Текст книги "Смотреть нельзя трогать (СИ)"

Автор книги: Вик Арис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 4

Марк

Я понял, что этот ее мужик мне не нравится, еще до того, как увидел его.

Вообще-то для этого хватило сообщения на экране ее телефона, которое я случайно заметил утром, когда занес ей распечатки по итальянцам. Не то чтобы я специально заглядывал. Я не настолько мелочный. Просто Варвара Никитишна, как назло, положила смартфон экраном вверх, а там высветилось это безликое и прилизанное: «До вечера. Столик на семь, надеюсь, тебе понравится место» .

«Тебе понравится место».

Вот с этого места меня и перекосило по полной.

И это совсем не потому, что мужчина оказался взрослый, воспитанный и, судя по формулировкам, не идиот. С идиотами разобраться было бы легче. И не потому, что Варя красивая, желанная женщина и вокруг нее по определению будут крутиться какие-то мужики. Это я тоже понимал. Я не понимал другого: какого черта она вообще идет куда-то с человеком, от которого даже через сообщение пахнет правильностью и скукой!

Я за эти дни успел изучить Варвару Никитишну достаточно хорошо, чтобы понимать: внешне она любит порядок, строгие графики, красивые папки, отчеты и чтобы все стояло на своих местах. Но внутри у нее совсем другое мироустройство. Там огонь, упрямство, вкус к жизни, который она так старательно прячет.

Я это понял в первый же день, когда вошел к ней в кабинет и поймал тот первый удар – не глазами даже, а тем звериным, что всегда жило у меня под кожей. Вроде стоишь, смотришь на женщину: взрослая, красивая, но с таким взглядом, что им можно резать стекло. И вдруг внутри тебя все встает на дыбы так, будто мир только что перестроился вокруг одной-единственной точки.

Она.

Моя.

От этого признания меня самого сначала шарахнуло так, что искры из глаз посыпались. Потому что я искал. Мотался повсюду, вглядывался в лица, цеплялся за запахи, за реакции, за дурацкие надежды. У нас в клане про истинную пару не поют сладких песен и не сочиняют милые легенды для девочек. У нас это почти всегда удар. И когда в московском офисе, пахнущем кофе и теплой бумагой, я увидел свою пару в лице руководительницы филиала, которая старше меня на десять лет и смотрит на меня как на глупого малолетку, я, если честно, сам пару секунд не знал, смеяться мне или плакать.

Смеяться оказалось практичнее.

Тем более, что Варвара Никитишна в ответ на любой намек очень красиво скрипела зубами.

В пятницу к обеду я уже был уверен в двух вещах. Первая: она действительно собирается пойти на это свое свидание. Вторая: я не собираюсь давать какому-то мужику шанс провести с ней вечер, в конце которого он отвезет ее домой, вежливо коснется губами щеки и решит, что сделал все правильно.

Правильно – это вообще самое унылое слово на свете.

До самого вечера я, конечно, делал вид, что меня интересуют только цифры, договора и наш очередной клиент, внезапно решивший, что на Лазурном Берегу ему мало моря и солнца, а нужны еще персональные ощущения собственной исключительности. Но внутри меня уже все было собрано, как перед броском.

Я видел, как Варя нервничает, хотя сама себе в этом не признается. У нее всегда немного меняется походка, когда день идет наперекосяк и нужно все дотянуть на одном упрямстве. Чуть жестче становятся плечи. Чуть чаще она проводит пальцами по виску, будто поправляет невидимую прядь. Чуть резче отвечает тем, кто заслужил. Я это все уже выучил. Не специально. Просто ее хотелось выучить. Всю.

Когда она ушла в туалет собираться, я еще минут пять просидел за столом, чтобы не сорваться за ней сразу, как мальчишка. Потом все-таки пошел. И, честно, оно того стоило уже ради одного того момента, когда она увидела меня в зеркале и чуть не вывела себе помадой боевое ранение.

Господи, какая же она была красивая…

Роскошная, эффектная женщина в темно-зеленом платье, с распущенными волосами и губами такого цвета, что любой нормальный мужчина должен бы на секунду забыть, как дышать. В прочем, я и забыл.

– Куда это вы такая красивая? – спросил я, потому что мне нужно было услышать от нее вслух, что она идет к другому.

Мазохизм? Возможно.

Она, конечно, огрызнулась. Начала опять говорить про взрослую женщину, свои планы и то, что мне в ее жизни место пока не предусмотрено. Все как обычно. Только я видел, как у нее под тонкой кожей на шее бешено бьется пульс.

Когда я предложил отменить свидание и поехать со мной, она посмотрела так, будто я предложил ей вместе ограбить банк и съесть управляющего. Но я говорил серьезно. Я и правда готов был увезти ее куда угодно. Хоть за город, хоть в круглосуточную кофейню, хоть на крышу, хоть просто кататься без цели, пока она наконец не перестанет делать вид, что с правильными мужчинами ей лучше.

Она отказалась, как и должна была.

Я смотрел, как она выходит из офиса, застегивает пальто, идет к машине, и внутри у меня было хищное спокойствие. У рыси в принципе вообще нет истерики, когда речь идет о своем. Есть внимание. Решение. И очень конкретное понимание, что свое я не отдам.

Когда ее машина не завелась, я даже не удивился. Мир, похоже, тоже был на моей стороне.

Отвезти ее я предложил почти из вежливости. Знал, что не согласится. Варвара слишком гордая. Но когда такси увезло ее, я не поехал домой. Я уже знал, что этот вечер закончится не так, как она планировала.

Ресторан оказался дорогим, аккуратным, с теплым светом, вежливыми официантами и винной картой, в которой все понятно людям, привыкшим считать себя взрослыми и надежными. Я припарковал мотоцикл за углом и вошел внутрь как человек, который прекрасно понимает, что собирается испортить чужой ужин, но совершенно не страдает из-за этого морально.

Они уже сидели за столиком у окна.

Я не стал подходить сразу. Сначала решил понаблюдать.

Мужик оказался именно таким, как я его и представлял. Лет сорок с небольшим, хороший пиджак, дорогие часы. Ухоженный. Спокойный. Нормальный. И именно в этом и была проблема. Он действительно не делал ничего плохого. Не пялился на Варю как на кусок мяса. Не пытался унизить ее нелепым комплиментом про формы. Не говорил глупостей. Он старался быть интересным и внимательным.

А она сидела напротив него и улыбалась своей вежливой, взрослой улыбкой.

Она была красивая. Собранная. И пустая в этом своем правильном вечере.

Я видел это даже со стороны. У нее плечи были спокойные, пальцы аккуратно лежали у бокала, она кивала в нужных местах и даже, кажется, смеялась. Но внутри там ничего не двигалось. Ни жара, ни злости, ни той живой электрической дрожи, которая всегда проскакивала между нами, даже когда она готова была меня убить.

И вот тут меня накрыло бешеным нежеланием смотреть, как моя женщина сидит в декорациях своей идеальной, мертвой версии счастья.

Я взял стул из-за соседнего столика и пошел к ним.

Варя заметила меня первой.

У нее сначала расширились глаза, потом лицо стало таким, каким бывает небо перед грозой. И я, черт возьми, чуть не рассмеялся прямо на ходу. Потому что да, злиться она умеет так, что хочется смотреть и смотреть.

– Добрый вечер, – сказал я, пододвигая стул и садясь близко к Варе. – Крошка, ну сколько можно искать кого-то, кто все равно не будет лучше меня?

И прежде чем она успела меня убить взглядом, я обнял ее за талию.

Это было одновременно самым правильным и самым опасным движением за весь вечер. Под ладонью сразу оказалось тепло и мягкость ее тела. Варя дернулась так, что в воздухе что-то треснуло. Все стало натянутым и острым.

Ее спутник перевел взгляд с меня на нее, потом обратно.

– Простите, – сказал он осторожно, – я что-то пропустил?

– Да, – ответил я, улыбаясь ему так приветливо, что самому было противно. – Тот момент, где вам стоило понять, что этот вечер уже не ваш.

– Марк, – процедила Варя сквозь зубы так тихо, что только я и мог расслышать. – Убери. Свою. Руку.

– Не хочу.

– Убери немедленно.

– Вы мне потом спасибо скажете. Лет через десять. Может, через пять, если повезет.

Илья выпрямился. Видно было, что он мужчина приличный и не привык к ситуациям, где в его романтический ужин врывается рослый светловолосый псих с собственническими замашками.

– Послушайте, молодой человек…

– Не хочу, – отрезал я.

– Марк! – теперь Варя шипела так, что, будь мы наедине, я бы, наверное, уже целовал ее просто от этого звука. – Ты совсем охренел?

– Есть немного.

Илья посмотрел на нее.

– Это кто?

Я пожал плечами:

– Ее счастливое будущее. Но можно просто Марк.

Варя закрыла глаза на секунду, будто вела внутри себя очень короткую и очень кровавую борьбу между импульсом разбить мне о голову бокал и желанием не устраивать сцену на глазах у половины зала.

– Илья, – сказала она ровным голосом, – это мой стажер. У него, как ты уже, наверное, догадался, тяжелый период взросления.

– У меня? – переспросил я. – Варвар, ну зачем вы так. Я просто пришел спасти вас от скучного вечера.

Ее спутник в этот момент окончательно понял, что нормальный разговор тут уже не получится.

– Это… у вас на работе принято? – спросил он, глядя на Варю уже с осторожностью человека, который прикидывает, не вляпался ли он в чей-то затяжной, нервный роман.

Вот за это я его почти уважал. За скорость правильных выводов.

Варя вспыхнула.

– Нет, у нас на работе не принято, когда один самоуверенный идиот путает офис и цирк, – сказала она. – Марк, быстро встал и ушел.

– Не-а.

– Не-а? – переспросила она так тихо, что у меня внутри довольно зашевелился зверь. – Ты мне сейчас сказал «не-а»?

– Вам с ним скучно, – сказал я уже ей, не отводя взгляда. – Вы сидите, улыбаетесь, киваете, а у самой глаза пустые. Зачем оно вам надо?

– А тебе не кажется, что это вообще не твое дело?

– Кажется. Но меня это не останавливает.

Илья выдохнул, резко отодвинул стул и поднялся.

– Знаете что, – сказал он, глядя на Варю, – я не собираюсь участвовать… во всем этом. У вас, видимо, свои очень специфические отношения.

– У нас нет отношений, – отрезала она.

– Пока нет, – поправил ее я.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на людей, которых хочется обозвать дебилом, но воспитание не позволяет.

– Вы оба, по-моему, не совсем в себе, – произнес он, достал бумажник и бросил на стол несколько купюр. – Хорошего вам вечера.

И ушел.

Я проводил его взглядом и только потом повернулся к Варе.

Лучше бы не поворачивался…

Потому что в ее глазах сейчас было такое, что если бы взглядом можно было сломать кости, я бы уже лежал переломаной кучкой у ее туфель.

– Встань, – сказала она.

– Варя…

– Встал. Быстро.

О, вот это уже было серьезно. Я убрал руку с ее талии и поднялся сразу, без шуток. Она тоже встала, схватила сумку и, ни на кого не глядя, пошла к выходу так быстро, что я едва успел бросить на стол деньги за ее нетронутое вино.

На улице было холоднее, чем я ожидал. Или это просто от нее так ударило ледяным воздухом.

Она развернулась ко мне прямо у ресторана.

– Ты… ты совсем псих, да? – голос у нее срывался от ярости. Настоящей, женской, безумно красивой ярости. – Ты какого черта там устроил? Какого черта, Марк? Ты вообще понимаешь, что сейчас сделал?

– Да.

– Да? – она почти задохнулась. – Да?!

– Я сорвал вам свидание. Не благодарите.

– Не благодарите?! – теперь она уже не говорила, а почти кричала. Прохожие начали оглядываться, но Варе было плевать, и за это я ее, если честно, полюбил еще сильнее. – Ты ведешь себя как избалованный, безмозглый подросток! Ты влез в мой вечер, унизил меня, выставил идиоткой, сорвал встречу с нормальным мужчиной и стоишь тут, как будто сделал что-то хорошее!

– Так я и сделал, что-то очень хорошее.

– Да я тебя завтра же выгоню из филиала!

– Не выгоните.

– Почему это?!

Потому что ты моя. Потому что я лучше тебя самой знаю, что никуда ты от меня не денешься. Потому что, когда я дотронулся до тебя в кабинете, у меня внутри все встало на место впервые за много месяцев. Потому что от твоего запаха у меня зверь сходит с ума, и без него я уже просто не хочу жить.

Но так говорить было слишком рано. Поэтому я сказал другое – спокойнее, но не мягче:

– Потому что я не собираюсь отдавать вас кому попало.

Она застыла. А потом снова вскинулась:

– Ты не охренел ли говорить обо мне так, будто я вещь?

– Нет. Я говорю о вас так, как чувствую.

– Ты меня не знаешь!

– Уже знаю.

– Что ты знаешь, Марк? Что? Что я пью капучино? Что люблю нормальный сервис и мужиков без истерик? Что у меня есть работа, которой я дорожу? Что я, в отличие от некоторых, не путаю желание с правом?

Я сделал шаг к ней. Медленно, чтобы не спугнуть. Потому что, сейчас между нами, все было натянуто до предела.

– Я знаю, – сказал я тихо, – что ваши мужчины вам не подходят.

– Это не тебе решать.

– Мне.

– Да с чего вдруг?!

Вот сейчас у нее лицо стало таким, будто она впервые увидела под моим обычным нахальством что-то, что шуткой уже не назовешь.

– Потому что я с самого начала знаю: вы моя, – сказал я.

Она побледнела.

– Замолчи.

– Нет.

– Замолчи, Марк.

– Не могу.

Она отвернулась, провела ладонью по лицу, как будто пыталась стереть с него несуществующую пыль, а заодно и весь этот вечер. Потом выдохнула резко, зло:

– Господи, какой же ты… какой же ты невыносимый!

– Да.

– Самодовольный!

– Есть такое.

– Бесстыжий!

– И это про меня.

– Наглый мальчишка!

– А вот это уже спорно.

Она посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. Скорее всего это было от нервов, и от усталости. От того, что весь вечер пошел к черту и уже даже злиться нормально не получается.

Я знал этот момент. Когда человек еще зол, еще не простил, еще вообще не приблизился к прощению, но первая волна ярости схлынула, и можно делать следующий шаг.

– Раз уж ваш вечер все равно испорчен, – сказал я, – пусть он хотя бы будет хорошим.

Она подозрительно прищурилась:

– Что это значит?

Вместо ответа я подошел к мотоциклу, который оставил за углом, достал из кофра второй шлем и протянул ей.

Варя уставилась на него так, будто я предложил ей не поездку, а ритуальное жертвоприношение.

– Не-ет.

– Да.

– Я не сяду на мотоцикл!

– Почему?

– Потому что я не сумасшедшая, Марк!

– После сегодняшнего ресторана это звучит неубедительно.

– Марк!

– Варя, – сказал я уже без улыбки, – просто поехали. Со мной. Один вечер. Без планов, без этих ваших «взрослых решений», без желания все контролировать. Просто поехали…

Она смотрела на шлем, на меня, на шлем, на меня. И я видел, как внутри у нее идет борьба. С собой. С той частью, которая всю жизнь выбирала все надежное, понятное и приличное. И с другой, живой, упрямой, той самой, которую я чувствовал в ней с первого дня и которую она прятала так яростно, будто за нее ей могли выставить счет.

– Я никогда не ездила на мотоцикле, – сказала она наконец очень тихо.

– Все когда-то бывает впервые.

– Это опасно.

– Я вас не уроню.

– Это безумие.

– Именно.

Вот тут у нее в глазах и вспыхнул огонь, ради которого, кажется, и живут люди вроде меня. Когда женщина смотрит на безумную идею и понимает, что, если откажется, потом будет думать о ней весь вечер.

– Ты специально это делаешь? – спросила она тихо.

– Что именно?

– Выглядишь так, будто уверен, что я соглашусь.

Я протянул шлем ближе.

– Нет. Но я очень хочу, чтобы вы согласились.

Она взяла его у меня так резко, словно делала одолжение.

– Если я умру, – сказала она, – я буду являться к тебе в виде призрака и портить тебе оставшуюся жизнь.

– Договорились.

Я помог ей надеть шлем, застегнул ремешок под подбородком и на секунду позволил себе роскошь – дотронуться пальцами до ее шеи. Кожа там была теплая, очень нежная. Варя замерла. И я тоже. Но только на секунду. Иначе можно было уже не ехать никуда.

Когда она села сзади, сначала очень напряженная, почти деревянная от осторожности, я едва не заурчал вслух. Москва вокруг шумела, мигала огнями, жила своей пятничной жизнью, а у меня за спиной была она.

– Держитесь за меня, – крикнул я через плечо.

– Я и так держусь!

– Вы вцепились в сидение, а надо в меня.

– Ты невозможный!

– Варя!

Она пробормотала что-то явно нецензурное, а потом все-таки обхватила меня руками.

Потом, когда мы тронулись, она вжалась в меня всем телом – не от нежности, конечно, а от страха и скорости, но меня это устраивало полностью. Через куртку чувствовалось ее тепло, настоящая женская близость, от которой меня изнутри разрывало таким счастьем, что хотелось выкрутить газ еще сильнее и смеяться до хрипоты.

Мы вылетели на проспект, и город распахнулся перед нами. Фонари тянулись золотыми полосами, витрины вспыхивали сбоку, машины расступались и сливались в поток. Воздух бил в шлем, ветер тащил за собой обрывки звуков, а за спиной у меня сидела женщина, которая еще полчаса назад собиралась провести идеально скучный вечер с правильным мужиком.

Теперь она была со мной.

На одном из поворотов Варя вцепилась сильнее, и я услышал ее приглушенное, сердитое:

– Если ты меня угробишь, я тебя убью!

Я расхохотался. Громко, свободно, так, что смех тут же унесло ветром.

– Это звучит очень вдохновляюще!

– Я серьезно!

– А я и не шучу!

Она, кажется, хотела сказать что-то еще, но мы уже вылетели на широкую ночную улицу, и Москва под нами пошла сплошным огнем. Ее ладонь скользнула выше, к моей груди, будто ей так было надежнее, и я на секунду прикрыл глаза от этого почти невыносимого ощущения.

Она была за моей спиной. Держалась за меня. Дышала мне в шею.

И все внутри меня урчало, ликовало и уже почти не спрашивало, как я дальше буду объяснять ей то, что для меня давно стало яснее ясного.

Я свернул туда, где город становился темнее и красивее, и почувствовал, как Варя еще сильнее прижалась ко мне, когда мотоцикл лег на повороте.

Глава 5

Варвара

Если бы кто-нибудь еще месяц назад сказал мне, что в пятницу вечером я буду мчаться по ночной Москве на мотоцикле, вцепившись в наглого двадцатидвухлетнего стажера, которого сама же собиралась уволить мысленно раз двадцать пять за неделю, я бы вежливо предложила этому человеку обратиться к хорошему специалисту.

А еще лучше к нескольким!

Потому что у взрослых женщин с карьерой, ипотекой, дорогим кремом для лица и четким пониманием, как не надо портить себе жизнь, таких вечеров не бывает.

А вот у меня, как выяснилось, бывают.

Цветные огни города пролетали мимо нас. Я сначала честно пыталась держаться аккуратно, и совсем не прижиматься к мощной спине. Но потом Марк как-то особенно красиво вошел в поворот, и все мое достоинство, воспитание и опыт взрослой женщины хором завопили: «Жить очень хочется!»

Так что дальше я уже держалась за него крепко, обеими руками и изо всех сил.

Сначала за бока, потом ладони сами сползли выше – на живот, на грудь, и я тут же разозлилась на себя за то, что успела заметить, каким горячим он был даже через куртку. От него пахло холодным воздухом, чем-то древесным, дорогим и еще – мужчиной. Не мальчиком, не самодовольным красавчиком из рекламы дорогих часов, а именно мужчиной. Живым, сильным, опасно самоуверенным мужчиной.

И это было очень, очень не к месту.

Я прижалась к нему сильнее на очередном повороте и услышала его смех. Как у хищника, который поймал свою добычу итеперь наслаждается этим перед тем, как ее съесть.

– Не смей радоваться! – крикнула я ему в спину, прекрасно понимая, что звучит это жалко, потому что руки мои в этот момент были обернуты вокруг него с такой искренностью, будто мы не раз уже были в этой позе.

Он поднял одну руку с руля на секунду, коснулся моей ладони у себя на груди и снова вернул ее обратно.

Даже этот быстрый, почти небрежный жест отозвался во мне как-то слишком сильно. Словно он не руку мою накрыл, а кнопку где-то внутри нажал. Я немедленно решила ненавидеть его еще больше.

Ненависть, правда, получалась какая-то подозрительно горячая.

Наконец мы свернули с широких улиц туда, где машин и огней стало меньше, а город вдруг начал отступать назад. Я уже перестала понимать, где мы, потому что в какой-то момент выбросила из головы все разумные координаты и просто ехала.

Когда мотоцикл остановился, я еще пару секунд сидела, не сразу соображая, что все, можно уже не стискивать его грудь так, будто мне это нравилось. Совсем не нравилось… ну разве что самую малость.

– Приехали, – сказал Марк и первым слез со своего двухколесного зверя.

Он снял шлем, встряхнул своими почти белыми волосами, которые после дороги стали еще растрепаннее, и повернулся улыбаясь этой своей невыносимой улыбкой.

– Для женщины, которая всю дорогу угрожала меня убить, вы держались удивительно нежно.

– Это был не порыв чувств, а инстинкт самосохранения.

– Очень на это надеюсь. Иначе мне пришлось бы возгордиться.

– Куда уж еще сильнее то?!

Я осторожно слезла с мотоцикла, потому что ноги у меня после первой в жизни ночной поездки были одновременно ватные и слишком чувствительные к реальности. Голова слегка гудела.

Я осмотрела место, куда он меня привез. Это была смотровая площадка на склоне над рекой – чуть в стороне от прогулочных троп, так, чтобы и город был видно, и люди не мешали. Внизу вода ловила отражения мостов и редких фонарей, далеко мерцали огни, а над нами висело темное, глубокое небо, в котором даже в Москве иногда можно было сделать вид, будто звезды все-таки существуют.

Я сняла шлем и медленно огляделась.

– Красиво, – вырвалось у меня раньше, чем я успела придать лицу привычное выражение женщины, которую ничем не удивишь.

– Я знаю, – сказал он совершенно спокойно.

– Ты сейчас это место имел в виду или себя?

– И то и другое, наверное.

Я закатила глаза.

– Господи, какой же ты все-таки…

– Роскошный? – подсказал он.

– Утомительный.

– Это временно. Вы скоро привыкните.

Я уже собиралась спросить, зачем мы сюда приехали, когда он вдруг кивнул в сторону небольшого круглосуточного магазинчика неподалеку.

– Пойдем.

– Куда? Зачем?

– За очень важными вещами.

– Ночью? После того, как ты сорвал мне свидание? Твоя логика похожа на бред человека с температурой.

– Вы все равно уже здесь. Не сопротивляйтесь прекрасному.

Я, конечно, сопротивлялась. Внутренне. Вслух. Почти убедительно. Но все равно шла за ним.

В магазинчике пахло дешевым кофе, выпечкой и бессмысленным ассортиментом из серии «у нас есть все и ничего». Марк, к моему удивлению, двигался по нему так уверенно, будто заранее знал, что именно ищет.

– Ты чего удумал? – спросила я, когда он взял с полки пушистый, клетчатый плед. – Мы что, сейчас будем играть в кино про внезапно нахлынувшую романтику?

– Почему играть? – невозмутимо откликнулся он. – Я настроен вполне серьезно и искренне.

Следом в его корзину отправились две диванные подушки, упаковка длинных свечей, бутылка красного вина, пластиковые стаканчики и – я даже остановилась посреди прохода – маленький шоколадный торт.

– Нет, подожди, – сказала я, уставившись на него. – А торт то зачем?

– А что вас смущает?

– Все. Абсолютно все. Начиная с того, что мы с тобой в каком-то ночном магазине после скандала в ресторане, и заканчивая тем, что ты выбираешь торт с видом человека, который делает это для женщины не впервые.

Он повернулся ко мне, держа в руках коробку.

– Для вас – впервые.

Вот же какой самоуверенный!

– И с чего ты решил, что я хочу торт? – спросила я, но уже скорее из вредности.

– С того, что вы любите сладкое.

– Откуда ты вообще…

– Вы в понедельник съели за день два эклера, когда вам сорвали переговоры, во вторник заказали чизкейк к кофе, а в среду сказали Лене, что люди, которые не любят десерты, либо врут, либо глубоко несчастны.

Я уставилась на него.

Он вздохнул почти терпеливо:

– Варя, я же говорил, что я очень наблюдательный.

– Это уже не наблюдательность, а самое настоящее бытовое преследование.

– И вас это, конечно, совсем не трогает.

– Конечно же, нет!

Я отвернулась к полке с водой, только чтобы он не увидел, как у меня вдруг порозовели щеки. Потому что это трогало. И еще как. Неправильно, глупо, из рук вон плохо – но трогало. Мужчины обычно замечали во мне либо «ух ты, какая женщина», либо «с тобой так интересно разговаривать», либо, в особо унылых случаях, «я люблю полных девушек». А этот, черти бы его взял и пополам сломал, замечал, какой я ем десерт, когда устаю.

Пока я боролась с собой возле холодильника с минералкой, он уже расплатился, взял пакеты и, будто так и надо, кивнул мне на выход.

– Идемте, крошка. Ночь сама себя красивой не сделает.

– Не называй меня так.

– А как называть?

– Вообще никак.

– Почему? Мне нравится, звучит прикольно – крошка.

На площадке было тихо. Не совсем пусто – где-то далеко внизу смеялись люди, изредка проезжали машины, ветер трогал кусты на склоне, – но вокруг нас будто образовался свой кусочек пространства, отдельный от города, офиса, правильных свиданий и неправильных решений.

Марк расстелил плед на сухом участке, устроил подушки, поставил свечи, налил вино в пластиковые стаканчики с таким серьезным лицом, что я все-таки не выдержала и рассмеялась.

– Что? – спросил он, поднимая глаза.

– Да ничего. Просто ты сейчас выглядишь как очень дорогой мужчина из ромкома, которого не предупредили, что бюджет сцены ограничен ночным супермаркетом.

– А вы, – сказал он, протягивая мне стаканчик, – выглядите как женщина, которая все еще ужасно злится, но уже села на плед.

Я опустила взгляд вниз.

Действительно села.

Ну, собственно, да. Было бы трудно сохранять возмущенное моральное превосходство стоя, когда под тобой плед, рядом подушки, в руках вино, перед глазами река и город, а напротив – мужчина, который сначала ведет себя как катастрофа, а потом вдруг покупает тебе шоколадный торт, потому что заметил, что ты любишь сладкое.

Ненавижу все это.

– Я не «уже села», – сказала я, делая глоток. – Я временно снизила градус агрессии.

– Это очень щедро с вашей стороны.

– Не обольщайся.

Он сел рядом, но не вплотную. И это, как ни странно, тронуло меня еще больше. После ресторана, мотоцикла, его фраз про «ты моя» я ожидала чего угодно – нависания, намеренной близости, продолжения напора. А он просто сел, вытянул ноги, и некоторое время молчал, глядя на реку.

Я отпила еще вина. Оно было не супер, конечно, но вполне человеческим. И после этой безумной поездки приятно согревало.

– Итак, – сказала я, – у меня назрел взрослый вопрос. Ты всех женщин так добиваешься? Срываешь свидания, вывозишь ночью на смотровые площадки и кормишь тортом из супермаркета?

– Нет.

– Что, только избранных?

– Только вас.

– Очень романтично. Особенно если забыть про этап с публичным позором в ресторане.

Он повернулся ко мне, и я снова поймала этот его внимательный взгляд. Словно он все время смотрел не только на лицо, не только на платье, а глубже. Куда-то внутрь меня.

– Вы правда думаете, что я бы стал делать это для кого попало? – спросил он тихо.

– Я правда думаю, что ты ужасно плохо воспитан.

– Это тоже не новость.

Я фыркнула и отставила стакан.

– Илья, между прочим, был нормальный.

– Это чувствовалось.

– Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина.

– Угу.

– Не угукай мне тут. Я серьезно.

– И я серьезно. Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина. В этом и проблема.

– Нормальные люди обычно не называют это проблемой.

– Нормальные люди вообще очень часто выбирают себе скучную жизнь и потом называют это зрелостью.

Я повернулась к нему всем корпусом.

– То есть ты сейчас всерьез решил рассказать мне, как правильно жить? В двадцать два? Мне?

– Нет, – сказал он спокойно. – Я просто смотрю на вас и не понимаю, зачем вы делаете вид, что вам подходит то, от чего у вас даже глаза не загораются.

Я хотела ответить резко, по привычке, уже почти почувствовала на языке одну из своих прекрасных фраз категории «мальчик, не лезь туда, где еще даже не дышал». Но почему-то не сказала. Потому что в его голосе не было снисходительности. И самолюбования тоже. Только странная, почти болезненная уверенность в том, что он видит меня лучше, чем даже я сама.

Я откинулась на подушки и посмотрела на огни вдали.

– А если я не хочу, чтобы у меня все горело? – спросила я после паузы. – Если я уже не в том возрасте, когда кажется, что жизнь обязательно должна бить током по каждому нерву? Если я хочу… не знаю. Нормальности. Спокойствия. Чтобы человек рядом не срывал мне крышу, а хотя бы не мешал жить.

– Вы врете.

– Очень смелое заявление.

– Правда же. Вы просто боитесь узнать цену другой жизни.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него.

– А ты, значит, не боишься?

– Нет.

– Потому что тебе двадцать два, Марк. В этом возрасте вообще кажется, что все можно пережить с красивым лицом и хорошим сексом.

Он усмехнулся, опустил взгляд на мой стакан, потом снова на меня.

– Хороший секс – это сильный аргумент, не спорю. Но я вообще-то не об этом.

И вот тут мне стало особенно неловко. Потому что под всем этим наглым, дразнящим, бесстыжим было еще что-то. Не мальчишеское совсем. Не легкое. Что-то тяжелое, взрослое, упрямое. Такое, от чего хочется не спорить, а отвести глаза.

– Тогда о чем? – спросила я тихо.

Марк потянулся за тортом, открыл коробку, и не глядя на меня, сказал:

– О том, что можно жить очень правильно. Выстроить все как надо. Работать, быть сильной, красивой, независимой, выбирать всегда все безопасное. А потом вдруг понять, что у тебя в жизни все хорошее – только то, что ты сама себе организовала. И ни в чем нет огня.

Я молчала.

Он отрезал мне кусок, протянул вилку. Я взяла. Есть не хотелось, но руки нужно было чем-то занять.

Торт оказался слишком вкусным для такой дурацкой ночи.

– Откуда ты вообще такой взялся? – спросила я, не отрывая взгляда от торта. – Вроде молодой, красивый, наглый, должен быть шальным и пустоголовым балваном. А ты зачем-то смотришь так, будто тебе не все равно, что у меня внутри.

– А тебе хотелось бы, чтобы было не все равно только снаружи?

– Мне хотелось бы, чтобы ты не задавал вопросов, после которых я начинаю думать как женщина из плохого романа.

– Не получится.

Я закатила глаза, но все же улыбнулась.

Вино делало свое дело, ночь тоже. Остатки злости уже не пылали так ярко, а на их месте появлялось что-то опаснее – легкость. Та самая, которую я давно перестала себе позволять рядом с мужчинами. Когда можно не играть умную, не держать каждую реплику в тонусе, не следить, как ты выглядишь со стороны.

– Ладно, – сказала я. – Раз ты сегодня все равно решил меня морально разобрать по кусочками, рассказывай. Что там у вас на Дальнем Востоке такого, из-за чего ты разговариваешь как рекламный буклет для сильных женщин и внезапного счастья?

Он искренне рассмеялся.

– У нас там океан красивый.

– Очень информативно.

– Это и правда многое объясняет. Когда у тебя за спиной такие просторы, трудно потом всерьез относиться к людям, которые всю жизнь проводят в бетонных коробках и делают вид, что все под контролем.

– Я сейчас оскорблюсь за Москву.

– Не надо. Вы ее и так защищаете лучше всех.