаилу Александровичу. Не забыли государи ордынские и про меня, – Прокл Иванович самодовольно ударил себя кулаком в грудь, – вручив мне сей ярлык на владение Галичем. Отныне я над вами князь и господин, люди добрые!
Вынув из кожаной сумки бумажный свиток с большой ханской тамгой, висящей на красном шнурке, Прокл Иванович с торжествующим видом потряс им над головой.
В толпе раздались редкие приветственные выкрики, большинство же галичан встретили смену власти в настороженном молчании. Люди видели, что Прокл Иванович утвердился в Галиче, опираясь на татарских конников и дружину тверского князя, поэтому ничего хорошего от этого галичане не ждали.
Первым делом Прокл Иванович повелел отрубить голову боярину Фатьяну Свирину, присланному из Москвы для управления Галичем. Были также казнены тридцать гридней Фатьяна Свирина и его четырнадцатилетний сын. Супруга казненного боярина после всего увиденного тронулась рассудком. Прокл Иванович отдал безумную боярыню татарам, которые скопом надругались над несчастной, после чего прикончили ее стрелами. Пятнадцатилетнюю дочь Фатьяна Свирина Прокл Иванович сделал своей наложницей.
Следуя за тверским князем через поволжские города, Прокл Иванович сумел набрать себе дружину из разного отребья, охочего до грабежа и разбоев. В основном это были беглые холопы и смерды, на чьих руках была кровь их господ. Примкнули к Проклу Ивановичу и несколько боярских сыновей, лишенные наследства за различные преступления.
Нашлись и среди галичан желающие поступить на службу к Проклу Ивановичу, среди них было мало порядочных людей. Смену власти в Галиче приветствовали прежде всего те, кто был по уши в долгах или был не в ладах с законом. Прокл Иванович выпустил из темницы всех преступников, зачислив их в свою дружину. Затем он своим указом избавил от долговых обязательств тех галичан, кто мыкался в кабале у местных купцов и ростовщиков.
При попустительстве Прокла Ивановича татары мурзы Сейдербека разграбили дома самых богатых горожан, сотворив при этом насилие над многими женщинами. Тех галицких бояр и купцов, которые пытались вступиться за своих жен и дочерей, степняки изрубили саблями.
Также были опустошены жилища тех галичан, которые в свое время не выступили против московского князя, как это сделал Прокл Иванович.
После трехдневного пребывания в Галиче Михаил Александрович со своим войском вернулся обратно на Волгу. Вместе с ним ушел из Галича и татарский отряд Сейдербека.
Михаил Александрович до осени задержался в Костроме. Сюда к нему съехались все князья, некогда лишенные уделов Дмитрием Московским. Эти князья-изгои рассчитывали на то, что Михаил Александрович вернет им родовые вотчины и защитит их от московлян, которые давно уже в делах своих не считаются с древним родовым правом.
Прибыли к Михаилу Александровичу и послы из Новгорода, желая заключить с ним союзный договор, по которому тверской князь был обязан выступить на помощь новгородцам, если у тех дойдет до войны с ливонцами. Подобные договоры в прежние времена заключали с Новгородом все московские князья начиная с Ивана Калиты. И Дмитрий был связан с новгородцами таким договором, отняв ярлык на Владимирское княжение у суздальских князей. Поскольку ныне ханским ярлыком владеет Михаил Александрович, бояре новгородские пришли бить ему челом, разорвав договор с московским князем.
Михаил Александрович с превеликой радостью заключил с новгородцами союз, изъявив готовность «стоять крепко за их обычаи и вольности против любого недруга».
Глава двенадцатая. Литовские послы
На этом заседании вельможного совета тон задавали братья Вельяминовы. Споры и рассуждения седоусых московских бояр касались прибытия Ольгердовых послов, которых ожидали в Москве со дня на день. Боярам уже была известна цель приезда литовского посольства. Об этом им поведал городецкий князь Борис Константинович, которому литовский князь поручил быть посредником на этих переговорах. Такой чести Борис Константинович удостоился по причине своего родства с Ольгердом, ведь он был женат на его дочери.
Ольгерд хотел продлить перемирие с Москвой еще на полгода, а также им двигало желание убедить московского князя не затевать войну с Михаилом Александровичем из-за поволжских городов, откуда тверичами были изгнаны московские наместники.
Бояре пребывали в легком замешательстве, поскольку Дмитрия не было в Москве. Он уехал в Орду, намереваясь выпросить у Мамая ярлык на великое княжение Владимирское. От этой поездки Дмитрия отговаривали все его советники, но двадцатилетний князь все же поступил по-своему. Дмитрий повез в Орду большую дань, надеясь этим задобрить Мамая и расположить его к себе.
Михаил Александрович тоже отправил в ставку Мамая собранный им «ордынский выход», поручив его охрану в пути своему шестнадцатилетнему сыну Ивану. Дары тверского князя, конечно, были гораздо скромнее даров московского посольства. На этом и построил свой расчет князь Дмитрий, увидевший на примере Сары-Ходжи, сколь алчна золотоордынская знать. Понимал Дмитрий и то, что рискует головой, отправляясь к Мамаю, но иного выхода для себя он не видел.
На время своего отсутствия в Москве бразды верховной власти Дмитрий доверил двоюродному брату Владимиру. Дмитрий взял слово с Владимира, что он не затеет войну ни с Тверью, ни с Рязанью, ни с Ольгердом, покуда будет сидеть на московском столе.
Ни разу в жизни Владимир не был облечен такой полнотой власти, как теперь. На этом заседании в нем вдруг пробудилось осознание того, что выполнить наказ Дмитрия – его долг. Василий Вельяминов и Федор Воронец, а также Михайло Угрин настаивали на том, чтобы выбить тверских наместников из поволжских городов. По их мнению, случай для этого выпал весьма удобный. Ольгерд к войне сейчас не готов, потому-то он и хочет продлить перемирие с Москвой. А без Ольгердовой подмоги тверской князь против московской рати не устоит!
Большинство бояр соглашались с мнением братьев Вельяминовых и их тестя.
На возражение Владимира, что Дмитрий запретил ему исполчать рать на кого бы то ни было, Василий Вельяминов раздраженно промолвил:
– Пора бы тебе, княже, своим разумом жить. Дмитрия поди и в живых-то уже нету!
– Вот именно! – добавил Федор Воронец. – Ведь три месяца уже минуло, а от Дмитрия ни слуху ни духу.
– Чего тут гадать, други, – хмуро обронил Михайло Угрин. – Не иначе посекли татары послов наших и Дмитрия не пощадили. Мамаю ведь ныне Тверь милее Москвы!
Восседающий на троне Владимир вспыхнул и опустил глаза, потрясенный тем, с какой легкостью и уверенностью эти люди говорят о том, о чем ему, Владимиру, даже подумать страшно. Такое молвят вслух ближайшие Дмитриевы советники!
«Как сие понимать? – мысленно терзался Владимир. – Ужели этим вельможам Дмитрий стал в тягость, и они намеренно спровадили его в Орду, желая его смерти! К чему тысяцкий и его брат велят мне промышлять самому? Они хоронят Дмитрия до срока и меня прочат на его место! Какая подлость! Нет, ходить на поводу у братьев Вельяминовых я не стану!»
Подняв голову, Владимир твердым голосом объявил, что распускает совет до прибытия Ольгердовых послов.
– Я еще должен потолковать с Борисом Константиновичем, – сказал Владимир. – Ступайте, бояре.
Василий Вельяминов пожелал присутствовать при разговоре Владимира с городецким князем, сославшись на свое право тысяцкого быть в курсе всех государственных дел. Владимир не посмел отказать Василию Вельяминову, хотя в душе ему сильно этого хотелось.
Внешний облик Бориса Константиновича был приятен для глаз. Он был высок и статен, все части его тела были крепки и налиты силой. Не было ни малейшего изъяна и в чертах его лица, озаренного лучистым светом больших голубых глаз. Темно-русая густая шевелюра Бориса Константиновича была подстрижена в кружок, по тогдашней моде. У него имелись усы и небольшая бородка.
До этого Владимир встречался с Борисом Константиновичем лишь однажды, на свадьбе у Дмитрия и Евдокии. Тогда Владимиру было всего тринадцать лет, а ныне ему исполнилось восемнадцать.
Присутствие Василия Вельяминова смущало Бориса Константиновича, которому хотелось поговорить с Владимиром без свидетелей. Борису Константиновичу не терпелось сбросить с нижегородского стола своего старшего брата, доводившегося тестем Дмитрию. Отпуская пространные намеки на то, что Дмитрий, возможно, не вернется из Орды, городецкий князь как бы между прочим замечал Владимиру, мол, если судьба дарует ему стол московский, глупо отказываться от него в пользу малолетних сыновей Дмитрия. Если же Владимир опасается, что кто-то из московских бояр не захочет допустить его к трону, значит, этих вельмож надо устранить ядом или кинжалом. Борис Константинович был готов помочь Владимиру прочно утвердиться в Москве, но при условии, что и тот в свою очередь поможет ему сесть на нижегородский стол.
Свободно владея греческим языком и зная, что и Владимир неплохо на нем изъясняется, Борис Константинович все недвусмысленные акценты в своей речи озвучил по-гречески, дабы Василий Вельяминов ничего не понял. Борис Константинович полагал, что тысяцкий является преданным сторонником Дмитрия, который поручил ему приглядывать за Владимиром. Городецкий князь ничего не знал о спорах и разногласиях, которые случались в последнее время между Дмитрием и Василием Вельяминовым почти по любому поводу.
Владимир тоже по-гречески дал понять Борису Константиновичу, что на московский стол он не претендует и раньше времени хоронить Дмитрия не собирается. Коль худшее все же случится и брат его не вернется живым из Орды, тогда ему, Владимиру, придется блюсти Московское княжество до возмужания старшего из племянников.
– Звучит сие благородно, князь, – с досадливой усмешкой отреагировал на это Борис Константинович. – Однако ты забудешь о благочестии, когда не сыновьям Дмитрия, а тебе самому выпадет на долю спасать от развала Московское княжество.
– Надеюсь, этого не случится, – сказал Владимир, не пожелав продолжать эту беседу с городецким князем.
Владимир дивился тому, что Борис Константинович, внешне такой красивый, одолеваем помыслами о низложении родного брата с нижегородского стола. Владимиру казалось верхом несправедливости то, что люди с красивой внешностью порой творят неприглядные дела, не задумываясь о том, что тем самым они бросают тень на божественную природу красоты.
Ночью, лежа без сна в постели, Владимир думал о прошлом, оно представлялось ему смутным и пустым – мысли его расплывались и таяли в пламени тревожных нахлынувших чувств. Поначалу Владимир не принимал всерьез разговоры Дмитрия о необходимости его поездки к Мамаю, все это звучало как-то вскользь и между делом. Так прошли осень и зима. Весной Евдокия родила Дмитрию второго сына. И почти сразу после этого Дмитрий объявил своим приближенным, что он отправляется на Дон, в ставку Мамая. Владимира Дмитрий поставил блюстителем своего трона и княжества, втайне от всех вручив ему свое письменное завещание на случай худшего исхода.
Тогда-то Владимир догадался, почему Дмитрий не поехал в Орду раньше. Он хотел, чтобы Евдокия спокойно доносила свое второе дитя и разродилась в срок. Увещевания Василия Вельяминова и ближних бояр не подействовали на Дмитрия, как и слезы супруги. Лишь митрополит Алексей был согласен с Дмитрием в том, что не расположив к себе Мамая, ему не одолеть тверского князя.
Владимиру запомнились слова Василия Вельяминова, брошенные в сердцах Дмитрию при прощании с ним. «Не дань ты повезешь к Мамаю, княже, а свою неразумную голову!» – сказал тысяцкий.
