Текст книги "Дроздово поле, или Ваня Житный на войне"

Автор книги: Вероника Кунгурцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 12
Бой у села Горня

Грузовик мчался по жуткой дороге по направлению к Албании. Ваня пересел в кабину – чтоб с Шишком совет держать. Под зеркалом у водителя болтался деревянный крест на витой веревке. И на всех свободных от приборов жестяных поверхностях красовались поблекшие от времени девушки с переводных немецких картинок.

У женщины с выводком детей, идущих обочиной, спросили по-албански, где село Горня. Женщина указала и попросила подвезти, ей, дескать, в ту же сторону, но Шишок отбился от нежданных попутчиков, нас, де, могут обстрелять по дороге! Обстрелять и впрямь могли: вполне возможно террористам OAK грузовичок «Застава» с этими номерами уж все глаза выел.

Село Горня оправдывало свое название – в таких горах находилось, что у машины от натуги мотор перегрелся. Решено было грузовик поставить в леске, у заросшего склона, хорошенько замаскировав. Ребенка под присмотром посестримы, а также цыганку и корову оставили при «Заставе». Златыгорка сейчас же вытащила из-за голенища ножик и, срезав длинную ореховую вицу принялась выстругивать лук, – дескать, на всякий случай. Шишок вздохнул, но ничего не сказал насчет того, что куда уж тут с луком против гранатометов…

Жаворонку наказали приглядывать за Горданой. Птах прощебетал: будьте, де, покойны, ежели что не так – так я ей мигом шары-те повыклюю! Ну а соловья взяли с собой – в качестве разведчика. И пошли. И полетели.

Сельцо Горня располагалось в ложбине меж двумя горными отрогами; разведчикам удалось незамеченными подняться на поросший ежевикой взгорок и из колючек понаблюдать за шиптарами. Домовик из левого рукава достал очень нужную сейчас вещь: цейсовский бинокль, пояснив мальчику, дескать, у твоего дедушки Серафима Петровича на фронте такой же был, трофейный! Долго лежали в иглистом пологе и, передавая друг другу бинокль, по очереди, сквозь щетинистую с исподу листву, глядели.

Дома из шлакоблоков, двухэтажные, в цветущих садах – и аж до колючника доходит весенний дух: Шишок с затяжками вдыхает пьянящий запах цветенья. Во дворах, за каменными заборами женщины снуют по хозяйству, опять же – множество ребятишек. Псы огромные, рыжие, лохматые, вроде кавказских овчарок, а морды тяжелые, как у ротвейлеров, и такие же черные, – но где же, где же тут желтый, как песок пустыни, Ерхан?.. Нет, не видать…

Орут голосистые петухи. Вроде село – как село. Но вот из одного дома выскочил мужик в березовом камуфляже (эта форма, небось, и подвигла Березая на то, чтоб пойти с чужанами), за ним другой вышел – в болотке, сел на крыльцо и принялся автомат чистить. Еще один – в окошко видать – по рации с кем-то связывается… Все понятно – боевики OAK на месте! И откуда-то заунывная песня доносится:

 
Спрашивает меня шиптарица:
Разрушена ли Грачаница?
Стыжусь, что еще нет,
Но не гневайся, любимая, —
Счет уж на минуты идет…
 

Переглянулись Ваня с Шишком: что это за Грачаница, которую мечтают разрушить шиптар с шиптарицей?

Но где же искать Березая? Что-то не видать полесового… А ну как его здесь нет?! А ну как давным-давно слинял лешачонок и затерялся в злых Балканских горах… И все же: надо ведь поразведать! Решили пустить соловья, глядишь – высмотрит птах лешака, а может, и желтого пса увидит!..

Полетел соловейко, сел на ветку ближайшего к крайнему дому дерева, после к другому жилищу метнулся, потом – к следующему… И на задние дворы позаглядывал: к курам, клюющим пшено, посудачил с гусями да утками, попутно перехватив там да сям по зернышку. И дальше, дальше летит серенький разведчик.

И вот уж вернулся. Сообщила домашняя птица, что Зеленую Бороду в яму-зиндан посадили, где будущих мертвецов держат, и по слухам, сегодня, де, будет кровавый пир: псы шаргорские больно уж радуются, – дескать, достанутся им чьи-то потроха…

Ваня охнул, а Шишок выругался. Хотели послать птицу поразведать, где та яма-зиндан находится, – оказалось, соловей уж все уточнил: в шестом отсюда дворе. Дескать, запор там крепкий, ой, а крышка-то стальная – не прогрызть Древожору таковскую…

Шишок, избавившись от бинокля, вытащил из левого рукава подручного – немого мальчишку на побегушках. Понятливый мальчишок-с-локоток без слов знал, что делать: оседлал соловейку, и птах скрытно полетел к заднему двору шестого дома.

Уселся мальчишок на ветке, ножки свесил, а соловей рядом – не видать разведчиков среди частых белокипенных цветков старой груши. Только пчелы да шмели досаждают. Долго ждали птах с ручным мальчишкой, подкрепились на пару гусеницами да жучками… Наконец вывернула из-за дому женщина в широких штанах, направилась к зиндану. И тут же всадник на крылатом коне спланировал к забору, мальчишок на ходу соскочил и укрылся за корытом с утячьей водой.

Женщина открыла ключом замок, крышку с трудом отодвинула, нагнулась и прокричала в темную яму: дескать, серборез уж точат, готовьтесь, плюнула вниз – и крышку закрыла, а ключи сунула в карман шаровар. Подбежали к женщине утки с курами, стали, путаясь в ногах, попрошайничать, мальчишок в суматохе забрался на спину белого петуха и сзади, цепляясь острыми коготками, вскарабкался по широкой штанине, сунул ручонку в карман, схватил ключ – и тут же обратно, кочету на спину. Оттуда – кувырк на землю: и за корыто. Женщина остановилась, оглянулась: ничего подозрительного не заметила, ногу сквозь штанину почесала – и продолжила свой путь. А соловейко доставил разведчика в кусты ежевики.

Темноты-то ждать – это кровавого пира дожидаться ведь! Поэтому решили действовать немедленно. Совместно попросили Полудницу Полдневную лучами солнечными застить глаза шиптарам, шиптарицам и шиптарятам, чтоб не заметили они человека с домовиком, Ваню да с Шишком. А еще поклонились всем четырем ветрам, чтобы ветры их не выдали шаргорским псам, а дули бы не от разведчиков, а к ним – так, чтобы духа их лохматые псы не учуяли. А для верности еще посыльного-малютку отправили на ближайший двор стащить грязные обноски, которыми понатерлись – так что стало от них нести шиптарами. Шишок ажно нос на сторону своротил от собственного духу.

Спустились с ежевичного склона, открытое место миновали по-пластунски, перекатились в какую-то канаву: вот и бетонный забор крайнего дома, обошли его, и с задов, по саду, по виноградарью, перебегая от ствола к стволу, от голой лозы к лозе, где ползком, где кувырком, кое-как добрались до шестого подворья. Шишок переметнулся через двухметровую ограду, Ване помог миновать препятствие и велел хорошенько по сторонам смотреть. Мальчик глядит, а коленки-то подрагивают. Голоса слышны, но никто пока на зады дома не суется.

Шишок же подскочил к злой яме, отомкнул замок, крышку отодвинул – и выпустил из левого рукава веревочную лестницу: дескать, Березайка, гад, вылезай скорей! И вот уж лешачонок показался в дыру: бороды-то нет, видать, с голодухи всю объел – торчат одни голые вички. Но не один лешак-от, тащит за собой какого-то тощего человека, только разинул лешачонок рот, чтоб сделать очередное диспетчерское объявление, как домовик пасть ему заткнул – молчи, де, сами все знаем: «серборез уж точат», серба надо брать с собой! А мужик жмурится – после тьмы-то, ничего, знать, не видит! А на правой щеке у него – вот диво! – родинка в виде креста.

И шепчет пленник:

– Ох, прошу вас, оставьте меня тут, со мной вам одна морока!

Но Шишок уж за шиворот драного свитера вытащил доходягу. А тот никак не успокоится: ох, спасибо, де, вам, не знаю, как вас звать-величать. А я, де, Боян Югович.

– Ладно, ладно, – бормочет Шишок. – После!

Ваня с Березаем под мышки подхватили лядащего и потащили к забору, переметнулись на ту сторону, но лешачонок тут застопорился и дал-таки справку: дескать, бездомным животным запрещается находиться в залах вокзала. Благодарим за внимание! Повтор-ряю!

– Понятно, понятно, – зашипел Шишок. – Только не повторяй! – и к Ване обратился: мол, ведь не пойдет этот леший без собаки, придется и Ерхана выручать… И домовик вновь выпустил на волю ручного мальчишку, а в помощники ему дал соловейку, дескать, поищите уж пса.

Но Березай и после этого не хотел уходить: видать, решил дожидаться своего четвероногого друга в тени ненадежного шиптарского забора… И Ваня Житный в самое лешачье ухо, поросшее зеленоватым мхом, мерзким вокзальным голосом прогундосил:

– Поезд отправляется! Сейчас уйдет! Опаздываем! Последний поезд-то – больше не будет!

Лешачонок глаза вытаращил, что-то покумекал и перестал противиться – пошел впереди всех головным вагоном. За полесовым-то лафа бежать: перед ним деревья да кусты – хоть и садовые – братски расступаются, а за спинами беглецов смыкаются.

И вот уж в лесок свернули, в гору полезли: село в низине осталось. Теперь только бы до грузовика добраться! Да ослабевший в застенке Боян Югович отстает – где-то позади всех телепается.

По бревенчатым мосткам перешли бурный горный ручей, оглянулись: серб поскользнулся на бревнах и упал.

– Да чтоб тебя! – пробормотал Шишок, скачками помчался назад, чтоб взвалить растяпу себе на спину, как прежде Златыгорку, этот груз-то полегче ведь будет раз в десять!.. Как вдруг впереди из-за деревьев шиптары посыпались.

– Руки вверх, – орут, – ни с места! – А для острастки в землю под ногами из автоматов стреляют!

Ох, ядрена вошь! Шишок тык-мык – а отстреливаться-то нечем, не из чего выкроить снайперскую винтовочку: весь ручной материал на мальчишку пошел, который где-то там, в Горне остался, пса Ерхана ищет. Пришлось поднять единственную руку.

Между толпой боевиков вверху и Шишком с Бояном Юговичем у ручья оказались Ваня с Березаем – и все руки подняли, опасаясь меткого выстрела.

А шиптары переговариваются меж собой, усмехаются: дескать, безоружные сербы-то, дескать, еще шпионов поймали, далеко-то не ушли с беглецами… Ну, устроим, мол, сегодня развлеченьице: сдерем с живых кожу ведь! А кое-кого, де, четвертуем, распилим на части, на чурочки!

Березай, как услыхал про чурочки, дал справку на лешачьем языке – и словно бы ветер вершинный пронесся… И вдруг крепкая вроде сосна задрожала, напряглась – и, переломившись у основания, рухнула на шиптар: парочку-то придавила, а нескольких вниз с горы сверзила. Громовые выстрелы раздались, но подставились деревья: и попали пули с гранатами в смолистые стволы да в сучья сосновые, сбив град шишек шиптарам на головы! И тут сверху, с ближайшей сосны, меткие стрелы полетели: да все не в бровь шиптарам, а в глаз! Пригвоздило к земле головы пятерых человек. Но остальные-то все стреляли ведь!

Ваня укрылся в сосновых ветвях – лесина как раз к его ногам рухнула. А леший, сколь он ему ни кричал, остался стоять посреди родственного леса, как белая береза, и шептал соснам просьбы слезные: ажно по стволам смола встречными янтарными каплями покатилась.

Шишок же, когда дерево рухнуло, успел спрятаться, и теперь, обойдя боевиков с тылу, уж подбирался с дубиной к крайнему – и обрушил страшный удар на шиптарскую голову, и тотчас укрылся за толстым стволом. Ох, не стал Ваня смотреть, что с тем шиптаром сделалось… Да остальные-то все стреляли ведь! И пытались сбить с сосны Златыгорушку, у которой, видать, кончились желтые стрелки! Уж отстрелили ветку, на которой сидела посестрима, рухнула книзу мохнатая веточка, Златыгорка взлетела выше, отстрелили и этот сук – Златыгорка взлетела выше! Ну, сейчас в небо придется взлететь самовиле, а там деревья – родня лешака – ей не защита! Тут соловей опустился на плечо крылатой девушки, чтоб с хозяйкой вместе сгинуть здесь, а удастся – так закрыть собой сердце вилы. А шиптары снизу орут: живьем, живьем, дескать, надо брать снайпершу, и – ну, мы ей сегодня пока-ажем, де!..

И послышался гневный лай: по мосткам несется желтый пес Ерхан, метится рвать шиптарское горло, а верхом на собаке, вцепившись в шерсть, сидит немтырь мальчишок-с-локоток. Тут раздался меткий шиптарский выстрел: кувыркнулся пес – и упал в ручей.

Березай завопил, как железнодорожный состав, увидевший встречный скорый: ажно все в лесу замерло от небывалых звуков. Мальчишок же выбрался из ручья и от ствола к стволу, от куста к кусту, подбирался к домовику. Шишок вытянул правую руку чтоб схватить ручного мальчишку… Березай, забыв обо всем, бежал вниз к ручью… Сосны больше не слышали его просьб-молитв и, прекратив самоубийственную игру в поддавки, одеревенели. Боевики, стоявшие на возвышении, перезарядили автоматы.

И вдруг отвесный склон за пятнистыми шиптарскими спинами затрясся, земля раздалась, просела, обвалилась – и из хребта, весь в глине, выскочил… Красноголовик. Неужто какой-то местный горный дух, вроде Цмока?!

Красноголовик-то оказался с гранатометом в руках, и, заорав: «Муслимы, здесь Медведь!» (опешившие боевики развернулись на сто восемьдесят градусов), принялся бабахать из современного орудия. Неужто это тот, развороченный миной подполковник-диверсант, выбрался из-под земли, чтоб и мертвым воевать?!

И шиптары, один за другим, как танцующие марионетки, стали падать на землю. А Шишок, который променял мальчишка-с-локоток на «Черную стрелу», подмогнул мертвецу.

Ваня приходил в себя после боя. Под соснами, на солнечном припеке лежали в глупых позах тела в камуфляже. Златыгорка спустилась с небоскребной сосны и, поцеловав соловейку в клюв, отправила птаха к «Заставе», дескать, погляди, что там. Шишок мирно беседовал с Медведем, который мало походил на навяка…

Березай сидел подле мертвой собаки, уткнув в бок пса кудлатую буро-зеленую голову. И тут из-под моста вылез Боян Югович: мокрехонький, но живехонький! Дескать, увы, мне, конечно, но я, мол, никогда боев не видал, а не то чтобы самому участвовать, только изучал войны, учитель, де, я, в приштинском профтехучилище историю преподаю… преподавал.

– Поторапливаться надо! – сказал Медведь, не обращая внимания на лепет историка. – Я уж слышал от Шишка про «Заставу», вы должны мне помочь доставить до грузовика оружие. Тут подземный ход, – кивнул на дыру в горе, откуда недавно вылез. – Несколько километров – и Албания! Давненько, сразу после Второй мировой начали прокладывать тоннели-то, и рыли, говорят, лет тридцать; некоторые ходы аж до Призрен-града ведут! Из Албании по ним несчетно народу перешло, сами здешние шиптары не все ходы знают, я случайно наткнулся! Раскурочил на той стороне базу боевиков, жаль много оружия не смог унесть!

Медведь скрылся в пещере и выкатил из зева горы мотоцикл с коляской, которая с верхом была нагружена трофеями. Сказал со вздохом:

– Кое-как доехал, посреди дороги бензин, блин, кончился! Мотоцикл тоже ведь трофейный!

После чего подполковник направил свой гранатомет на бревенчатый мост, – и от мостков осталось только воспоминание в виде дров и щепок.

Желтого, в красных подпалинах, Ерхана, которого Березай оставлять ни в какую не хотел, положили поверх автоматов, гранатометов, мин и прочего, – и все вместе покатили мотоцикл в гору. А как выбрались на дорогу, глядь-поглядь: едет грузовичок «Застава», за рулем цыганка Гордана, на руле сидит соловей, а из кузова им машет Яна, на плече которой устроился жаворлёночек. И слышится радостное коровье «м-м-у-у-у!»

Глава 13
Медведь и Боян

И вот, погрузив мотоцикл вместе со всем добром в кузов – корове пришлось потесниться, – едут они прочь от страшного шиптарского села. Правда, вначале подполковник вытащил из кармана баночку гуаши, капнул туда из фляжки и пальцем косо вывел на ветровом стекле: «Медведь».

– Это зачем?! – спросил Шишок.

– Чтоб все знали, кто едет! – отвечал подполковник, любуясь надписью. – Шиптарам во устрашение, а сербская полиция чтоб без толку не останавливала, – потом приглушенным голосом добавил:

– Обычно в таких случаях я кровью пишу… чужой кровью, но сегодня – нет, потому как тут женщины и дети! Сегодня совершенно случайно со мной не только гранатомет, но и охра.

Боян Югович же, едва забрался в кузов, тут же представился. И Гордана воскликнула:

– Вот так фами-илия!

Ваня подумал: чему это она так удивляется – фамилия как фамилия! Разве что: Югович – Югославия? Так у них в классе девочка есть Таня Русских – и что?

Домовик, по-прежнему не доверявший цыганке, сам сел за руль и понесся по встречному отпечатку рифленых колес «Заставы» – обратно в Леджан. Медведь дал гарантию, что с их коровой ничего не случится. Дескать, поминки-то ведь теперь справлять не надо! Узнав, что похоронен, подполковник сильно удивился и, почесав голову под красным беретом, рассказал, как было дело. Дескать, перед тем как мина в дом попала, он в окошко ушел, а ребятам только дверь была видна, вот они и решили… А живых-то, мол, в том доме и до мины никого не было, так что, де, опоздала она, сердешная…

– Надо бы свернуть к Резалу-селу, там у меня схрон, я ведь оружие шиптарское из того дома успел вынести: гранатометы, патроны, рожки… Да уж ладно – после!

А Ваня Житный во все глаза смотрел на подполковника: у Медведя было красивое круглое лицо с густыми, разросшимися бровями, ясный взгляд больших серых глаз и губы с приподнятыми уголками, – так что казалось, будто он все время чему-то радуется, – и лет ему было гораздо меньше тридцати! Вот ведь! Ваня-то, по рассказам Явора и Деши представил, что это какой-то пожилой Терминатор… Но нет, Медведь и могуч не был: двухметровой Златыгорке где-то по плечо. Да и горы мускулов, судя по всему у него не имелось, а вот, поди ж ты: Медведь!

Грузовик мчался мимо горной речки Белый Дрим, которая скрытно текла в густых зарослях, лишь иногда показываясь серебристыми промельками.

Березай держал на коленях мертвого Ерхана, а Яна гладила пса и уверяла лешего, что собачка скоро встанет и побежит.

– Как же, побежит она!.. – проворчал соловей.

А девочка – вот диво! – ответила:

– Еще как побежит! Есть человечий рай, а есть собачий – и туда все псы попадают.

Соловейко с подозрением уставился на жаворонка:

– Она по-птичьи понимает?

Жаворлёночек стал оправдываться, дескать, она не плохая – Сопля-то, и раз уж, дескать, Златыгорка так ее привечает, то вот он и решил научить девчонку нормальному языку – а вдруг да она, вправду, самовила! А, как известно, все вилы должны знать птичий язык!

Соловей тут же с презрением отвернулся от товарища. А Ваня хмыкнул: как уж жаворонок учил девочку птичьему языку – непонятно, но, судя по всему, дело обошлось без плевков! А Яна Божич тут сказала, погладив соловья по перышкам:

– Ты тоже хорошая птичка, я вас обоих усыновлю!

Березай, до тех пор скорбно молчавший, произнес голосом вокзальной справочной службы:

– Комната матери и ребенка находится на первом этаже здания вокзала. Повтор-ряю! Комната матери и ребенка…

Медведь засмеялся: дескать, веселые вы ребята и, главное, – боевые!

– До меня еще сколь шиптаров положили! А с виду-то – и не скажешь! – он ласково поглядел на Златыгорку, не расстающуюся с самодельным луком. – А тебя, красавица, я персонально приглашаю в свой отряд! Ты просто прирожденный снайпер! Нам такие во как нужны!

Но посестрима смущенно помотала головой. Соловей зато за нее ответил:

– Не, мы не можем, у нас свое задание: нам самовилу надо найти и попутно вас всех – и шиптаров в том числе – спасти!

Но Медведь его, конечно, не понял. Подполковник уже знал, что тут русские, и улыбка ярче прорисовалась на его лице, он выспрашивал, откуда они… Ваня Житный отвечал, что из Чудова.

– И Шишок?

Мальчик кивнул. Оказалось, что Медведь из саратовской глубинки. Ваня вспомнил песню:

– Огней так много золотых на улица-ax Саратова, парней так много холостых, а я люблю жена-то-ва!

– Во-во! – подтвердил подполковник.

Он говорил, что и Шишка бы взял в свой отряд, боевой дед, хоть и калека… Ваня хотел поправить его, дескать, не калека – а калика перехожая, все они калики перехожие, но смолчал. А Медведь сказал, что он бы их всех у себя оставил, раз уж они тут оказались: русские сейчас, как никогда, должны помогать сербам… А помощи нет никакой ниоткуда, он тут один за всех отдувается! Эх, будь его воля… Да что говорить!

Боян Югович, узнав, что его освободители – русские, не удержавшись, воскликнул:

– Вот это да!

А цыганка Гордана только плечами пожала и покосилась на тайные крылышки Златыгорки, дескать, что там какие-то русские, тут есть создания почище!

– Скажите, господин подполковник, – обратился тут по-сербски Боян Югович. Но Медведь оборвал его, дескать, я не господин – я товарищ.

– Скажите, товарищ подполковник, – исправился историк, – как же вам удалось в одиночку уничтожить базу террористов в Албании?

– А я специалист по боевым действиям. И я не знал, что ребята тут меня – без меня – похоронят. А то, может, подумал еще, идти ли туда… Я ведь сгоряча нырнул в Албанию! И потом, скажу я вам, это не первая моя спонтанная творческая командировка…

– А… где вы научились так воевать? – продолжал свои расспросы историк. – Ведь… лет вам, вижу, совсем немного?

– В Чечне учился, в Боснии тоже. В отличниках ходил и там, и тут… У нас в советское время в армии значок такой давали: отличник боевой и политической подготовки. Я бы от такого значка не отказался, хотя, впрочем, по политической подготовке нынешние российские генералы мне б, скорей всего, двойку влепили…

– Вы смерти ищете? – задал тут Боян Югович неожиданный вопрос.

– Я не смерти ищу – справедливости. Я считаю: миру нечего ждать от янки кроме очередной подлянки. Некоторые не понимают, кто за этими, так называемыми локальными конфликтами стоит, но Медведь-то все понимает – а, значит, должен действовать: на то он и Медведь!

Боян Югович стал интересоваться, что за автомат такой у Медведя. Подполковник, с изумлением поглядев на историка, объяснил, что это не автомат – а гранатомет «Золя», между прочим, в Югославии изготовлен, бьет на четыреста пятьдесят метров. Если, дескать, ты бацаешь в какой-либо танк, башню отрывает полностью, со всем боекомплектом поднимает ее в воздух на высоту трехэтажного дома.

Но тут Медведю наскучили, видать, расспросы историка, и он поинтересовался у Вани:

– А чего это у вас корова в очках?

Мальчик переглянулся со Златыгоркой и нашелся: она, де, у нас, ученая, цирковая, и попросил корову, прижатую к мотоциклу:

– Ну-ка, Росица, посчитай, сколько человек в грузовике и ответь нам?

Комолая корова с готовностью записной отличницы промычала девять раз.

– Ошиблась! – воскликнул подполковник, окинув взором семерку пассажиров да прибавив Шишка-водителя.

Ваня Житный почесал в голове: конечно, Росица Брегович и себя записала в люди!

В сумерках прибыли в Леджан. Грузовик «Застава» с кровавой надписью на ветровом стекле влетел на площадь, развернулся и стал. Из дома с водруженным на крышу флагом Югославии повыскакивали сербские войники, лица у всех раскрасневшиеся, защитные береты лихо заломлены на сторону, некоторые с автоматами, другие с бутылками ракии – видать, поминки идут полным ходом! И вон в толпе: Деша с Драганом, и Баня тут же. Орут, дескать, ага-а, вернулись угонщики, ну, погодите, ужо мы вам!

Но тут из кузова выпрыгнул Медведь, стащил с головы красный берет, и крикнул: ну как, дескать, не опоздал ли я на собственные поминки, а то на похоронах-то ведь не был?!

Бойцы его чуть наземь не обрушились, попятились к дому, мол, Медведь, на ночь глядя, из мертвых восстал, покосились: крест-то над могилкой стоит вроде, не пошатнулся…

Тут подполковник испустил такое изысканное сербское ругательство, что бойцы оторопели, и Деша заорал: ни одному, де, мертвяку такое не под силу – это живой Медведь! Качай его! И поминальщики с воплями принялись подкидывать подполковника в небо, которому он нежно улыбался.

И вот уж все прибывшие на грузовике «Застава» сидят за столами: поминки обратились в обмыванье благополучного воскрешения командира. Даже корова Росица Брегович присутствует: стоит за Ваниной спиной, и он ее потчует с разливочной ложки вареной фасолью к великой радости повара Бани, который восклицает: вот, дескать, даже корова оценила его готовку, вон как наворачивает, а бойцы не ценят, вечно ворчат, то недосолил, то пересолил!..

Медведь, по десятому разу рассказавший, как он вышел в окошко и отправился в Албанию бить террористов, спохватывается, дескать, кто на часах-то? Узнав, что люди на часах расставлены, размякает и продолжает подливать сливянку Шишку со Златыгоркой. Ваня с тоской смотрит: но, увы, поделать ничего не может. Соловейко, ко всеобщему удовольствию, порхает вокруг Златыгоркиной чарки, время от времени запуская в ракию клюв. Чуть крылышки себе не опалил на огне свечи – электричества-то нет – но с застолья не улетел, только воронью мать помянул.

Баня, подсев к Златыгорке, гуторит, глядя на птаха:

– Хочу – щебет слушаю, хочу – с кашей кушаю! Заметь, горбунья, это мое отношение как к птицам, так и к женщинам!

Самовила отодвигается от повара, который делает вид, что хочет словить птаха, но пребольно получает клювом по лбу. Шишок, выглядывая из-за Златыгорки, грозит Бане пальцем призрачной левой руки, дескать, смотри у меня, а то я тебя самого с кашей скушаю!

Повар, скосив глаза, смотрит на палец, который все вытягивается, вытягивается и, наконец, упирается ему в грудь. Баня икает и машет на палец, мол, изыди, белая указка!

Цыганка Гордана не пьет, но жаворонок, – у которого тоже сухой закон, – бдительно следит за ней на пару с Ваней. Яна Божич прижимается к мальчику, спрашивая, дескать, а Златыгорушка опять не исчезнет, как в тот раз, в отеле?

– Не-ет, – успокаивает ее Ваня и интересуется у Деши: – А как Явор?

Тот отвечает: отправили, де, в госпиталь, авось, все обойдется…

Березай, конечно, тоже не пьет – хотя подполковник и ему пытается всучить чарку, дескать, он, Медведь, в его годы уже так употреблял! На что лешак заявляет:

– Курить и распивать спиртные напитки на перронах и в залах вокзала категорически запрещается! Нарушители подвергаются штрафу. Благодарим за внимание!

Захмелевший Медведь, сдвинув набекрень красный берет, чешет в голове, и тут ему докладывают, дескать, без тебя ведь снайпер у нас объявился: Радована с Дэном положил…

Подполковник, стукнув кулаком по столу спрашивает: почему мол, не вычислили подлеца?! Войники качают головами, дескать, каждый раз из разных точек выстрелы раздавались… Может, снайпер на деревья залезал и оттуда шпарил, а после, по тропе назад, в шиптарское село убирался…

Медведь бормочет: мол, ничего без него не могут, вот ни на минуту их оставить нельзя, как дети малые…

А Шишок задает вопрос историку: дескать, я вот историей интересуюсь, чего этим шиптарам все-таки неймется?

Сутуловатый Боян Югович, одетый в коричневый свитер, вытянутый на локтях, со спущенными во многих местах петлями, сильно отличается от ладных военных в пятнистой форме. Он тоже не пьет и с готовностью принимается отвечать: дескать, известно чего, опять ведь на «Великую Албанию» нацелились, хотят оттяпать Косово, да и не только его, у них планы-то наполеоновские! Фашисты раз в истории помогли уж им, тогда сербов напрочь изгнали из Космета… – видя, изумленный взгляд Шишка, историк пояснил: дескать, Косово и Метохия край-то называется. У Вани, слушавшего краем уха, в голове отпечаталось: Метохия – монастырская вотчина.

– В Космете находится тысяча четыреста монастырей и церквей, – уточнил Боян, – в том числе четырнадцатого века, к примеру: Высокие Дечаны в Проклятых горах, монастырь Зочиште, Грачаница, неподалеку от Приштины…

Ваня с домовиком переглянулись, вспомнив песню, услышанную в селе Горня: так вот какую Грачаницу мечтают разрушить шиптар с шиптарицей!

А историк продолжает:

– Ведь албанцы-то на стороне немцев воевали!

– Вот суки! – стукнул Шишок кулаком по столу.

– Согласен! – встрял в разговор Медведь. – И хочу вам авторитетно заявить, что Югославия единственная из всех европейских стран самостоятельно освободилась от немцев! Практически без нашего участия. В этих горах такая партизанская война шла, что ого-го!

А Боян Югович рассказал: дескать, в сорок первом году Гитлер предложил Сербии пакт о нейтралитете, но сербы, де, вышли на улицы Белграда с плакатами: «Лучше в гробу, чем быть рабу» («Боле гроб него роб» – отпечаталось в голове у Вани). И, дескать, фашистская Германия вынуждена была держать здесь тридцать семь дивизий и перенести план «Барбаросса» с шестнадцатого мая на двадцать второе июня.

Подполковник кивнул, поправил красный берет и сказал:

– Вы, небось, думаете, что шиптар – это что-нибудь такое обидное, вроде чурки, а вот и нет – это просто самоназванье албанцев!

Боян Югович подтвердил, дескать, а турки называли албанцев – арнауты. И пояснил: Сербия, де, пятьсот лет была под турецким игом, куда больше, чем Русь под татарским. Только, мол, в самом конце девятнадцатого века освободились, да можно считать, что окончательно – в начале двадцатого! Страшная битва случилась неподалеку отсюда, на Косовом поле, в 1389 году в Видов день, пятнадцатого июня, через девять лет после вашей Куликовской битвы, – у Вани в голове пронеслись стаи птиц: косы – дрозды, (одна битва – на Косовом поле) и кулики (другая – на Куликовом).

А Боян продолжал:

– Вам удалось тогда победить татаро-монгол, а турки ведь нас одолели: случилось предательство… А потом, в 1453 году пал Константинополь! Рухнула Византия – и тьма нависла над Балканами. А что касается шиптар – прежде, пока они были христианами, мы с ними кое-как уживались. А как началась исламизация, так и… Они быстро в ислам перешли и стали страшнее турок: арнауты-то! Христиане, сами знаете, в османской империи были людьми второго сорта, райя нас называли: стадо. Жизнь серба ни во что не ставилась. Арнаутская корова, – тут Боян Югович покосился на корову Росицу, мирно жующую жвачку, и под взглядом историка настороженно замершую, – стоила в Косове дороже серба. Мы крепко держались за свою веру, и все же многие не выдерживали: переходили в ислам, чтобы физически выжить. Вон на Шар-горе живут горанцы-мусульмане, так они до сих пор по-сербски говорят, но большинство и язык свой променяло на албанский!

Тут опять Медведь вмешался: дескать, и сейчас не все ведь шиптары воюют, есть мирные, которые никуда не лезут и живут себе тихо, вон Баня в соседнее село к знакомому шиптару кофе ходит пить…

– Уже не хожу, – отозвался Баня. – Застрелили оаковцы Сулеймана.

– Во-во! – воскликнул Медведь. – У них так: кто не с нами, тот против нас!

Захмелевший Шишок уже носом клевал, как соловейко, закемаривший подле тарелки с остатками фасоли, но тут прибежал один из часовых, дескать, опять свет на горе!

Пятнистая толпа вывалилась на улицу. Медведю сунули прибор ночного видения, он посмотрел в сторону выкатившейся из-за горы спелой луны и, закусив губу, кивнул. Ему объяснили: дескать, уж который раз то там, то тут светящиеся точки видят, а ведь территория-то наша! Днем, мол, пойдем: нежилой дом или амбар какой-нибудь стоит, и, конечно, – никого! Дескать, небось, засел там шиптарский дозор с приборами для лазерной и радарной подсветки целей, делает наводку для авиации НАТО, вон бомбардировщики полетели… Как бы чего не вышло!