Текст книги "Чисто женская логика"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Ладно, оставим пояс... Уходя, он наклоняется к убитому и, не вынимая пульта из его остывающей руки, нажимает кнопку. Пульт остается в ладони Балмасова. А после этого убийца нажимает кнопку выключателя. Квартира погружается в темноту. Что заставляет его так поступить? Он как бы просит этим у мертвого прощения.

– Ну, Екатерина Сергеевна, это уж вы подзагнули!

– Может быть. Мой вопрос прост и ясен – на пульте искали отпечаток пальца преступника? Ведь для того, чтобы нажать кнопку пульта, который находится в подвешенном состоянии, а пульт в руке мертвеца как раз и находится в подвешенном состоянии... Нужно его обхватить с двух сторон, снизу и сверху. Снизу поддерживать, а сверху нажимать кнопку. Эксперт обследовал пульт?

– Не уверен, – с сомнением проговорил Гордюхин. – Не уверен.

– Куда делся мусор, который преступник собрал со стола, из пепельницы, с тарелок... – Вы думаете, что... – Тарелки вымыты, Николай Степанович! И сложены стопкой. У них донышки мокрые. А на улице неделю стоит жара под тридцать. Все должно просохнуть.

– Откуда вам все это известно?!

– Я понятая! – Касатонова горделиво вскинула подбородок, но не выдержав торжественности, рассмеялась. – Так куда делся мусор, Николай Степанович?

– Я бы на его месте унес с собой в пакете. И выбросил где-нибудь по дороге в мусорный ящик. Стопроцентная надежность.

– Мусор он спустил в унитаз.

– Екатерина Сергеевна! – воскликнул Гордюхин потрясенно, – Кто ведет следствие?!

– Убахтин. Так вот, мусор ссыпан в унитаз. А потом преступник спустил воду. Ручка сливного бачка должна сохранить отпечатки пальцев. Он мог ее тоже протереть, но мог и забыть. Это такая вещь, которую трудно упомнить в спешке.

– Вы уверены, что убийца спустил мусор в унитаз?

– Да.

– И можете это доказать?

– Да.

– Круто! – проговорил Гордюхин. – Так что, едем к Убахтину?

– Один комплект снимков я вам отдала. Второй комплект и пленку оставила себе. На случай, если мне придется отдать их, спасая свою жизнь.

– Думаете, все так серьезно?

– Вы еще этого не поняли?

– Да как-то все довольно зыбко... – А моя разгромленная квартира? А бандиты, которые заявились в проявочный пункт за пленкой? Я бы на вашем месте предложила мне охрану, Николай Степанович! Вы что же, хотите на эту ночь меня одну оставить? На растерзание? А если утром найдут мой холодный труп с простреленной головой?

Гордюхин некоторое время исподлобья смотрел на Касатонову, и на этот раз не было в его взгляде усмешки или недоверия. Словно только сейчас для него открылся истинный смысл случившегося. А Касатонова, высказав все, что считала нужным, раскрыла пачку с коричневыми сигаретами, вынула одну и, щелкнув зажигалкой, прикурила, пустив дым к потолку.

– Вы сменили сигареты? – удивился Гордюхин.

– Да. Решила испытать новые ощущения.

– Хотите сказать... – Убийца курит такие же, – как бы между прочим, произнесла Касатонова, и Гордюхин, уже открывший было рот, чтобы что-то сказать, так и замер. – Вы правильно услышали, Николай Степанович. Убийца курит такие же сигареты. Так и скажите Убахтину. Может быть, это поможет в его опасной работе, полной смертельного риска и непредсказуемых последствий. Да, и передайте ему это, – она вынула из пачки три сигареты и сунула их в конверт со снимками.

– Это не шутка, Екатерина Сергеевна?

– Нет. Это не шутка.

– Вы и это можете доказать?

– Да.

– Прямо сейчас?

– Интере-е-есно! – протянула Касатонова. – Все, что я вам сказала как понятая, вы восприняли с пониманием. Более того, потребовали немедленных доказательств. К Убахтину тащите, улики вам на стол вынь да положь... Николай Степанович! А со мной как быть? Тот замок, который поставил слесарь с неуловимой фамилией... – Пыжов.

– Так вот, этим замком только в носу ковыряться!

– Заменим.

– Николай Степанович... Сегодня мне будут звонить грабители. Я часто вижу в кино, как подключают какую-то записывающую аппаратуру... Вам бы с Убахтиным подумать об этом, а?

– Думаете, позвонят?

– Я совершенно уверена, что пока меня дома нет, они уже звонили не один раз. Хорошо, что я сообразила у соседки взять на два-три дня телефон с определителем. Он мне подскажет, нет, нет, не то, что вы подумали... Не круглые же они идиоты, чтобы звонить с домашнего или со служебного телефона. Они звонили из автоматов. И я могу только знать – сколько раз звонили.

– Вы так уверенно об этом говорите... – Я бы многое могла еще сказать с не меньшей уверенностью. Но давайте все-таки решим мою маленькую проблему. У меня будет охрана?

– Я готов скоротать с вами ночь! – сказал Гордюхин, неловко подбоченясь, но тут же смутился и даже покраснел, хотя при его розовой физиономии заметить это было нелегко.

– Это не худший вариант. На худой конец сойдет, – кивнула Касатонова, но тут же спохватилась – слова выскочили рисковые. – Не обижайтесь, Николай Степанович, это я вас подзадориваю. Если в самом деле соберетесь ко мне, не забудьте захватить пряники.

* * *

Кабинет Убахтина был небольшой, но зато отдельный, чем-то он все-таки отличался от прочил следователей в лучшую сторону, если уж позволили ему иметь свой кабинет. Может выделили из уважения к возрасту – к сорока шло Убахтину, хотя некоторые его коллеги выглядели как выпускники средней школы – юные, восторженные, с горящими глазами. Зарешеченное окно выходило во двор, во дворе рос клен и радовал своей листвой уставший взгляд следователя. Окно было открыто и в кабинет доносились детские голоса, которые могли бы внушить Убахтину зыбкую надежду на то, что очередное кровавое дело может оказаться последним. Но здоровый, несмешливый цинизм следователя все ставил на свои места – и в нем самом, и в окружающем мире.

Сам Убахтин по случаю жары сидел в рубашке с подкатанными рукавами, пиджак его висел на спинке стула и расположившихся напротив Гордюхина и Касатонову он слушал с каким-то странным безутешным выражением лица. И непонятно было к чему относилась эта его безутешность – то ли к умственным способностям гостей, то ли к собственным умственным способностям.

– Значит, говорите, пульт, – произнес он, наконец, когда гости доложили ему о своих мыслях и подозрениях. – Пульт – это хорошо.

– А что плохо? – спросила Касатонова несколько обижено, поскольку ожидала услышать от следователя более восторженные слова.

– А то плохо, что наши ребята, вынимая пульт из хладных пальцев Балмасова, могли преступные отпечатки повредить.

– Значит, надо проверить! – поддержал Касатонову участковый. – И я бы не тянул с этим.

– Проверим, – кивнул Убахтин опять с ноткой безутешности. Нет, не зажигался он, не загорался, слыша новые идеи и предложения. Похоже отгорел, отпылал. Но и в этой его усталости, и, вроде бы, напускном равнодушии таился свой смысл и своя польза. Они уберегали его от излишней траты времени и сил, от пустых надежд и преждевременных восторгов. – Теперь, что касается ручки унитаза, – все так же уныло тянул Убахтин. – Боюсь здесь всех нас ждет горькое разочарование.

– Почему? – хмуро спросил Гордюхин.

– Помнится, кто-то из наших ребят ходил в туалет... Во время осмотра. А поскольку все они более или менее воспитанные, то привыкли воду после себя спускать. Чтобы спустить воду нужно нажать на некий рычажок. А нажав на оный, они, естественно, отпечатки пальцев уничтожили.

– Но проверить надо, – настаивал Гордюхин, все пытаясь поддержать Касатонову.

– Проверим, – опять кивнул Убахтин и, наконец, улыбнулся, чтобы как-то подбодрить приунывшую Касатонову. – Должен сказать, что я потрясен вашей проницательностью. Первый раз сталкиваюсь с такой занятной понятой.

– Спасибо, – Касатонова поежилась от столь сомнительного комплимента.

– Говорите, убийца курил коричневые сигареты? – спросил Убахтин.

– Да, я в этом уверена.

– Я тоже, – он поднялся, подошел к сейфу, открыл его и вынул маленькую металлическую пепельницу. Когда он поставил ее на стол, Касатонова увидела в ней несколько коричневых окурков. – Недавно у меня здесь был главный бухгалтер мебельной фабрики. Спросил, можно ли ему закурить. Я не возражал.

– У них там половина фабрики курит коричневые сигареты, – обиженно сказала Касатонова. – Но почему вы решили, что и убийца курит такие же?

– Вы подсказали, – улыбнулся Убахтин, показав длинные темные зубы. – Я уже убедился в том, что вы не ошибаетесь в своих предположениях.

– Я это тоже могу подтвердить, – напомнил о себе Гордюхин.

– Но скажите, – продолжил Убахтин, – а вот вы, как вы догадались, что убийца курит коричневые сигареты?

– В унитазе окурок нашла. Вы же мне сами позволили сходить в туалет? Вот я и сходила. В унитазе плавал окурок. Со следами губной помады.

– Вот это уже кое-что! – наконец-то в голосе Убахтина прозвучало нечто похожее на одобрение. – Почему же этот окурок не увидели мои ребята?

– Уж очень он был похож на какашку.

– А, тогда другое дело, тогда я их прощаю. Хотя прощения они не заслуживают. Почему же вы сразу не сказали об этом окурке?

– Не думала, что это вам интересно. Тем более я только вышла из туалета, все обратили на меня внимания, я смутилась, немного растерялась и... И забыла.

– Лукавите, Екатерина Сергеевна.

– Это не лукавство.

– Что же это в таком случае?

– Кокетство.

– О! – произнес Убахтин и, кажется на этот раз, в его голосе прозвучало даже нечто похожее на восхищение. – Тогда ладно, тогда простительно. Хотя я допускаю, что вы уже и убийцу вычислили?

– Боюсь ошибиться, Юрий Михайлович.

– Это похвально.

– Ты бы, Юра, отправил все-таки эксперта в балмасовскую квартиру, – не выдержал Гордюхин. – Время идет, дело к вечеру, глядишь, они бы уже сегодня ответили на вопрос – есть отпечатки, нет их... Чего тянуть-то?

– Да отправил я ребят, отправил, успокойся. Когда ты позвонил, я тут же отправил. Должны прийти с минуты на минуту. Сам жду и весь сгораю от нетерпения. Опять же хочу порадовать нашу понятую, – Убахтин чуть склонил голову в сторону Касатоновой. – Ее ведь идея проверяется, ее мысль ищущая и неспокойная! Хотя и несколько запоздалая.

– Запоздалая она или нет – еще неизвестно.

В этот момент без стука распахнулась дверь и на пороге появился эксперт.

Глаза у парня блестели, дышал он часто, видимо, на третий этаж взлетел, прыгая через ступеньки.

– Ну? – Произнес Убахтин и только после этого чуть слышного вопроса Касатонова почувствовала его нетерпение. И поняла замедленность следователя, его вроде бы равнодушие к разговору – он просто весь затаился, сжался в ожидании эксперта.

– Есть, Юрий Михайлович! Есть контакт!

– Кого с кем?

– Преступника с пультом. Там круглая большая кнопка! И на ней самый центр отпечатка в полной неприкосновенности. А с противоположной стороны еще один палец во всей своей первозданной красе!

– Лишь бы это был не балмасовский палец.

– Наверняка не его! Если бы он решил выключить телевизор, то ему не было никакой надобности отмечаться и на другой стороне пульта. Он бы и так дотянулся.

– Вывод? – воспрянувшим голосом спросил Убахтин. – Вывод все тот же – нет такого преступника, который не оставил бы следов. Следы всегда остаются, Екатерина Сергеевна! Что бы вы мне не говорили, в чем бы вы меня не убеждали! – Убахтин азартно потер ладонями одна об другую и Касатонова кажется даже почувствовала какая там сейчас между ладонями возникла температура.

– Да я вроде бы ничего такого не говорила, – Касатонова растерялась от слов Убахтина.

– И я о том же, Екатерина Сергеевна! – воскликнул следователь и она увидела, что и глаза его ожили, и движения приобрели какую-то осмысленность. До прихода эксперта жесты Убахтина казались ей бестолковыми, ненужными, случайными, короче говоря, глупыми. Да, жесты бывают глупыми, позы бывают дурацкими, взгляды тупыми, когда нет в тебе куража, а для куража искра нужна, запал, какой-никакой бикфордов шнур.

– Все! – Убахтин резко поднялся со своего стула, прошелся по кабинету из угла в угол по диагонали и остановился перед экспертом. – Дуй в лабораторию, проявляй, закрепляй, трави эти отпечатки всеми своими растворами, кислотами, ядами, но чтобы через час фотографии – увеличенные, четкие, красивые, пусть даже мокрые, лежали на моем столе!

– Понял!

– Постой! А что ты нашел в туалете?

– Юрий Михайлович... Как вам сказать... Ведь за время осмотра мы же почти все посетили это скорбное место, все там отметились по разным причинам... – Но после меня! – успела вставить Касатонова. – До меня там никого не было. Иначе бы не плавал окурок в унитазе.

– Так это был окурок! – раскаянно протянул эксперт. – Я видел этот комочек, видел... Но решил, что хозяин не слишком тщательно спустил воду.

Виноват!

– Задача ясна? – спросил Убахтин у эксперта и тот мгновенно исчез за дверью. – Ну что сказать, – Убахтин виновато развел руки в стороны. – Без ошибок не бывает. Главное – их осознать, искренне покаяться и немедленно исправить. Верно говорю, Коля? – спросил Убахтин у участкового.

– Верно, Юра, все верно. Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

– Да, я такой, – Убахтин взял, наконец, конверт, который все это время лежал на столе. – Теперь займемся фотками.

Следователь вынул пачку касатоновских снимков и аккуратно разложил их в ряд на столе. Яркие, цветные, бликующие, они могли показаться даже праздничными, если бы не их зловещее содержание. Увеличенные в два раза по сравнению с убахтинскими, снимки производили более сильное впечатление. Над ними Убахтин разложил снимки, сделанные его фотографом. Он отобрал только те, которые совпадали по содержанию с касатоновскими, поэтому выкладывать все три десятка, нащелканные экспертом, надобности не было.

– Значит, Екатерина Сергеевна, вы утверждаете, что ваша квартира взломана и обесчещена именно из-за этих фотографий? Я правильно вас понял?

– Во всяком случае дверь была взломана, квартира превращена в какое-то месиво, а когда я все расставила по местам, оказалось, что ничего кроме мыльницы и конверта со снимками не пропало.

– Но так могло случиться, если воров просто кто-то вспугнул! Они заглянули в конверт, увидели, что снимки необычные, криминальные, это их заинтересовало, но на площадке раздались голоса или что-то в этом роде, а? Вы не допускаете такого развития событий?

– Нет, не допускаю.

– Слушаю вас внимательно.

– Пленка в конверте лежала плохо, она выпирала, конверт топорщился... Тогда я ее вынула и положила в пластмассовую колбочку. Чехол для кассеты, знаете?

– Продолжайте.

– Так вот, сегодня, всего несколько часов назад, я была в этом проявочном пункте.

– С какой целью?

– Слушайте. Я была в этом самом проявочном пункте. Там, где мне проявили пленку и отпечатали снимки. И девушка, которая принимала у меня заказ, а потом выдавала снимки и пленку, сказала, что к ним в день ограбления приходили два хмыря. Интересовались – осталась ли у них пленка.

– А как они узнали, что вы проявляли пленку именно в этом пункте?

– По фирменному конверту. Там указаны телефоны, адрес и так далее.

– И что им сказала приемщица?

– Сказала, что пленка выдана вместе со снимками. Не найдя пленки в конверте, они надеялись, что она осталась в проявочном пункте. Подумали, что, может быть, я еще какой-то заказ сделала, – все время натыкаясь на недоверчивый взгляд Убахтина Касатонова поясняла более многословно, чем ей хотелось.

– Знаете, что я вам скажу, Екатерина Сергеевна... Я вам такое скажу, такое скажу, – бормотал Убахтин, не сводя взгляда со снимков. – Я вам вот что скажу... Я ведь с вами согласен.

– Фу! – перевела дыхание Касатонова. – А я слушаю и думаю, что же он мне сейчас выдаст промежду глаз!

– Давайте мы все-таки уделим внимание снимкам, – проворчал Гордюхин. – Есть же в них что-то такое, из-за чего взломана дверь в квартиру!

Столпившись у стола, все трое принялись сличать два ряда снимков. И сколько не всматривались, сколько не сопоставляли, ничего резко обличающегося обнаружить не могли.

– Зажигалка! – наконец, воскликнула Касатонова. – На моем снимке есть зажигалка, а на вашем ее нету. Смотрите! Осталась одна пепельница. Зажигалка исчезла.

Касатонова торжествующе посмотрела на Убахтина, на участкового, но они, как ни странно, ее находкой нисколько не воспламенились. Почти одинаково пожали плечами, посмотрели друг на друга и снова оборотили свои взоры к снимкам.

– Кто-то из ребят мог взять, чтобы прикурить, – пояснил, наконец, Гордюхин. – А потом положил ее в другое место. Вот и весь секрет.

– А мог по рассеянности просто в карман сунуть, – усмехнулся Убахтин. – Вот на вашем снимке, Екатерина Сергеевна, шторы как бы сдвинуты, а на нашем распахнуты... Но это эксперт сделал на моих глазах и по моему совету. Света ему мало показалось для съемки. Он и люстру включил, чтоб света было больше.

Знаете, что я думаю... Пуганная ворона куста боится. Вполне возможно, вполне возможно... Если, конечно, принять вашу версию, – Убахтин исподлобья посмотрел на Касатонову, – что убийца или убийцы опасались чего-то, что могло оказаться на снимках. Понимаете? Человек совершает убийство, заметает следы, насколько хватает у него времени и сообразительности. И линяет. А скрывшись в своем логове, начинает просчитывать, вспоминать, прикидывать, не упустил ли чего? И вдруг обнаруживает, что упустил нечто важное, нечто изобличающее. И он срочно принимает меры, чтобы оставленные следы как то... Если не уничтожить, то обесценить, лишить их юридической доказательности.

– Это как? – спросила Касатонова. – Если следы есть, то они есть! Что бы я не предприняла, они ведь не могут исчезнуть!

– Поясняю для понятых... К примеру, найден пистолет возле трупа, а на нем отпечатки ваших пальцев. Как?! – возмущаетесь вы. Не может такого быть! А вот, – говорит вам какой-нибудь следователь-недоумок... И показывает пистолет, показывает ваши отпечатки пальцев на нем. Где?! – кричите вы и хватаете пистолет из рук следователя. И все, все отпечатки уже как бы и не существуют.

– Почему?

– Потому что на суде вы скажете... Да, действительно, на пистолете есть мои отпечатки. Но они появились там уже в кабинете следователя, который сознательно и злоумышленно подсунул мне этот пистолет. Понимаете? Отпечатки есть, но они уже никакого значения в деле иметь не могут. Потеряли свою доказательность.

– Как вы много знаете! – восхищенно прошептала Касатонова и уставилась на Убахтина таким изумленным взглядом, что тот смешался и чтобы скрыть растерянность, сгреб снимки в две стопки и рассовал по конвертам. – А отпечатки, обнаруженные на телевизионном пульте... Они не потеряют своего значения?

– Ни в коем случае! И только благодаря вам, Екатерина Сергеевна! Потому что сейчас, когда эксперт принесет эти отпечатки уже на фотобумаге, вы, как понятая, распишетесь и подтвердите тем самым их доказательность. Там будет указана дата, время и даже место, где вы поставили свою подпись, и что бы потом не случилось, какой-бы хитроумный убийца не схватил эти отпечатки своими отвратительными пальцами, ему не удастся их обесценить.

– Не тем вы занимались всю жизнь, Екатерина Сергеевна! – вздохнул Гордюхин. – Ох, не тем!

– Да, да, да! – согласилась Касатонова. – Я только сейчас, вот в этом кабинете поняла, что жизнь прошла мимо.

– Но вы еще многое можете успеть!

– Стараюсь! – рассмеялась Касатонова. – Вы же видите как я стараюсь!

– И очень успешно! – заверил ее Убахтин. – Может получиться так, что только благодаря вам удасться разоблачить убийцу, – Убахтин щедро расплачивался за изумленно-восторженный взгляд, которым наградила его Касатонова несколько минут назад.

– Я сегодня вручила повестки на фабрике... Вы пригласили к себе около десятка человек... – Да, я знаю, Коля мне сказал, – Убахтин кивнул в сторону участкового. – Спасибо. Вы нас очень выручили. Посылать по почте – дело долгое да и ненадежное, а у нас все в бегах, все, как говорится, задействованы.

– Я не о том, – Касатонова решилась, наконец, произнести слова, которые вертелись у нее на языке все это время. – Вы не вызвали на допрос одного человека... – Кого?

– Секретаршу Балмасова. Юшкову Елену Ивановну.

– Вы считаете, что ее нужно вызвать?

– Да.

– У вас есть основания полагать, что... – Да, – Касатонова твердо посмотрела следователю в глаза.

– Хорошо, – легко согласился Убахтин. – Пригласим и Юшкову. Повестку отнесете?

– Отнесу. Поговорите о ней с Цокоцким.

– Это который с чемоданом вертелся? Который нам первым позвонил об убийстве?

– Да. Он сейчас замещает Балмасова.

– Думаете, скажет что-то интересное?

– Надеюсь.

– У меня такое ощущение, что вы уже допросили этого Цокоцкого?

– Без протокола, – Касатонова посмотрела на Убахтина широко раскрытыми глазами. – Без протокола люди откровеннее.

– И безответственнее. Когда их слова никто не записывает и они знают, что эти слова им потом не придется подтверждать в судебном заседании... Они часто такое несут, настолько откровенны, что оторопь берет. Оторопь! – повторил Убахтин.

– Отказываются от собственных слов?!

– С легкостью необыкновенной!

– Но ведь это надо как-то объяснить... Нельзя же так просто сказать – я этого не говорил.

– Ха! – воскликнул Убахтин и досадливо грохнул костяшками ладони об стол.

– Вы меня не так поняли! – говорят они. – Я не мог подобного сказать! – говорят они. – Как вы могли подумать!? – говорят они, гневно сверкая очами. Это не мои слова! Это кто-то другой их произнес!

– Какая же тяжелая у вас работа! – опять прошептала Касатонова, устремив на Убахтина изумленный свой взгляд.

Поколебавшись, она не стала пересказывать Убахтину слова Цокоцкого о секретарше, решив, что и так сказала достаточно. А вмешиваться в ход расследования и обвинять человека не имея никаких доказательств, кроме чужих слов, возможно, предвзятых слов... Она не могла. То, что сказал Цокоцкий, наверняка знают на фабрике и кто-нибудь обязательно об этом упомянет. Наверняка сейчас в конторе только об этом и разговоры. Что же Цокоцкий все это поведал только ей, чужому, случайному человеку? Конечно, у Касатоновой были и свои зацепки, тот же окурок в туалете, окурки на дороге, ночной хлопок двери в подъезде, женщина в светлом плаще под темным зонтиком... Касатонова наверняка знала, что эта женщина не живет в их подъезде, не было этой женщины среди соседок. Но вываливать свои разрозненные ничем не подтвержденные знания на стол следователю... А если завтра тот же Цокоцкий скажет, что все его слова – слухи, что он только пересказал слухи и не более того? Срам! Свалится много сраму на непутевую голову Касатоновой.

* * *

Выпроводив гостей, Убахтин плотно закрыл за ними дверь, вернулся к столу, сел и, сцепив пальцы рук, положил этот сдвоенный кулак на холодное стекло, которое хоть как-то скрашивало пошарпанную поверхность стола.

– Так, – сказал Убахтин. – Приступим.

Это был уже совсем не тот человек, которым был десять минут назад. При посторонних Убахтин прикидывался гостеприимным хозяином, доброжелательным и снисходительным. Он мог великодушно кого-то похвалить, мог просто кивнуть в знак согласия, независимо от того был ли он действительно согласен с тем, что слышал. Теперь же за столом сидел человек жесткий, настороженный, подозрительный. В каждом слове, кто бы это слово не произнес, он искал второй, третий смысл. И находил эти второй, третий смыслы, независимо оттого, присутствовали ли они в неосторожно произнесенном слове.

– Так, – опять повторил он. – Снимки... Хорошо, разберемся со снимками.

Может быть, они действительно кому-то нужны. А может быть и нет. Окурок в унитазе? Пусть будет окурок в унитазе. А сразу не сказала, не отдала. Лукавите, Екатерина Сергеевна, лукавите. Это что, действительно бабье кокетство или нечто иное? Ладно, разберемся. Гогот в курилке? Это фактор. Секретарша? Хорошо, путь будет секретарша. Снимки... Опять возникают снимки, – Убахтин резко выдвинул ящик стола, взял фирменный конверт, вчитался в адрес, телефон проявочного пункта. – Хорошо, навестим товарищей. – И снова бросив конверт в ящик, так же резко его задвинул.

В дверь раздался стук.

– Да! – сказал Убахтин.

Вошел эксперт с несколькими листами бумаги.

– Юрий Михайлович... Все в порядке.

– Получилось? Давай сюда, – Убахтин взял фотобумагу с увеличенными отпечатками пальцев, всмотрелся. – Как говорят ученые люди, вполне пригодны для идентификации.

– Вполне, Юрий Михайлович.

– Спасибо, Костя. С меня причитается.

– Да, ладно.

– Вот этот отпечаток остался на кнопке сверху, да? А этот снизу, не оборотной стороне пульта? Значит, на кнопке большой палец правой руки, снизу – указательный или средний.

– Скорее, средний.

– Почему?

– Удобнее. Попробуйте взять любой предмет, блокнот какой-нибудь и сделайте вид, что нажимаете кнопку.

– Нет, Костя, не соглашусь я о тобой. Ты учти маленькую подробность... Пульт зажат в руке мертвого человека... Тут еще работает чувство опаски, брезгливости... Все-таки указательный. Но это, в конце концов, неважно. Значит, так... Завтра ко мне придут люди с фабрики. В течение дня... Человек десять. Что-то около этого. Ты у всех возьмешь отпечатки. И указательного пальца, и большого.

И безымянного. И жизнь покажет, кто из нас с тобой более прав.

– Боюсь, что вы, Юрий Михайлович, – сдался Костя.

– Не надо этого бояться. В любом случае победит... Что победит?

– Дружба.

– Правда победит, Костя. Но ты тоже прав. Потому что дружба и правда – это одно и тоже. Записываешь умные мысли?

– Да, вроде, нет... – Напрасно. Записывай. И начни с этой. Дружба и правда – это одно и то же. Не забудь указать автора.

– А кто автор, Юрий Михайлович?

– Я! – закричал Убахтин. – Кто еще может произнести подобное? – спросил он уже потише. – Все, Костя! На сегодня свободен. Но завтра... У тебя двойная нагрузка. Отпечатки будешь снимать до того, как я начну беседовать с человеком, усек?

– Усек.

– А до того, как я закончу с ним беседовать, ты мне звонишь и докладываешь – его пальчики на пульте или нет. Если состоится совпадение... Сам понимаешь – это победа. Катись!

– Всего доброго, Юрий Михайлович.

Убахтин встал, подошел к двери, поплотнее закрыл ее после ухода эксперта и снова вернулся к столу.

– Так, – сказал он. – Вскрытие.

Вынув папку уголовного дела, Убахтин раскрыл ее и тут же наткнулся на заключение экспертизы. Он уже читал его несколько раз и углубился снова.

Выстрел был произведен в затылок почти в упор – вокруг раны обожжены волосы. То есть, преступник подойдя сзади, почти приставил пистолет к затылку, почти уперся стволом в затылок. Но не коснулся, нет, это тоже подчеркнули эксперты.

По характеру подпаленных порохом волос можно предположить, что убийца стрелял с расстояния примерно десять-двадцать сантиметров.

– Конечно, – проворчал Убахтин, – промахнуться невозможно.

Смерть была мгновенной. Балмасова вначале бросило вперед, он ткнулся в журнальный столик, но тут же соскользнул с кресла, и уже в агонии опрокинулся навзничь. Халат распахнулся, Балмасов остался лежать, протянув правую руку с пультом в сторону телевизора. Работающего телевизора. Там как раз замечательный сыщик Коломбо распутывал очередное хитроумное преступление. Любил Балмасов Коломбо, это следствие установило бесспорно – просмотрев стопку газет, сложенных в туалете, Убахтин убедился, что единственная передача, которую подчеркивал Балмасов на протяжении нескольких недель, был сериал «Коломбо». Вот его он не пропускал или уж, во всяком случае, старался не пропускать.

– Халат, – пробормотал Убахтин. – Распахнутый на трупе красивый махровый халат, купленный на Канарских островах. «Тенерифе» – через всю спину шла яркая надпись. И тут же желтый пляж, синее море, белый парус, а на пляже красотки, на которых только шнурочки вместо купальников. Вернее, на них были купальники, но в виде шнурочков, исчезающих в складках юных тел... – А пояс от халата висел в ванной на крючке. Почему пояс находился в ванной, а не на теле хозяина, где он и должен был находиться? А потому, – сам себе ответил Убахтин, – что хозяин собирался принять душ, он уже вошел в ванную, уже повесил пояс на крючок. И в этот момент раздался звонок в дверь. Поздний гость не предупредил его телефонным звонком. Иначе Балмасов не стал бы раздеваться. Звонок в дверь был неожиданным. Не затягивая на себе пояс, Балмасов прошел в прихожую и посмотрел в глазок. За дверью стоял хорошо знакомый ему человек. Ну, просто очень знакомый. Потому что Балмасов не вернулся, чтобы повязать пояс, не надел на себя ничего более приличествующего... Значит, это был человек, которого он мог принять в распахнутом халате.

– Вот это уже важно, – вслух проговорил Убахтин. – Пришел человек, которого Балмасов мог спокойно принять в любом виде. А если вспомнить окурок, найденный нашей бдительной понятой в унитазе... То мы вполне можем допустить, что это был человек с мебельной фабрики. Рабочий? Водитель? Бригадир? Начальник цеха? Нет, вся эта шелупонь не осмелится прийти в дождливую ночь к директору, к владельцу фабрики по какому бы то ни было вопросу.

– Я не перехлестываю? – спросил себя Убахтин. – Нет, ты, Юра, не перехлестываешь. Ты идешь в правильном направлении. А если я иду в правильном направлении, значит, могу продолжить движение. Что мы делаем, принимая хорошо знакомого человека в собственной квартире? Так уж сложилось в нашей жизни, что встреча – это сесть за стол, закурить, выпить по рюмке, второй, третьей, поговорить. Было ли все это в тот злополучный вечер?

Это очень важно – было или не было?

Убахтин встал, быстро и нервно несколько раз пересек кабинет, задержался на секунду у окна, но не увидев во дворе ничего интересного, снова вернулся к столу и сел, резко придвинув стул так, что оказался зажатым между столом и спинкой стула. Это была его обычная поза. Наверно, в ней можно увидеть и нечто символическое, если не мистическое – только в зажатом состоянии, только когда некуда деваться, нельзя пошевелиться от свалившихся обстоятельств, мы начинаем судорожно и успешно, судорожно и успешно искать выход.

И находим.

Хорош ли, плох ли этот выход, но мы его находим. Оставляем клочья одежды и клочья кожи на стенках узкого лаза, сдираем в кровь живот и спину, наши коленки превращаются черт знает во что, но мы продираемся к свету, к простору, к свежему воздуху и ясной истине.

– Так было застолье в тот вечер или не было? – спросил себя Убахтин чуть с улыбкой, потому что уже мог ответить себе твердо и уверено – было.

Балмасов не курил, а Касатонова, эта потрясающая понятая, нашла в унитазе окурок. Значит, кто-то ссыпал в унитаз целую пепельницу собственных окурков и только самый ловкий, самый удачливый счастливчик из всех окурков сумел вывернуться в потоках воды, удержаться на плаву и дождаться утра, когда его увидели, оценили, вытащили из воды трепетные касатоновские пальчики. Вывод?