![](/files/books/160/oblozhka-knigi-piyavki-383815.jpg)
Текст книги "Пиявки"
Автор книги: Вероника Богданова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
3
Светлана открыла дверь сразу же после приступа дурацкого хохота, выступающего в качестве звонка. Казалось, что она ждала кузину прямо под дверью. Ждать-то ждала, но… в каком виде?
В немыслимо коротком махровом халатике застиранно-оранжевого цвета коротконогая пухлая Светка напоминала линялый апельсин. К тому же она выкрасила безжалостно выщипанные волосы в такой же невнятно-рыжий тон, окончательно добившись сходства с вышеозначенным цитрусом. И это чудо, лучезарно улыбаясь, облобызало вначале Элку, а потом – Женьку.
– По какому поводу сияем? – поинтересовалась Эльвира, выкладывая из объёмистого пакета дочкины вещи и коробки с Женькиными любимыми сухими завтраками (естественно, не кошачье-собачьими, а вполне человеческими).
– Познакомьтесь, девчонки! Это мой жених, Славик. – И Светлана выдернула за руку из-за двери высокого сутулого юношу в интеллигентных очках. Одет молодой человек был в узкие джинсы и тёмно-синюю водолазку, что объёма ему отнюдь не придавало. Рядом с круглой невестой этот нелепый, но вполне симпатичный на мордашку Славик смотрелся сущим глистом.
– Поздравляю, – выдавила из себя Элка, едва сдерживая приступ смеха. Если бы он ненароком вырвался на свободу, то наверняка напомнил бы звонок в Светкину дверь. И тогда Эльвиру не удивило бы, что сестра кинулась бы открывать! Элка всё-таки тихонько хрюкнула. Женя оторвалась от созерцания жениха двоюродной тётушки, укоризненно взглянула на маму и вновь перевела зачарованный взгляд на Славика.
Занятая собственными безмятежными мыслями, Элка не заметила этого взгляда. Иначе в чутком материнском сердце наверняка бы прозвучал сигнал тревоги и Эльвира срочно увела бы дочку из этого дома. Но, увы, наметившаяся семейная идиллия усыпила бдительность в душе Элки. Родственники дружно уселись за круглым столом, Светлана поставила кипятиться чайник, нарезала принесённый гостями казённый шоколадный тортик и расставила пузатые, с красными горохами, чашки, из которых бодро торчали неизменные пакетики с «пылью грузинских дорог». Заваривать чай по-настоящему Светка (как, впрочем, и Элка!) так и не научилась.
– Не переживай, Эля, присмотрим мы за твоей Женькой. Девочка она спокойная, хлопот особых с ней, видно, не будет, пианино у нас есть: пусть пиликает, сколько ей вздумается. – Светлана тараторила без умолку, и Жене было немного неприятно, что о ней говорят в третьем лице, как о ком-то отсутствующем. Но хозяйка квартиры особым тактом не отличалась никогда, и ближайшие десять дней девочке волей-неволей пришлось бы терпеть эту черту маминой нелепой кузины.
Женька покосилась на Свету и незаметно для окружающих скорчила ей уморительную гримаску. И тут же девочка поймала на себе внимательный, заинтересованный взгляд Славика из-под очков. Будущий дядя явно не осудил её хулиганство. Напротив, он одобрительно подмигнул Женьке и улыбнулся ей одним лишь уголком губ, словно принимая её в тайный союз заговорщиков. Девчонка вспыхнула и опустила взгляд, делая вид, что помешивает отсутствующий в чае сахар: как и мама, Женька не любила сладкого чая, предпочитая «приговорить» с чашкой терпкого горячего напитка конфетку-другую.
Элку вполне искренне уговаривали остаться на ночь, но она, удивлённая редкостным гостеприимством кузины (пора же когда-нибудь начинать родниться, как сказала Светка), умчалась домой, успев на последний трамвай.
Этот вечер показался ей гораздо удачнее предыдущего: Женька долго не отлипала от неё, прижавшись худеньким тельцем и шепча, что будет «очень-очень сильно скучать по мамулечке»; Светлана пообещала непременно пригласить на свадьбу, хотя «особого торжества не планировалось»; а улица встретила сумасшедшим весенним теплом и любимой «Цыганской песней» Дворжака, льющейся из чьего-то раскрытого окна.
Жизнь налаживалась! И Элка решила непременно закрутить в командировке мимолётный, ни к чему не обязывающий роман с каким-нибудь «импозантным демографом», на крайний случай – с симпатичным коллегой из другого города. Не отдаваться же, в самом деле, любвеобильному Чарскому?!
Можно было долго смеяться, но на лестничной площадке, прислонясь спиной к Элкиной двери, восседал прямо на полу одетый в роскошный кожаный плащ тот самый Чарский. Состояние его было близко к невменяемому, в слегка расфокусированных глазах читалась отчётливая жалость к собственной персоне, а плащ требовал серьёзной чистки.
– Элечка, я пропал! Я влип в самую жуткую историю в своей поганой жизни! Впусти, и я тебе поплачусь! – взмолился начальник, и Эльвира, вздохнув, вняла его мольбам. Не оставлять же это пьяненькое сокровище в подъезде.
Димочка тщательно вытер ноги в прихожей, потом столь же тщательно проблевался прямо на пол и хотел уже прикрыть это безобразие собственным плащом, но Элка здраво рассудила, что вытереть у себя пол обойдётся дешевле, чем купить новый плащ Чарскому. А ведь вечер так чудно начинался!
Пока Эльвира наводила порядок в обесчещенном коридоре, Дмитрий Сергеевич выудил откуда-то из недр своих одежд бутылку дорогого коньяка и шоколадку, водрузил всё это на стол и плюхнулся в кресло, готовый к многочасовой беседе. Элка долго не появлялась в комнате, надеясь, что шеф заснёт в тепле, разморённый выпитым. Но, освободившись от лишнего, Чарский взбодрился и даже выглядел вполне адекватно, когда женщина наконец решилась осчастливить его своим обществом.
– Ну, что у нас случилось? – спросила Эльвира бесцветным голосом, в котором сквозило явное желание спать, причём в одиночестве.
– Она всё узнала! Я её потерял! – В стенаниях Чарского было столько неподдельного трагизма, что Элка невольно поторопила его. И начальник развил тему, наливая себе солидную порцию горячительного:
– Ты же знаешь про нас с Маринкой, правда? Не делай большие глаза, знаешь ведь, одна на всю редакцию! И молчишь, партизанка ты наша, иначе не пошёл бы к тебе! И про нас с Татьяной знаешь! Впрочем, про это знают все. Так вот, сегодня я на работе слегка задержался: номер сдавали, припозднились, Клара опять светскими новостями только к концу рабочего дня разродилась. Ну а Маринка решила меня подождать. Сумасшедшая она баба, ни хрена не боится, как её мужик терпит?
– Как будто тебя жена не терпит, – проворчала себе под нос Элка, пригубив свою порцию коньяка и поставив фужер на край стола: пить не хотелось.
– Что? А, понятно, сам такой, да? Ладно, прощаю, потому как – правда! – И Чарский, откусив половину шоколадки сразу, продолжил исповедь. – Только я пристроил ладонь к Маринке в ширинку (о, стихи получились, надо запомнить!), как из корректорской выбежала Танька. Оказывается, она нашу Клару вычитывала, а потом письмо кому-то в интернете катала, вот и задержалась тоже. Мы-то думали, что в редакции совсем пусто! Танюшка, увидев наши экзерсисы, с лица сменилась. Но ничего не сказала, только глаза опустила, скулами двинула, перед нами же ещё и извинилась и упорхнула. Маринка мне ехидно так: мол, что же ты за своей любимой-то не бежишь? Я – ей: а смысл? Она ржёт: и то правда, не прощу ведь, обеих потеряешь!
– Бедненький наш гигант сексуальный, и на что ты жаловаться прискакал? За что тебя жалеть? Это Таньку жалеть надо: она тебя, гражданин начальник, на самом деле любила. Талант свой в землю из-за тебя зарыла, дура. Могла бы уже собственное издательство завести, умница ведь! – укоризненно проговорила Элка.
– И красавица. Подобное сочетание нынче редкость, – с гордостью добавил Чарский и внезапно сгорбился в кресле, спрятав лицо в ладонях.
До него, похоже, только сейчас начал доходить истинный смысл всего произошедшего: верная, по уши влюблённая баба прощала ему наличие жены, принимая сей факт как данность. Но откровенные обжиманцы с мадам Данько Татьяна простила бы вряд ли.
– И чего же ты от меня хочешь? – Эльвира понимала, что Дмитрий Сергеевич притащился не только (и, скорее всего, не столько) пить коньяк и жаловаться на горькую долю застигнутого врасплох гуляки.
– Поговори с Татьяной! Ты же у нас всеобщий друг, тебя все любят. Она прислушается, ты сможешь найти нужные слова. – Чарский, похоже, сам поверил в то, что говорил. Элка же усмехнулась:
– Странно, а статьи мои ты почему-то вечно хаешь. Как же мне слова-то нужные искать, такой неумехе?
Дмитрий Сергеевич вывалился из кресла, упал на колени и, обхватив Элкины ноги, неожиданно принялся покрывать их поцелуями, перемежая порывистые ласки путаными словами:
– Прости засранца, Карелина! Виноват, исправлюсь! Буду тебя всеми силами лоббировать! Только уговори Таньку!
Когда Эльвира почувствовала, что не в меру разгорячившийся начальник забирается со своими пьяными поцелуями слишком уж высоко, она решительно высвободилась из его цепких объятий, оправила юбку и вздохнула, переходя на почти официальный тон:
– Эх, Дмитрий Сергеевич! Я-то вам зачем нужна? Для коллекции? Или так, на всякий случай, если с Татьяной ничего не выйдет?
– Дура ты, Элка! Тебя, между прочим, такой мужик осчастливить возжелал, а ты упираешься! Мы, мужчины, существа полигамные, если уж захотели – получили! Татьяна – это святое, она меня любит. А от тебя-то уж точно бы не убыло! Все в редакции знают: одиночка ты! Сама с собой, небось, тайком забавляешься, а? – Чарский осклабился.
Эльвира взъярилась моментально. Такой рассвирепевшей она не была никогда. Когда Чарский летел вниз по лестнице, сопровождаемый полупустой бутылкой и хлёсткой фразой: «Иди-ка ты, начальник, в жопу!» – ей было наплевать на его угрозы об увольнении. А Маринке и Татьяне она твёрдо решила посоветовать бросать это ничтожество.
Естественно, Элка проспала: уснуть удалось лишь под утро. На вокзал пришлось лететь на такси; вместо «лучших шмоток» в сумку полетели первые попавшиеся вещи, а о макияже некогда было даже подумать. Встрёпанная, в стареньких джинсах, с чуть припухшими глазами, Эльвира влетела в роскошный СВ за минуту до отхода поезда.
Сердце её учащённо забилось: на соседней полке, пряча лукавинку во всепонимающих глазах, сидел, естественно, Он. Мужчина её мечты. Он окинул попутчицу ироничным взглядом, и Элке в тот же миг захотелось провалиться сквозь землю и появиться в вагоне вновь, но уже по-королевски. Увы, Карелина была взрослой девочкой и поэтому слишком хорошо понимала, что чудес не бывает и изменить обстоятельства встречи, которая могла бы стать судьбоносной, она не в состоянии…
4
Антон Павлович Савельев привык, представляясь по имени-отчеству, слышать в ответ ироничное: «А вы, случайно, не Чехов?» Нет, он не был Чеховым, ибо за всю жизнь не написал ни одной строчки (если, конечно, не считать рабочие трактаты), не вылечил ни одного человека и честно отдавал все силы призванию скромного чиновника.
Тут уж он был, несомненно, человеком на своём месте и, наверное, в чём-то все же классиком (респект Чехову!). Много лет замещая мэров города, Савельев постепенно стал воистину незаменимым, получив за глаза прозвище Вечно Второй. Нынешний вальяжный градоначальник Северов, любитель поотлынивать от мэрских обязанностей, в очередной раз удаляясь в бессрочный отпуск, мог спокойно валяться на песке в своих Эмиратах, зная, что механизм вверенного ему муниципалитета будет работать чётко, как швейцарские часы: Вечно Второй начеку!
Наверно, поэтому Антона Павловича знали в лицо и уважали далеко за пределами его вотчины (респект уже Савельеву!). Не могла не узнать заместителя мэра и простая журналистка Карелина, пару раз присутствовавшая на пресс-конференциях Вечно Второго и возлюбившая его за чёткость, краткость и простоту изложения мыслей. Править его речь, насколько она помнила, практически не приходилось…
А вот он, наверно, сидит и думает о том, что в её внешности стоит поправить многое! Например, вытянуть ноги сантиметров на десять, увеличить на размерчик грудь, изменить (хотя бы с помощью косметики!) простенький разрез глаз, добавить пышности волосам (или для начала удачно их уложить)…
С такими незамысловатыми мыслями (и почему женщины считают, что могут читать в сердцах мужчин?) Элка, то краснея, то бледнея, расположилась в купе, достав из сумки кинговскую новинку, прочитать которую давно хотела, да всё не находила времени. Работа и Женька – вернее, Женька и работа! – занимали всё время, заставляя женщину порой плевать на имидж и даже засыпать на ходу. Какой уж тут Стивен Кинг!
Бывало, Эльвира проезжала на трамвае лишний круг, – водители давно приметили весьма замотанного вида спящую дамочку в джинсах и свитере, с глубокими тенями, залёгшими под глазами, и, жалея, будили её «через кольцо». Один вагоновожатый как-то попробовал познакомиться с Элкой, рассудив, что хорошая инъекция мужского внимания ей не повредит. Карелина внимательно выслушала прямое, как трамвайные пути, предложение «просто Вадика»: «Давай сразу на „ты“ – и в койку!» – отклонила его самым вежливым (а именно: без матов) образом и старалась в его смену на трамвае не ездить.
Савельев достал из дорогого элегантного портфеля бутылку «Хеннеси», коробочку швейцарского шоколада и приглашающе улыбнулся Эльвире. «Опять коньяк и шоколад», – невольно подумалось Элке. Но чувства дежавю почему-то не возникло: слишком уж не походил насквозь интеллигентный Вечно Второй на пьяного в дупель Димочку Чарского.
– Ну что, милая попутчица, давайте знакомиться? – голос Антона Павловича, негромкий и проникновенный баритон, прозвучал настолько дружелюбно, что Элка улыбнулась и неожиданно для себя смело бухнула:
– Вы находитесь в более выгодном положении: вам не нужно представляться.
– Напротив! – мягко возразил Савельев. – В более выгодном положении как раз находитесь вы, пока являясь для меня прекрасной незнакомкой!
– Так уж и прекрасной… – сконфуженно пролепетала Эльвира, теряя кураж.
Мама всегда ругала её за пренебрежительное отношение к собственной внешности. «Если ты не любишь себя, деточка, то не стоит демонстрировать это мужчинам. Пусть они считают тебя королевой, даже если в зеркале ты привыкла видеть обычную кухарку», – наставляла многоопытная маман, и Элка понимала, что она права на все сто процентов. Но «кухарка» в её зеркале была неистребимой, и комплекс неполноценности, тщательно выпестованный в Эльвире её первым мужем, прочно засел в ней, мешая радоваться жизни в объятьях бескорыстных любовников.
– Вы молоды и тем уже прекрасны, – продекламировал Савельев, прервав воспоминания Элки. Женщина хмыкнула: ей опять сбросили как минимум лет пять от её настоящего возраста.
– Как будто вы стары, – парировала Эльвира.
На её неискушённый взгляд, Антон Павлович был старше её от силы на десяток лет. Как выяснилось позже, они оба ошибались: Савельев действительно решил, что Элке двадцать пять, а вот самому Вечно Второму было уже без году пятьдесят. Выглядел он для своих лет просто блестяще: среднего роста, подтянутый, русоволосый без признаков седины и лысины, обладающий потрясающе лучистыми серыми глазами и обезоруживающей улыбкой, – ну чем не секс-символ?
Жена Антона Павловича, громоздкая амбициозная тётка Валентина Денисовна, уже перешагнувшая за полтинник, рядом с ним казалась его мамочкой. Она втайне считала, что её муженёк достоин быть Первым, что роль Вечно Второго он давно перерос и его мужская харизма была бы просто неотразимой и на более высоких политических уровнях. Естественно, Савельев был с ней полностью согласен.
Кстати, своей «неотразимой мужской харизмой», по слухам, он пользовался не только для достижения политических целей. Говорили, что секретарша мэра родила ребёнка именно от Антона Павловича. Что недавно принятая в юридический отдел девушка периодически была замеченной выходящей из личного серебристого «Туарега» Савельева. И что известнейшей в городе тележурналистке Наденьке Журавлёвой (кстати, недавно ушедшей в декрет) сероглазый красавчик подарил новенькую двухкомнатную квартиру.
Обо всём этом судачили в народе, и Элка как человек к народу весьма близкий в перипетии бурной личной жизни Вечно Второго была посвящена во всех подробностях, реальных и выдуманных. Но сейчас за окнами проплывали весенние окраины родного города, колёса убаюкивающе стучали, на столике призывно золотился коньяк в казённых стаканах, упрятанных в изящные мельхиоровые подстаканники, и глаза сидящего напротив Савельева смотрели не на какую-то там юристку или секретутку, а на неё, Элку!
Эльвира вновь помянула свою мудрую мамашку с её излюбленной сентенцией про «блядские» глаза. Что, опять ей попался мужик именно с такими глазами? «Так, боже мой, какими же ещё могут быть глаза настоящего мужчины, не рохли и не тюфяка?!» И Элка смело ринулась в затягивающий серый омут, забыв обо всех своих комплексах…
Между тем Антон Павлович не торопился приступать к соблазнению очередной жертвы. Напротив, разговор он завёл самый нейтральный:
– Скажите, Эльвира, как вам живётся в нашем городе?
– Нормально, – отозвалась Элка, не особенно задумывавшаяся о том, что есть на свете люди, не считающие копейки в кошельке и не тянущиеся от зарплаты до зарплаты. И вдруг до неё дошло, что сейчас напротив неё в роскошном купе сидит именно такой человек. И она перестала быть просто восторженной молодой женщиной, нацепив язвительную маску журналистки:
– А вы это спрашиваете как хозяин нашего города у своего электората?
– Перестаньте, Элечка. Можно я буду называть вас так? И вообще, давайте перейдём на «ты»: мне неудобно обращаться к хорошенькой даме так, словно она передо мной не в единственном и неповторимом экземпляре. – Баритон Вечно Второго приобрёл бархатную глубину, и Элка не заметила виртуозного перехода ко «второй части Марлезонского балета» в старой, как мир, истории мужчины и женщины.
– Брудершафт? – лукаво поинтересовалась она, страшась собственной смелости. Пусть этот стареющий красавец не думает, что он неотразим! Хотя, чёрт возьми, он и вправду таков!
Эльвира была вынуждена это признать, когда Антон, не отрывая от её внезапно побледневшего лица внимательных глаз, отпил чисто символический глоток коньяка, поставил чуть дрогнувшей рукой стакан на столик и с неожиданной нежностью легонько коснулся губами самого уголка губ попутчицы.
И мир для Элки перестал существовать…
5
Дмитрий Сергеевич в это утро не хотел появляться на работе, опасаясь неминуемого скандала. К тому же Чарского настолько штормило от переизбытка выпитого, что весенний асфальт казался ему покрытым коркой льда, скользкого до безобразия. Но идти надо было, и Димочка, мужественно подержав голову под струёй ледяной воды и опрокинув в себя чашку крепкого кофе, отправился на «утро стрелецкой казни», ощущая себя совершеннейшим стрельцом…
На пороге редакции стояла свеженькая, выспавшаяся Марина и курила. Дымили, кстати, почти все тётки в газете (Чарский подозревал, что вообще все): это вписывалось в стереотипный образ настоящего журналюги независимо от половой принадлежности последнего. «Статейку писать и сигаретку сосать», – так сформулировал однажды жизненное кредо акулы пера главный редактор, а по совместительству муж Марины, которую он иногда называл Ключевской сопкой. Слишком уж много она курила…
– Не присоединишься? – спросила мадам Данько, преградив путь незадачливому любовничку.
– Меня сейчас от одной мысли о сигарете мутит, – поморщившись, признался Дима и попытался протиснуться в двери. Рука Марины перекрыла дверной проём с неожиданной силой, а голос её прозвучал огорошивающе резко:
– Нет уж, ты постой, Казанова ты наш! Нужно поговорить!
– Умоляю, Мариночка, у меня голова раскалывается, какие могут быть разговоры? – Чарский искренне недоумевал: что могло случиться за ночь? Ещё вчера дама была весьма довольна немой сценой с участием Татьяны и откровенно смеялась над поверженной соперницей, а сегодня напоминает ледяную глыбу.
– Олегу звонили из больницы. Эта дура пыталась покончить с собой. Оказывается, позавчера у неё был суд, она развелась со своим малохольным Вадиком. Хотела тебе сообщить, что навеки твоя, а тут – неувязочка: твоя лапка в моих штанишках. Вот она и сгорела на корню. Что делать-то будем? Соседка, которая скорую вызывала, нашла записочку Танькину. Знаешь, что твоя рыжая умница-красавица накатала? Как в детском саду: «Маринка – сука, Димка – козёл!» Не дословно, конечно, близко к тексту. – Марина зло закусила фильтр и, коротко затянувшись, выпустила струйку дыма прямо в лицо Чарскому. Тот позеленел и едва сдержался, чтобы не обдать собеседницу кое-чем похуже сигаретного дыма.
– Сколько ей лет-то было? – голос Дмитрия Сергеевича прозвучал сипловато. Марина покосилась на мужчину с презрением:
– Почему было? Она ещё всех нас переживёт! Промыли доктора нашу девочку, она уже и заявление на увольнение накатать умудрилась, прямо на больничной койке. Жалко мне её, Димуля. Она хоть и дурочка, но птица не твоего полёта. Ей нужен другой герой романа, способный оценить столь высокие чувства.
Марина говорила, а Чарский пытался понять, шутит она или серьёзно. Он всегда подозревал, что его тройная игра до добра не доведёт, но чтобы настолько! Чарский скрипнул зубами. Хмель слетел с него, словно высохшая шелуха с луковицы, оставив лишь привкус горечи во рту.
«Эх, уйти бы в запой, а ещё лучше – в загул! Таньку теперь точно не вернёшь. Хорошо это или плохо? С одной стороны, она чертовски красива и просто богиня в постели, а с другой – чересчур влюблена. А по-настоящему влюблённые женщины опасны, потому что начинают требовать большего, чем может дать ни к чему не обязывающая интрижка. Значит, с глаз долой – из сердца вон!
Интересно, как дальше поведёт себя мадам Данько? Пошлёт куда подальше, наверно. Бабы – странные существа: ненавидят друг друга со страшной силой, но, когда дело доходит до несчастья, начинают проявлять абсолютно нелогичную „женскую солидарность“ и жалеть поверженную соперницу по принципу „все мужики сво…“. Хотя когда женщины отличались логикой?»
Чарский невольно задержался перед зеркалом. Красавчик, нечего сказать! Под глазами – синяки (точнее, «зеленяки», если бы такое слово существовало в природе), морда лица бледная, как у законного обитателя морга. И все сорок пять лет откровенно прописаны во всём его драгоценнейшем облике.
– Нехорошо это, Димочка, беречь себя надо. А то ведь не заметишь, как в тираж выйдешь. – Подкравшаяся сзади Маринка обняла незадачливого мачо за плечи и чмокнула в наметившуюся лысину.
Чарский понял, что прощён. Бедняга, он и представить себе не мог, что женщине пришлось всерьёз поругаться с супругом за право освободиться от связи с любовником! Она не хотела продолжать игру в любовь с опротивевшим ей Дмитрием Сергеевичем. Олег Ефимович пообещал «постричь непокорную в домохозяйки», если она выполнит свою угрозу и бросит «Димку-козла».
И Марина не посмела ослушаться, растоптав собственную гордость. Вопреки досужим сплетням коллег, жена главного редактора искренне обожала свою службу в газете и считала свои попытки «переписать интернет» достойным трудом во благо читателей. И потом: не признаваться же всем в том, что Олег Ефимович был ещё и… тайным вуайеристом!
Последняя страшная тайна шефа заключалась в том, что интимные похождения Марины записывались на скрытую камеру, а потом лично просматривались господином Данько в супружеской спальне. Только в этом случае несчастный Олег Ефимович мог испытать нечто вроде сексуального удовлетворения. Иногда Марина, застав Олежку за просмотром скабрёзного видео, подозревала, что её мужа возбуждает всё тот же редакционный ловелас Чарский.
Утром, докурив третью сигарету подряд и покорно приласкав мимоходом Дмитрия Сергеевича, пялившегося на себя в зеркало, госпожа Данько с тоской подумала: «А может, бросить на фиг своего престарелого импотента и начать новую жизнь: безденежную и свободную?» Первое определение этой самой новой жизни откровенно пугало, а потому останавливало. И Марина решила повременить.