Текст книги "Фея-крестная Воробьёва (СИ)"
Автор книги: Вероника Колесникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Во всем этом была заслуга, по молчаливому согласию Ульяны, в моем новом платье, купленном для корпоратива. Белое шелковое облако, расшитое по подолу мелким стеклярусом с речным жемчугом, стало сказкой во плоти. Закрытое, но оставляющее намек на женственную эротичность, облегает тело и струится по изгибам груди и бедра, скользя легкой волной чуть ниже колен.
Каждое утро я дотрагивалась до платья, спрятанного в полиэтилене в глубине шкафа и получала от него мощнейший заряд бодрости. Ох, вот она – любовь во плоти!
– Обееед! – прогремело над моим ухом Ульянкино. – О чем там мечтаешь?
– Ой, я и не заметила, пойдем уже.
– Ну как, все готово к корпоративчику? – повернулась она ко мне чуть позже, в столовой.
– Готово, не сомневайся, – улыбнулась я, отмечая, что в очереди все прислушиваются к нашему разговору. – Да все нормально будет, не боись!
Я шутливо толкнула ее в плечо.
– Ох, какие люди! – обрадовался мне наш бесконечно не терпящий блондинок, я бы даже сказала, блондиноненавистник, лысеющий повар Дениска. Сейчас опять начнется. А я даже не приготовила шуточку про лысых!
– В голове моей опилки, не бе-да! Так устроены блондинки да-да-да! – мультяшным голосом пропел злодей.
– Может, и правда, что лысина – признак мужской потенции, но она уменьшает ваши возможности доказать это – перехватив мой сомневающийся взгляд, парировала Ульянка.
Дениска закашлялся и смутился. А я противно захихикала.
Ура! Наша взяла!
Наверное, Федосова, все-таки, нравится нашему лысеющему злыдню. «Ах, как прекрасно она его уела» – размышляла я, выискивая свободное место в столовой. Как назло, почти все свободные столы оказались заняты.
– Воробьева, стой! – мужской окрик позади заставил меня испуганно вжать голову в плечи. Дениска надвигался на меня через весь зал, коварно улыбаясь, держа в руках стакан компота. Я очень медленно и осторожно, дрожа вместе с подносом, полным еды, обернулась. Нехорошее предчувствие заструилось по позвоночнику.
Ох, надеюсь, Дениска меня не прихлопнет как муху, или не выльет на меня компот, как в диснеевских фильмах про подростков! Я же просто шутила все это время!
Прощайте мои прекрасные замшевые синие туфельки! Прощайте, чудесная белая с розовыми ниточками блузка и синяя юбочка– карандаш. И макияж, прощай. Вы верой и правдой служили мне целых полдня, мне будет вас не хватать.
Вокруг прекратился шум, и между нами, будто море от движения рукой Моисея, расступились люди. Я с Дениской остались один на один.
Он остановился. Я замерла.
Он хитро прищурился и пожал каким-то неуловимым спортивным движением, будто разминая мышцы, плечи. В голове моей промелькнула мелодия из вестерна и пропала, как только тот сделал шаг навстречу ко мне. Ту-ту-ту!
О нет, я буду сражаться! – решила я и ринулась прочь, балансируя тарелками с едой на бегу, путаясь в ногах на каблуках.
Люди ошарашенно глазели и расступались передо мной.
Дверь близка! И близок Денискин провал! Ведь всем известно, что повара за пределами кухни теряют свои магические свойства и становятся обычными парнями и девчонками.
Тарелка с капустным салатиком опасно скатилась к самому краю подноса, и я отвлеклась на милисекунду, чтобы подхватить ее.
– Воробьева, стой! – слышу за спиной вражеский голос, задыхающийся от смеха.
– Ну ты и блондинка, Воробьева! – через секунду уже прямо передо мной.
Денис отрезал путь к двери своей мощной фигурой в белоснежном поварском халате. Стоит и смотрит на меня, а я боюсь поднять глаза от своего несчастного спасенного салата. Вот сейчас, вот сейчас он расквитается со мной за весь год шуток про лысых!
– Что здесь происходит?
Это еще что?
Я неверящим взглядом наблюдаю Видинеева, встающего прямо передо мной.
Глас Максима Леонидовича строг и серьезен. Он выжидательно смотрит на фактурную фигуру повара. Тот мгновенно съеживается от требовательного взгляда Видинеева.
Видинеев поводит подбородком и плечами. О боже, такой жест обычно делают парни перед дракой. Не то, чтобы я видела драки вживую, но в фильмах определенно это выглядело именно так! От него волной идет холод.
– Ээммм… – пытается мой мозг дать команду языку, но тот неожиданно распух во рту.
Видинеев засовывает руки в карманы своих темно-синих классических джинс, ладно сидящих на бедрах.
– Ну вот, такую игру испортил! – расстраивается повар. – Да Воробьева, блондинка стоеросовая, компот забыла!
Бровь Видинеева ползет удивленной дугой, и холод в глазах резко тает, сменившись на радужные смешинки.
– Компот? – Он, не прячась, улыбается во весь рот.
– Компот, компот, а ты что подумал? – бурчит Дениска и аккуратно ставит стакан на мой поднос. Действительно, забыла.
Повар ныряет во вновь бурлящую столовую, и по дергающейся спине видно, что он все же дает волю смеху, томившемуся в груди.
Ну хоть кому-то смешно. Мне же, под улыбающимся взглядом Максима Леонидовича не смешно совсем. Я разворачиваюсь и медленно делаю два шага обратно, уверенно цокая каблуками по мраморному полу.
– Давай помогу, а то уронишь, в конце концов, что-нибудь – мягко забирает у меня из рук поднос Видинеев.
– Я сама.
– Конечно, сама, но я, все же, помогу.
Он ставит поднос на стол к Ульянке, нашедшей для нас местечко.
– Приятного аппетита, Алена!
– И тебе – бурчу и отворачиваюсь.
– Что это было? – Федосова улыбается мне.
– Очевидное – невероятное, или в мире животных!
– Ага, ага! – качает головой подружка.
Я принимаюсь за салат, чтобы спрятать радостную улыбку, рвущуюся из самого сердца. Обедаем мы, играя в гляделки, она – разглядывая меня, а я – отводя глаза.
Этому маленькому происшествию в столовой удалось вывести меня из равновесия, и я, уже сидя в нашем опен-спейсе, начинаю мечтать. Витаю в облаках до бури, разразившейся в начальственном кабинете.
– ВОРОБЬЕВА! – кричит Грымза.
На негнущихся ногах стремлюсь под удивленные взгляды членов улья в «стекляшку».
Начальница положила трубку и, как ни в чем не бывало, говорит мне:
– Алена, в театре не прошла наша проплата, будьте добры, отвезите наличку сами.
Всего-то? Я думала, там у нее косинусы за синусы в голове зашли и сложили наобум мою фамилию.
– Маргарита Владиславовна… – начинаю я.
Меня перебивает запыхавшийся Максим Леонидович, появившийся в проеме двери. Он переводит дух и спрашивает:
– Все нормально?
Грымза удивленно глядит на него:
– А что у нас тут должно быть не нормально?
– Мне показалось, что что-то случилось.
– Ничего особенного, мы разобрались.
Мы с Грымзой недоуменно переглядываемся. Видинеев все также стоит в дверях.
– Может быть, что-то случилось у ВАС? – делает она акцент на последнем слове, прерывая паузу.
– У меня все в порядке.
– В таком случае, попрошу вас вернуться к работе. Воробьева, расчет возьмете в бухгалтерии.
– Спасибо, Маргарита Владиславовна. Ну так я поеду? И, наверное, мне уже нет смысла возвращаться сюда?
– Конечно, нет. Я вас уже не жду. До свидания.
Видинеев коротко выдыхает, когда я прохожу мимо него и следует за мной до моего рабочего места. Я медленно убираюсь на столе под его прожигающим взглядом, подхватываю сумку и иду переобуваться в соседний кабинет, безлико махнув на прощание улью.
– Ты уходишь? – Он ждет меня, прислонившись к косяку у входа.
– Ухожу, как видишь.
– Зачем?
– Надо мне, Видинеев, не видишь?
– А может быть, ты торопишься?
– Боюсь, завтра уже будет поздно! – Огибаю мужчину и быстрым шагом иду в бухгалтерию, захлопнув прямо перед его носом дверь.
Степановна, наш главбух, выдает конверт и щурится.
– Что ты такая довольная, Воробьева?
– Тык домой пораньше иду, Анна Степановна!
– Домой? А не куда-нибудь налево, а? – Она подмигивает мне. Мол, дело молодое, плавали – знаем. Да какое налево? Я и направо-то уже ходить разучилась, а тут какое-то «лево»!
– Домой-домой. – Прощаюсь и выхожу, натягивая на ходу шубку.
– Давай помогу. – Видинеев выхватывает у меня из рук сумочку и я, с достоинством кивнув, натягиваю рукава.
– Ален, давай поговорим. Зачем ты уходишь? Это неправильно. Ты не должна!
– Очень даже должна! Мне Маргарита так и сказала: Воробьева, это твоя обязанность – сплотить таким образом моральный дух коллектива.
Видинеев напряжен. Это видно по побелевшим пальцам, с силой сжавшим ручки моей сумочки. Я пытаюсь ее забрать. Тот не отпускает.
– Алена! Не нужно идти у кого-то на поводу! Не нужно этого делать, зачем? Тем более сейчас, прямо перед Новым годом!
– Ну так именно сейчас это и нужно сделать, Видинеев! – рассердилась и вырвала-таки сумочку из рук сослуживца.
Он нервно вздыхает и резко проводит рукой по волосам. Этот жест выглядит как-то отчаянно, но при этом мило.
– Я могу что-то сделать для тебя? – тихо говорит он, опустив глаза.
Молчу и застегиваю шубу.
– Может быть, подвести тебя?
А вот это мысль! Пока я доберусь до театра, пока поеду обратно, окажусь дома как раз в то время, что возвращаюсь обычно и никакого счастья от незапланированного побега с работы не испытаю.
– Давай, хорошая мысль. Даже странно, что она появилась в твоей пустой голове, Видинеев! – он затравленно заглядывает мне в глаза, бежит по коридору за курткой и провожает меня к машине.
Пока греюсь вместе с нутром автомобиля, Видинеев чистит ее от снега, смешно при этом подпрыгивая, когда белые хлопья залетают ему в лицо или рукава.
Ох, я снова начинаю на него засматриваться! Так, надо собраться, собраться! Мысленно собираю себя по частям и встречаю его уже вполне равнодушно.
– Домой? – смотрит он на меня страдальческим видом уличной собаки.
– Сначала в театр.
Видинеев удивлен.
– В театр?!
– А ты куда думал? В театр, в театр. Меня Маргарита послала, деньги им отвезти!
– Так ты не увольняешься?
– С чего ты взял? – настала моя очередь удивляться.
– Вы так говорили в кабинете, и ты пошла в бухгалтерию сразу, я понял, что за расчетом.
Если бы на месте водителя сидел не Максим, я или насмеялась вдоволь, или надавала ему сумочкой по голове за глупость.
Но сейчас только хихикаю, видя, как расслабляется его лицо, а потом глаза, шея, руки на руле.
– Ну и напугала ты меня, Воробьева! – он счастливо заглядывает мне в глаза, от чего я начинаю смущаться.
Так. Надо как-то перебороть это некстати появившееся ощущение. Видинеев уверенно ведет машину и все время смотрит, улыбаясь, на меня.
Мне становится не по себе еще больше, и я прибегаю к своему излюбленному трюку – беру в руку сотовый, будто бы почувствовав виброзвонок и начинаю вести уверенный диалог с несуществующим собеседником.
– Але. Да, у меня все хорошо. Вот, еду в театр, заплатить за завтрашний корпоратив. Почему-то деньги из банка не дошли и только сегодня вернулись обратно. И такое бывает! Ни разу не сталкивалась, честное слово. Видимо, перед Новым годом все с ума посходили. Да, да, – качаю головой.
И испуганно вздрагиваю, выронив из рук аппарат, когда молчащий телефон предательски разражается громкой мелодией звонка прямо в мое ухо.
Видинеев, поняв, в чем дело, счастливо смеется на весь салон, запрокинув голову на спинку кресла. И не может успокоится, даже когда я недовольно шиплю на него, пытаясь объяснить Ульянке, что на работу сегодня уже не вернусь.
Он паркуется прямо на дороге, включает аварийку, и начинает даже не смеяться, а прямо гоготать на всю машину. Ох, никогда его таким не видела. Громко смеется, утирает рукавом слезы, выступившие в уголках глаз, снова откидывается на спинку головой и от души заливается заразительным смехом. И мое смущение пропадает, и вот уже мы смеемся с ним вместе, заливисто и искренне.
Вот смех утихает, наши взгляды пересекаются, и снова, заразившись один от другого, хохочем на весь салон автомобиля.
Наконец и эта волна сходит на нет. Стекла в автомобиле запотели, и мы снова будто стали ближе друг к другу. Максим смотрит на меня блестящими карими глазами, и я снова не могу оторвать от него глаз. Словно притянутый канатом, очень медленно он приближает свое лицо к моему.
Я медленно закрываю глаза и начинаю медленный внутренний отсчет. Пять. четыре… три. два…
Сквозь вату в ушах прорывается звонок его мобильного и все очарование момента рушится. Ох, слава богу. Еще одного объяснения в стиле «мы не подходим друг другу, ты ошиблась» я не выдержу.
Вытираю вспотевшие ладони о шубу и вполуха слушаю, о чем он ведет разговор. Ничего не понимаю, кроме того, что Видинеев отказывается от какой-то встречи. Он косится на меня одним взглядом, пытаясь говорить односложно, но собеседник не настроен на рубленые фразы, наконец Максим не выдерживает, рычит в трубку:
– Извините, я перезвоню через час, – и выключает телефон. Подмигивает мне и снова заводит двигатель.
До театра и обратно мы едем под размеренную музыку по радио и комфортном молчании. Я гляжу в окно на набирающий силу вечер, мягко падающий снег, а Максим следит за дорогой, все время оглядываясь на меня.
– Спасибо, что подвез, – спешу я выбраться из салона.
Леонидович выпрыгивает из машины, и придерживает мне дверь, пока я выхожу. Дежавю какое-то.
Вытаскиваю сумку и неловко проваливаюсь каблучком в мягкий недавно наметенный небольшой сугроб. Максим с готовностью ловит меня за талию, но я мягко высвобождаюсь из его объятия и тороплюсь к спасительным дверям подъезда.
– Алена, до завтра!
Оборачиваюсь и машу ему в ответ.
Глава двенадцатая, в которой несчастная любовь сходит со сцены в зрительный зал
Расправляю юбку белых кружевных волн, расшитых стеклярусом и речным жемчугом, и по мне пробегают мурашки от предчувствия волшебства. Несмотря на то, что мне уже двадцать семь лет, я вполне себе взрослая и самостоятельная девушка, которая, между прочим, уже пять лет как живет одна, новогоднее волшебство чувствую постоянно. Особенно теперь, когда стою у входа в драматический театр и встречаю гостей, направляя опоздавших к гардеробу, а заплутавших – к фуршетным столам. Кругом расставлены огромные рамы с фотографиями из наших рабочих и не очень будней, работает очень красивая фотозона, откуда постоянно слышится смех.
Пчелки довольны и благожелательны, ко мне уже подходили поздравляться и делать селфи на память уже не очень трезвые коллеги, и мне так радостно от их слов, и я тоже рассыпаюсь в поздравлениях и комплиментах.
У входа немного прохладно, зимний ветер норовит ворваться в тепло холла с каждым пришедшим, но я стойко держусь до конца, встречая коллег, и совершенно не чувствую холода.
Вот в дверях, наконец, появляется Грымза. Она скидывает белый полушубок, оглядывает холл и подходит ко мне, прекрасная в своей главной авторитарной начальственной ипостаси.
– Миленько, миленько, – не очень приятно цедит она. – Ну чего можно было ожидать от человека, который тянет все до последнего, да? Надо было пригласить ещё и ростовых кукол, чтобы уж наверняка. И шарики надувные развесить, как в детском саду. Ну да ладно, это мелочи. Нужно уметь видеть свои ошибки, чтобы в будущем их не допустить. Кстати, Алена, Максим Леонидович не подошёл ещё? Он мне очень нужен.
Отрицательно мотаю головой, чтобы не открыть рот– иначе чувствую, в моих руках скоро окажется клок из волос из её супер аккуратной прически, а пол украсит стеклярус и речной жемчуг с подола моего платья.
И Грымза растворяется среди пчелок. Не выпускаю ее из вида. Кажется, что она беседует с каждым, сердечно улыбается и вообще излучает непривычную для себя раскованность в общении.
– Видала Владиславовну? – подлетает ко мне Ульяна. – Мне кажется, ее похитили пришельцы, а к нам телепортировали совершенно другого человека. Она сказала мне, что всегда по-доброму завидовала моему умению подбирать аксессуары!
Ульянка делает огромные удивленные глаза. Я зеркально повторяю жест и усмехаюсь.
– Ну, значит, у нее тоже вкуса нет!
Ульянка хихикает и шутливо толкает меня в плечо.
– Заменить тебя? Не замерзла?
– Нет, все в порядке. Пришли почти все, хочу убедиться, что все в порядке.
– А вот и опоздавшие.
Следую взглядом за Ульянкой и мое сердце начинает бухать в ушах.
Максим Леонидович собственной персоной. Он здоровается и снимает куртку в гардеробе.
– Здравствуй, Алена. Я не первый, уверен, это скажу. Но ты сегодня такая красивая, как снегурочка.
Ответитить мне не дает подлетевшая Грымза. Она сразу берет его в оборот, причем в буквальном смысле – хватает его за руку и начинает лавировать вместе с ним между столиками, вклиниваясь во все подвернувшиеся разговоры. Видинеев расслаблен и много шутит, становится центром беседы, и весь будто светится изнутри. И откуда только в нем это все взялось?
Делаю глубокий вдох и искусственно тяну улыбку вновь пришедшим гостям. «Пусть мальчик будет счастлив, пусть мальчик будет счастлив» – повторяю словно мантру непростые слова. И прекрасно понимаю, что видеть этих двоих вместе просто выше моих сил. И даже белые кружевные волны нового платья не спасут дробящуюся на кусочки душу.
Но вот звенит третий звонок, и коридор пустеет. Звоню администратору и мы вместе с ней выставляем подарки коллегам под елку, которые я приготовила накануне. Спектакль уже начался, но я решаю, что постановку целиком посмотрю в другой раз.
Наконец все закончено. Тихонько открываю дверь в зал и присаживаюсь на пустое зарезервированное кресло прямо у входа и погружаюсь в происходящее.
На сцене – бессмертная история любви «Евгений Онегин».
«Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле», – декламирует со сцены актер, и я перевожу свой взгляд в зал, туда, где сидят мои пчелки, ожидая увидеть на их лицах восторг и умиление.
Я вижу восторг. Вижу умиление. Но совсем не так, как хотела. Такими глазами смотрит на Видинеева Грымза. Он сидит вполоборота и улыбается, и мне уже понятно от чего: ее идеально отманикюренная ручка находится в его большой и до этой поры надежной ладони.
Она склоняет к нему головку, лукаво улыбается и что-то комментирует на ушко.
Мое сердце готово выскочить из груди, кровь приливает к голове, и, кажется, даже пар идет из ноздрей.
Это не шутки. Максим наклоняется и легонько целует ее запястье.
Меня прошиб холод и ударила жара. Испариной пошла спина, а мое собственное запястье ощутило его невесомый поцелуй, подаренный другой.
Время замерло. И только на сцене происходила вечная история о несчастной любви.
«Я влюблена», – шептала снова
Старушке с горестью она.
– Сердечный друг, ты нездорова.
«Оставь меня: я влюблена», – словно из тумана доносились слова со сцены.
Вот новенький нескладный мальчик садится со мной за парту в восьмом классе. Он улыбается мне, а я, сморщив нос, в лучших традициях королевы школы демонстративно отодвигаюсь от него.
Вот урок алгебры и меня садят рядом с ним, надеясь, что умный отличник вытянет безголовую двоечницу из гуманитарного тумана, и сможет дотянуть меня хотя бы до твердой тройки. Он протягивает мне тетради и я уже сама улыбаюсь ему, и охотно смеюсь над его неловкостью.
Вот наш выпускной и мы, бывшие одиннадцатиклассницы, больше похожие на именниников у украшенного свечами торта, стоим у берега реки и кутаемся в мальчишечьи пиджаки, милосердно пожертвованные нам уже вчерашними школьниками, чтобы спастись от туманной прохлады.
Максим ищет мою руку в складках пиджака, находит ее и уверенно ведет за собой в темноту леса, откуда скоро должен явиться рассвет, и его горячая, уверенная как никогда ладонь говорит мне больше, чем он готов мне сказать наедине.
«Алена, я не хотел тебе этого говорить, но, сегодня очень важный день для меня. И для тебя. Для нас! Ты очень нравишься мне. Очень! И я уверен, что это навсегда! Навечно! А ты, ты что-то чувствуешь ко мне?».
«Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю…» – проносится речь откуда-то издалека, пока перед моими невидящими глазами происходит трагедия молодого человека – как меняется его лицо с ожидающего на расстроенное, как тухнет в его глазах нетерпеливый свет, как сереет лицо, как сжимаются в тугую струну губы.
Откуда-то издалека доносятся веселые голоса наших друзей, именниников сегодняшней ночи, прощающихся с детством, а передо мной стоит вмиг повзрослевший товарищ по парте, и он уже не принадлежит им, не принадлежит мне.
Пахнет болотом и травой, волшебство испаряется из его напряженных рук, он отпускает мою ледяную ладонь, качает головой и стремглав несется обратно, туда, где уже открывают игристое шампанское и крепленое вино, где уже смеются вместе с ним, а потом уже и над ним.
«Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности – любовь?» – в театре моего падения в пропасть, в свете софитов горечи и страдания, под звуки рвущейся на лоскуты души, – двое.
Он не сводит с нее глаз, а она улыбается ему спокойно и нежно, и в глубине ее глаз горит женское обещание подарить всю нерастраченную нежность.
«Вот, теть Варь, извините, что так получилось, но Максим немного перебрал, вы не волнуйтесь, все уже хорошо!» – сдаем с рук на руки тело упирающегося Видинеева вместе с однокашником.
Он, повернувшись лицом ко мне, морщится, проводит в воздухе рукой, будто отгоняя видение, и падает в руки мамы. На ее укоряющий взгляд и растерянное лицо только пожимаю плечами. Ах, если бы мне вернуть тот день назад!
«А счастье было так возможно,
Так близко!.. Но судьба моя
Уж решена».
Уж решена.
Уж решена.
Вдруг все кругом встают, аплодируя несомненному таланту блестящего актерского состава, а мои глаза невидящими зрачками смотрят на тех, кто находится в собственном коконе, мире, в который погружаются влюбленные, мире, в котором над двумя появляется прозрачный купол, защищающий их от внешнего мира и потемневших злых взглядов умирающих от собственной ошибки глупых королев школы.
Все выходят в коридор за распорядителем бала – переодетой в костюм снегурочки маленькой актрисы, чтобы получить свои подарки из-под елки.
– Алена, спасибо тебе, – от неожиданного шепота в ухо вздрагиваю и резко поворачиваюсь в сторону смертника, посмелившего так сильно меня напугать, сталкиваюсь с ним лбами.
Шиплю, Видинеев улыбается и держится за лоб. Он стягивает с себя наручные часы и протягивает мне.
– Зачем мне твои часы, балда? – от дружелюбия не осталось и следа.
– Приложи ко лбу, не хочу, чтобы у тебя по моей вине появился синяк. Тем более, на твоем лице, – так тихо, что даже я его еле слышу, шепчет он.
– Давай сюда свои часы, смертник, – часы сразу нагрелись от моей головы, в которой столько всего варится. Протягиваю ставшее ненужным лекарство Максиму с очень тихой благодарностью, не поднимая на него глаз.
Он поворачивается ко мне и смотрит своими огромными темными блестящими глазами. По лицу расплывается улыбка, от которой у меня внутри все переворачивается и я неловко сую ему в открытую ладонь часы. Максим перехватывает мои пальцы и сжимает их, не отпуская.
Зло дергаю рукой, но оказываюсь даже ближе к нему, чем была до этого.
В ту же секунду мое тело от кончиков накрашенных ресниц до мизинчика на ноге напрягается. Его глаза становятся темнее, он будто мне в душу смотрит своим требовательным взглядом.
Ох, чего же тебе надо от меня, черт-искуситель?
Он улыбается и держит мою ладонь, большим пальцем вырисовывая замысловатые узоры на моей ладони и посылая импульсы через мое без того напряженное тело.
– Спасибо тебе, – повторяет он. – Это самый лучший подарок.
И он показывает мне именную коробку, в которой лежит его любимый «Евгений Онегин», с закладкой, сделанной мной еще вчера, закладкой, в которой я сама лично написала признание.
Он оборачивается на зов и улыбается подошедшей Маргарите Владиславовне. Улыбается так, что я понимаю, что она для него – просто Маргарита.
Вечер заканчивается общей фотографией на фоне елки, и я точно знаю, что потом я себя на ней не узнаю – место пышущей счастьем оптимистки заняла странная девушка с горящими щеками, белым лбом и ввалившимися стеклянными глазами, в которых можно прочесть угасающую мысль, которую уже увидел тот, кому мое признание уже не нужно: «Максим, ты – самый лучший. Самый лучший для меня. С любовью, я».
Глава тринадцатая, в которой Новый год приходит только к тем, кто в него верит
Новогоднее утро я встретила с жуткой головной болью. А что вы хотите? Всю ночь, обнявшись с единственной бутылкой шампанского и огромным тазом оливье, принесенного неугомонной Ульянкой, я плакала, разговаривая с телевизором о своей нелегкой доле неудачницы.
Припасенные подарки, которыми я так любила делиться для того, чтобы получить в ответ приятные коробочки, пылились тяжким грузом моего несогласия с действительностью в глубине заваленного ненужным тряпьем шкафа.
Растянутая футболка порвалась на уровне горловины и висела странным хомутом. Обломанные ногти, погрызенные в уголках, серели облезшим лаком.
Зеркало открывало неприглядную картину запущенного в своем горе человека, потрескавшиеся губы дополняли картину сжавшегося в серости лица. Тусклый взгляд покрасневших от недосыпа и постоянных слез глаз бездумно блуждал по углам задернутой в плотные шторы квартиры.
Клубки пыли растаскивались шаркающими от вытянутых носков ногами дальше по коридору, в кухню, к кровати.
Солнечный свет забыл дорогу в обитель погрузившегося в сонное безразличие человека, спертый воздух гулял от редкого движения единственного жителя маленькой квартирки, бывшей в прошлом оплотом хорошего настроения яркой девушки.
Ночь сменялась днем, день – ночью, а вокруг меня коконом плелся сумрак. И чем дальше, тем больше он съедал меня изнутри.
Телефон давно сел и не включался, чтобы не нарушать ненужной суетностью глупых поздравлений покой измученной души.
Паутина тоски и безжизненности оплеталась вокруг, высасывая остатки жизни, повергая в прах мысли и стремления.
Вечером перед сном я снова вспоминала тот день, когда Максим пришел к нам в офис в своем странном виде запущенного маргинала и огромных пластмассовых очках, скрывающих его умные, веселые и родные глаза. Тот день, когда он бежал впереди меня на пробежке у дома, и мне казалось, что передо мной открывается удивительный симбиоз мягкости и твердыни характера, легкости и тяжести прошлого. Тот день, когда я увидела в его глазах, обращенных со сцены театральной постановки на Маргариту Владиславовну, тот отблеск, который согревал меня в школе.
Такое больше не повторится никогда и этот нескладный юноша, которому я отрезала своим жестким отказом крылья, выжил и отрастил себе новые. Благодаря им он снова сможет летать, и они увлекут за собой родственного ему человека и сделают его счастливым.
И теперь такой яркий и открытый мир мне казался опустевшим и ненужным, бесцветным и глупым. Тоскливая музыка, которая на автомате включалась на ноутбуке, только доказывала мою тщетность и безраздельную трусость бытия.
И если раньше мне удавалось жонглировать несколькими мячами: работой, друзьями, семьей, то сейчас все мячи разлетелись в кладовые, музыка закончилась, провода от софитов перерезаны, и будущее казалось туманным и ненужным.
Как хорошо было в средние века девушкам – в случае сердечной напасти можно было уйти в монастырь и там предаваться служению богу, мысли о тщетности бытия заменялись мыслями о важности духовного роста, приземленные волнения суетного мира таяли, растворялись в темных неустроенных кельях, воспитывающих плоть.
И вот настал тот день, когда я уже твердо рассматривала необходимость взять больничный, чтобы не выходить на следующий после Рождества день на работу.
Новогодние каникулы, благословенная неделя обжорства, а в моем случае – неделя падения в пропасть подходила к концу, а решимость видеть довольные лица сослуживцев таяла с каждым часом. Трусость колотилась в висках и отдавалась тупой болью в сердце.
Мои стенания на весь свет были прерваны звонком в дверь.
Решив сражаться за свой серый мир до последнего, я накрыла голову подушкой.
Звонок не прекращаясь, давил веселой третью.
Испуганная пыль в углах комнаты едва ли не зашипела встревоженной кошкой, мрачный серый свет у настольной лампы схлопнулся, а шторы задрожали в испуге.
Треть прекратилась. Я расслабленно откинулась на подушки, подтянув одеяло повыше к подбородку.
В замке затрещал ключ, поворачиваемый неуверенной рукой.
О. БОЖЕ!
Неужели я окончу свой нелегкий жизненный путь именно сегодня?
Неутешительные мысли не успели встревоженной стайкой пронестись у меня в голове и были рассеяны уверенным голосом мамы, проникшей, наконец, в квартиру:
– Дочь! Это мы! Фуй! Ульянка была права! Все хуже не придумаешь!
Я застонала. Этого мне только не хватало. Все же мама решила взяться за меня всерьез и выполнить свою угрозу по вызволению из клетки добровольного заточения.
В прихожей послышались переругивания с папой и шорох одежды.
Дверь в мою единственную комнату хлопнула, хоть и была открыта.
– А я говорила, что тебе еще рано жить одной!
– Ну маааам!
– Не мамкай! – сердитостью голоса меня не обмануть, но вдруг стало стыдно за неприглядную картину, открывшуюся их взору.
– Лучше папкай, дочь! – улыбающееся широкое лицо папы розовело в тени моей комнаты.
Я натянула одеяло на голову, открыв только нос.
– Ну что, тут кто-то умер, чтоли? Вот моду взяли, сердешные дела переживать. Тебе чегось, пятнадцать лет, чтоли? Из-за мальчика решила плакать? Ну, принцесса, прекрати, это так на тебя не похоже.
Родители, несмотря ни на что, улыбались. И пружина, натянутая в течение этой недели, наконец, лопнула, ударив по глазам, запустив спасительную очищающую боль по щекам горячими слезами.
Мама присела на краешек моего дивана и обняла меня в коконе из одеяла.
Папа крякнул и сбежал в кухню, курить в форточку, чтобы избежать женского безобразного, по его словам, «мокрого дела».
А слезы все текли и текли, но уже приносили облегчение, даруя свободу измученной ненужными переживаниями душе. Дождавшись, пока я выплачусь, мама запустила спасительную операцию.
Выгнала меня в душ, открыла все шторы, окна, пригласив морозный воздух перемен.
Папа вытащил маленькую елочку с антресолей и устанавливал ее на моем маленьком столике в комнате.
Мама достала из объемной сумки продукты и запустила работать на холостом ходу духовку, чтобы прогреть озябшую от одиночества комнату. Схватилась за швабру, распугав темных домовых, клубящихся в углах серой пылью. Прошлась влажной тряпкой по плафонам, и в комнате все стало игристым и радостным.
– Рождество же, дочка, переоденься, – выгнала она меня в ванную комнату со свертком, перевязанным красивым красным бантом.
Я, всхлипнув от переполнявших эмоций, развернула подарок. Легкий голубой трикотаж простенького платья дарил ощущение покоя и защиты моим исхудавшим плечам, легко драпировался на груди, зарождая ощущение надежды и ожидания счастья. Подол легко кружился у ног, подначивая на легкость и новые шаги.
