Текст книги "Кровь Заката"

Автор книги: Вера Камша

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Эльфы теперь пожинали плоды своего высокомерия и уверенности в силе и мудрости тех, кто их некогда привел. То, что случилось до пришествия Светозарных, их не интересовало потому, что для детей Звезд древняя Тарра была оплотом дикости и беззаконий. Вещи же, происходящие за ее пределами, их не касались, это было дело Светозарных. Но боги ушли, и теперь Ларэн и его возлюбленная Залиэль, которую Эрасти отчего-то не то чтобы опасался, но по возможности избегал, пытались найти ответы на когда-то незаданные вопросы.

Залиэль утверждала, что за ними пристально наблюдают чужие глаза. Порой Эрасти казалось, что он тоже чувствует на себе их взгляд и даже научился различать их. Одни смотрели именно на него, словно бы пытались оценить, чего же он стоит. Взгляд других, порой скользивший по нему, вроде бы преисполненный любви, вызывал в Эрасти бешеную ярость. Даже неприкрытая ненависть и та была лучше этого, исполненного собственной значимости, сострадания и убежденности в своем праве судить. И еще ему мерещились дальние костры, в их багровых отблесках двигались бесчисленные рати, которые, несмотря на свой чудовищный вид, отчего-то не казались ни страшными, ни враждебными.

Он пытался говорить об этом с Ларэном, но тот ничего подобного не чувствовал, хоть и относился к его словам серьезно. Они беседовали часто и о многом, в том числе и о знамениях, которые будут предшествовать Концу Света. Крупицы истины прятались то в древних легендах и откровениях, то в подслушанных Залиэлью словах умирающих от Агва Закта[72]72
  Агва Закта – сильнодействующий яд, используемый Церковью для казни еретиков и отступников из числа бывших клириков. Наделяет умирающих пророческим даром.


[Закрыть], за которыми она следила через водяное зеркало. Эрасти претило наблюдать агонии, но он понимал, что более надежного источника у них нет.

Эльфийка как-то обмолвилась, что этот страшный дар на деле есть великое благо, оставленное людям кем-то из Великих. Пророчества умирающих были неравноценны, случалось, несколько веков не было сказано ничего действительно важного. Нужно было среди этой шелухи не упустить единственную фразу, которая могла оказаться ключом ко всему. Однажды Залиэль увидела казнь молодого монаха, весь грех которого заключался в любви к молодой паломнице и желании покинуть обитель. Эрасти возмутило, что наказание было столь суровым, но Залиэль это не волновало, тем паче, когда зеркало отразило картину агонии, юноша был мертв уже несколько дней.

Присутствующие при казни клирики и высокий мужчина с проседью, в котором Эрасти, к своему удивлению и ужасу, узнал постаревшего Анхеля, ничего не поняли и были явно раздосадованы. У Эрасти даже мелькнула мысль, что несчастного влюбленного казнили только для того, чтобы услышать пророчество. Однако задуматься и об этом, и о том, что время сделало с Анхелем, он не успел, так как по воле Залиэли озерцо вновь отразило искаженное лицо с кровавой пеной на губах.

На этот раз Эрасти вслушался в слова умирающего. То, о чем он говорил, было столь чудовищным, что Церна позабыл обо всем, кроме Пророчества. Чужой предсмертный бред буквально овладел им. Два дня Эрасти ходил как больной, а на третий принялся рисовать. Он сам не понимал, откуда и как возникали смутные образы. Его несло, словно кто-то водил его рукой.

Да, к этому времени он уже знал и про воплощение Ройгу, и про Эстель Оскору, и про странную силу, по мнению Ларэна, укрывшуюся в море. Но почему на лист все ложилось именно так? Откуда взялись корабль и женщина, что за смутные тени и вихри блуждали вокруг центральных фигур? Самым странным было то, что слова, сказанные умирающим, к нарисованному не имели никакого отношения. Более того, когда Эрасти оставило лихорадочное возбуждение, он попробовал «вставить» услышанное в уже готовую вещь и понял, что не может. Картина была закончена, к ней нельзя было прибавить ни одного штриха, разве что подпись, да и та выглядела уместной только будучи вписанной в странную звезду, к которой протягивала руки подхваченная вихрем женщина. Такой он увидел Эстель Оскору, ту, которая сейчас сидела перед ним, глядя полными сочувствия глазами. Она его понимала и жалела, он чувствовал это. Более того, без этой ее жалости ему было бы еще хуже. И как же мучительно было осознавать, что она ему помогает, а он ей нет.

Эрасти понимал, чего она ждет, и знал, в чем его долг, но исполнить его было свыше его сил. Огонь погас, остался лишь пепел, и как бы он ни старался вновь разжечь костер, это было невозможно…

Эстель Оскора

Хвала Великому Орлу! Наконец-то Эрасти соизволил заговорить о чем-то, кроме Циалы, и заговорить о вещах действительно важных. Оказывается, пророчество Проклятого было лишь частью того, что было ему известно. То, что нарисовал Проклятый, мы хоть и с кровью и слезами, но поняли. То, что он скрыл, казалось совершенным безумием. Но точно таким же безумием выглядела и пресловутая гравюра для тех, кто не знал ни о Белом Олене, ни о загадочной Твари из Серого моря. Хотелось бы, кстати говоря, знать, осталась ли она по-прежнему там или перебралась поближе к Арции.

Если Эрасти не одумается еще несколько здешних дней, я уйду, и будь что будет. Гиб поможет найти тех, кто остался, а вместе мы что-нибудь да придумаем. Если не будет другого выхода, я расскажу правду Шарлю Тагэре, у него достаточно силы, чтоб не сойти с ума, а того, с чем он столкнулся на эшафоте, хватит, чтобы понять, что и я в своем уме. Что до Проклятого, то если он и дальше собирается оплакивать свою любовь среди цветочков, пусть хотя бы расскажет все, что знает. Чтобы он попробовал еще и думать, не говоря о том, чтоб действовать, я уже не мечтала. Потом я вернусь за ним, если, конечно, останусь жива, не бросать же его в таком состоянии на веки вечные. Но, кроме Эрасти, у меня есть и свои долги, которые заплатить некому. И у меня есть Рене. Он жив, и Гиб это знает. Водяной конь, хоть и не может говорить, бывает весьма красноречив. Погибни Рене, он вел бы себя иначе. Мой капитан жив, но недоступен, иначе Гиб отвез бы меня к нему, хотя б я тысячу раз приказывала ему другое.

Но что все-таки означают услышанные Эрасти слова? Проклятая Залиэль, как она посмела их скрыть от всех нас?! А может, она доверилась Роману, а тот не сказал мне, чтобы не испугать?

Странные слова… Эрасти их не понял, Залиэль, видимо, тоже. А я пойму? Должна! Я помню Тарру спустя тысячу лет после того, как они были произнесены. Я достаточно много узнала о новой Тарре, да и в мирах, по которым меня носило, случалось всякое. Эрасти Церна старательно изучает ползущую по листу божью коровку? Его право. Что ж, я тоже делом займусь.

Для начала будем иметь в виду, что предсказание было заказано императором Анхелем, иначе зачем бы он присутствовал при казни, тем паче клирики всегда оберегают свои тайны. Видимо, для императора сделали исключение.

– Эрасти!

С таким же успехом я могла заговорить с кустом сирени или этой чертовой божьей коровкой.

– Эрасти, послушай!

Он поднял на меня глаза, исполненные такой муки, что мне в очередной раз стало стыдно. Что стоит какое-то Пророчество в сравнении с разбитым сердцем!

– Да, Герика?

Рыцарь есть рыцарь. Он был вежлив, хотя готов был послать меня к Проклятому… Нет, к самому себе он меня точно бы не послал, ну, словом, куда угодно, лишь бы подальше от его любимого страдательного куста.

– Эрасти, сколько лет было Анхелю, когда ты увидел его в зеркале?

Непонимающий, исполненный укора взгляд.

– Эрасти, постарайся вспомнить.

– За сорок. Ближе к пятидесяти.

Что ж, значит, с момента ухода Эрасти прошло лет пятнадцать. Что же такого произошло, что император Арции потребовал у клириков напоить первого попавшегося Агва Закта?!

2862 год от В.И.

Утро 23-го дня месяца Волка.

Фей-Вэйя

Было холодно и сыро, так холодно и сыро, как бывает только в месяце Волка, но Шарля трясло не поэтому. Здесь, в монастырском саду, куда его провела толстая циалианка с полными сочувствия глазами (неужели знает?!), он должен встретиться с Солой.

С того самого мгновенья, как он узнал, что она вернулась в Фей-Вэйю, Тагэре думал лишь о том, как к ней пробиться, не вызвав ни у кого подозрения. На первый взгляд все было просто. Светские владыки свободно допускались в циалианские обители, а бланкиссима Диана и вовсе сожительствовала сначала с герцогом Фарбье, а потом с каким-то Белым рыцарем, но ему было нужно свидание наедине, а в обителях имеют уши даже стены. Второй бедой герцога был новорожденный сын, выживший, вопреки глубокому убеждению медикуса и потаенному желанию многих обитателей замка. Эстела не желала о нем даже слышать, впрочем, она вообще замкнулась в себе, не подпуская к себе ни родичей, ни старших детей, а о муже и говорить не приходится. Несмотря на свидетельства десятков людей, женщина была убеждена, что он изменял ей с Делией, и повлиять на нее не мог никто.

Старших герцогиня выкормила сама, младший был отдан кормилице, и никакие доводы примчавшегося в Эльту Старого Медведя не помогали. Тесть жалел Эстелу и сочувствовал Шарлю. Сам герцог не сомневался, что старик провел собственное расследование случившегося и с горечью убедился, что всему виной неосторожность его собственной дочери и удар головой, благодаря которому ее дурацкая ревность превратилась в нечто реальное.

Родственники-то поверили, а вот сам Шарль прекрасно знал, что виноват. Душа Тагэре рвалась в Фей-Вэйю, но он не мог оставить гостей, да и спешить было некуда. То, что случилось, уже случилось. Новорожденный сын мог умереть в любое мгновенье, и уж проводить-то его в последний путь отец был обязан. И еще он был горд за старших детей. Жоффруа был еще слишком мал, как и девочки, но Филипп с Эдмоном переживали за маленького калеку, особенно Эдмон. Он родился здоровым и никогда ничем не болел, но несчастье с братом воспринял на удивление остро. Просыпаясь, он первым делом мчался в отведенные кормилице комнаты, отдавал ей причитающиеся ему самому сласти, до которых был большим охотником, приставал к медикусу с расспросами. Филипп был посуше, но и он от брата не шарахался, а вот самому герцогу каждый визит отдавался болью, которую удавалось скрывать лишь с большим трудом, а может, и не удавалось, просто и слуги и воины с уважением относились к чужому горю.

Как бы то ни было, ребенку следовало дать имя, причем до положенного срока. Если нет уверенности, что дитя проживет месяц и один день, следует его наречь сразу же, дабы безымянная душа навеки не затерялась на Серых Равнинах.

Праздник Приятия[73]73
  Приятие – обряд, знаменующий приход человека в лоно Церкви Единой и Единственной. Начиная с 7 века в Благодатных землях обряду подвергают всех младенцев, достигших одного месяца и одного дня. Во время Приятия клирик дает младенцу имя.


[Закрыть] вышел невеселый. Эстела отказывалась взять ребенка, и только вмешательство Старого Медведя заставило герцогиню соблюсти приличия. Одетый в фамильные цвета герцог был бледен как полотно. Он с непроницаемым лицом принял сына из рук матери и держал его все то время, которое потребовалось старенькому замковому клирику для обязательных молитв. Когда же наступил черед именования и отец Артур спросил герцога об имени, тот четко произнес: Шарль-Руис-Александр. Клирик беспрекословно повторил имена трижды, касаясь смоченным в благовонном масле пальцем лба, сердца и правой руки ребенка, но окружающие воззрились на Шарля Тагэре в несказанном удивлении. Согласно приметам, дать свое имя уроду, который к тому же может умереть, не прожив и месяца, значит чуть ли не добровольно передать себя в лапы смерти, причем лютой. Что до двух других имен, то святого Руиса потихонечку вытесняли из Книги Книг, да и Александр имя хоть и хорошее, но какое-то не арцийское. Однако сказанного не вернешь, и новорожденный отныне и навсегда становился Шарлем-Руисом-Александром.

Разумеется, Старый Медведь вечером не преминул спросить зятя, что означает его странный выбор, на что Шарль совершенно честно ответил, что своим именем решил поделиться с сыном, так как это то немногое, что он может для него сделать. Что до двух других имен, то они сорвались с его губ чуть ли не помимо его воли, он не собирался их называть и не понимает, как это вышло.

– Бывает, – кивнул большой головой тесть, – ну что ж, назвал так назвал. Может, эти святые, в благодарность, что о них вспомнили, как-нибудь да помогут…

И святые помогли. Во всяком случае, мальчик выжил. Крепким его назвать было нельзя, но и умирать он не собирался. Родичи уехали, и Шарль понял, что никто его не осудит, если он съездит в Фей-Вэйю со вкладом для монастыря. Анастазию в Тагэре полюбили, а в сравнении с вновь прибывшей наперсницей синеглазая циалианочка и вовсе казалась ангелом господним. То, что Шарль Тагэре никогда не забывает своих людей, знали все, так что его желание съездить в Фей-Вэйю никого не удивило, тем паче, когда в дом пришла такая беда, поневоле начнешь жертвовать монастырям. Вообще-то, это должна была сделать Эстела, но герцогиня, по всеобщему мнению, была малость «не в себе», так что на Шарля свалились и ее обязанности. К тому же в замке полагали, что монсигнору неплохо бы развеяться, а дорога, она всегда дорога…

Герцог ускакал холодным предзимним утром, взяв с собой две сотни воинов. Дороги Арции для Тагэре были опасны, и Шарло не собирался вновь оказаться в ловушке, однако на сей раз охоты не было. Фей-Вэйи достигли благополучно. Настоятельница отсутствовала, но замещавшая ее бланкиссима Агриппина, про которую Тагэре немало слышал, кудахча и причитая, провела его в сад.

Весной, когда цвели яблони, здесь было невероятно красиво, но сейчас выступающие из тумана приземистые растрепанные стволы казались больными и озлобленными. Герцог медленно прогуливался по аллеям. Туман гасил звуки, и он услышал легкие шаги, когда Сола была уже совсем близко.

Она была в таком же белом плаще с капюшоном, в каком он увидел ее впервые у ворот Тагэре. Сам не понимая, что делает, герцог стремительно обнял ее и привлек к себе. Она не сопротивлялась. Так они и стояли, прижавшись к друг другу, ничего не видя и не слыша. Женщина опомнилась первой и попробовала высвободиться, но Тагэре не разжал рук. Сола вздрогнула, но свои попытки прекратила, вновь спрятав лицо на груди Шарля. Из забытья их вывела наглая черная птица, слетевшая на стоящее неподалеку дерево и разразившаяся сварливыми скрипучими криками. Мужчина и женщина вздрогнули от неожиданности и отступили на шаг друг от друга. Капюшон Солы упал, и Шарль увидел бледное лицо, обрамленное черными прядками, которые в напоенном влагой воздухе завились колечками.

– Сола, – он заговорил первым, – прости меня, что я опоздал… Именно в тот день…

– Я знаю, – женщина кивнула, – бланкиссима показала мне письмо, – я дура… Как я могла тебе не поверить…

– Могла, – герцог взял ее руки в свои, они были ледяными, – ты была совсем одна, в голову могло прийти все, что угодно… Проклятый! Мы перерыли все окрестности, добрались до самых гор, и ничего… А ты оказалась здесь, в единственном месте, где тебя не искали… Сола, ты здорова?

– Да, – у нее еще нашлось силы кивнуть, а потом из глаз хлынули слезы, которые она клялась никогда больше не проливать.

– Ты не врешь? – Он рывком подтянул ее к себе и увидел в глазах неизбывную муку. – Врешь… Что-то случилось… Тебе плохо? Агриппина ничего не подозревает?

– Ей нечего подозревать, – с горьким смешком, удивительно ей неидущим, откликнулась Сола. – Я обезумела… Я думала, ты меня бросил, хотела умереть, но боялась позора и после смерти… Шарло… Я пустила в ход магию, чтоб избавиться от ребенка.

– Магию? – Теперь вздрогнул герцог. – Но разве ты… Разве ты что-то знаешь?

– Мало, – теперь Сола говорила быстро, словно боясь, что он с отвращением повернется и навсегда уйдет, – очень мало… Я даже не знала, что что-то могу, но, наверное, страх и… Я ненавидела тогда и себя, и тебя, это помогло… Это было заклятие смерти, я отдала ей еще не возникшую жизнь… Это было так страшно, Шарль, так страшно и так больно… Я хотела остановиться, правда, хотела. Но уже не смогла… А потом твое письмо… Ты не предал… Я – неблагодарная дрянь, Шарло… Убийца, ведьма, я…

– Ты – маленькая дурочка, – губы герцога коснулись синих глаз, – бедная маленькая дурочка… Святой Эрасти, сколько же ты перенесла, сотня рыцарей не выдержит… Что же нам теперь делать?

– Нам? Нам?!

– Но… Ты все еще любишь меня?

В ответ она вновь заплакала.

– Любишь?

– Да.

– Значит, мы с тобой уйдем, как и решили. Конечно, уйти из Фей-Вэйи труднее, чем из Эльты, но мы что-нибудь придумаем. Зиму придется перетерпеть, а в месяце Агнца…. Сола!!! Да что с тобой?!

– Шарло! Ничего не будет! Понимаешь?! Ничего и никогда!

– Сола!

– Выслушай, – в глазах Соланж плескалась мука, но голос почти не дрожал, – это не простое заклятье. Я теперь хуже ядовитой змеи. Со мной ничего не будет, а для мужчины я теперь смерть. Моя любовь тебя убьет, а я… Я хочу, чтобы ты жил. И чтобы твой сын жил, потому что в нем теперь жизнь нашего ребенка. Вышло так, что я обменяла ее… Поэтому уходи. Навсегда уходи, я не переживу, если еще раз тебя увижу…

– Вот, значит, как, – он и на этот раз не оттолкнул ее, а продолжал гладить по темным волосам, – бедная ты бедная… И это не исправить? Ведь на каждое заклятье, наверное, можно найти другое…

– Что ты в этом понимаешь, – с горечью прошептала Сола, – ты воин, вот тебе и кажется, что любой удар можно отбить… Нет, Смерть это Смерть, с ней не поспоришь. А я теперь ее орудие. Самое большее, что я могу, это не причинить никому зла. Агриппина приставила меня ухаживать за Виргинией, это как раз по мне, но и все… Я бы умерла, но если я это сделаю сама и раньше срока, тогда Смерть заберет кого-то, кто мне дорог, тебя или Агриппину. Значит, я должна жить, и я буду жить… Долго буду. Постепенно все забудется…

– Ты сама в это не веришь. – Он все еще не выпускал ее. – Сола, а может, все это вранье? Ну, откуда, в самом деле, это известно? А потом, – он неожиданно улыбнулся, – умереть в твоих объятьях, что может быть прекраснее.

– Нет, – Сола упрямо сжала губы, – это правда, Шарло. Отсюда и все эти легенды о том, что насильники, дотронувшиеся до сестер, умирают. Я знаю и про Одиллию, и про Каролину. Они сделали то же, что и я, и это не их насиловали, это они завлекали мужчин, которые потом умирали… Да и Виргиния… Но она хотя бы никого не убила… Я не могу, чтобы ты… Не могу! Ты – моя жизнь, как же я могу убить тебя. Уходи, Шарло, умоляю…

– Хорошо, но поцеловать-то я тебя могу?

– Можешь, – она вздрогнула, – но не надо.

– Надо…

Он целовал ее долго-долго, но ни один поцелуй не может длиться вечно. Герцог отпустил ее, хотел что-то сказать, и Сола с ужасом заметила, что губы у него дрогнули, как у человека, сдерживающего слезы. Больше он ничего не сказал, только низко поклонился, повернулся и ушел навсегда по петляющей между облетевшими яблонями тропинке.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Alea jacta est[74]74
  Жребий брошен! (лат.) Слова, приписываемые Юлию Цезарю.


[Закрыть]

Но когда под грохот чужих подков

Грянет свет роковой зари –

Я уйду, свободный от всех долгов,

И назад меня не зови.

Не зови вызволять тебя из огня,

Не зови разделять беду.

Не зови меня!

Не зови меня…

Не зови –

Я и так приду!

А. Галич

2863 год от В.И.

16-й день месяца Агнца.

Арция. Мунт

Королю захотелось пить, и он проснулся. Слуги, уходя, оставили на ночном столике все необходимое, в том числе и кувшин с сахарной водой. Пьер с удовольствием напился и задумался. Спать не хотелось. Царившая за окном Луна отчего-то удостоила своим вниманием крышку от кувшина, превратив ее в сияющее чудо. Король взял стеклянную вещицу в руки, преградив дорогу лучам, и диво погасло… Жаль, но ничего не поделаешь! И почему только любая вещь, стоит только взять ее в руки, становится хуже?

Пьер выпил еще воды, задумчиво сжевал пару пирожков с абрикосами и решил сходить посмотреть на наследника. Это было страшно интересно. У него, Пьера Лумэна, появился наследник. Когда король узнал об этом, он очень обрадовался. Дитя, без сомнения, было зачато от Святого Духа, и это очень хорошо. Пьер не понимал, почему, когда он высказал столь очевидную мысль вслух в большой, красивой комнате, набитой людьми, которые наперебой его поздравляли, все замолчали, а дядя Фарбье ужасно разозлился. Но Пьер не жалел, что сказал правду, пусть все знают, что отец наследника Арции – Святой Дух! Это лишний раз подтверждает, что власть арцийских Волингов идет от самого Творца! Непонятно только, почему дядя Жан так рассердился. Наследник был нужен, об этом твердили все, наконец он с божьей помощью родился, радоваться надо!

Король надел теплый стеганый халат, правда, очень жесткий и неудобный. Вышитые на воротнике золотые цветы противно царапали шею, но Пьеру еще в детстве объяснили, что король должен терпеть много всяких неприятных и ненужных штук, и он честно терпел. В том числе и кусачий халат. Ходить по дворцу босиком и в одной ночной рубашке было нельзя. Когда дядя Жан застал его ночью в комнате с хомяками без халата, то сказал, что всякий раз, когда его увидят неглиже, будут убирать одного зверька. После этого Пьер, выходя из спальни, всегда одевался.

Для начала Его Величество прошел к любимым зверушкам. Те мирно сидели по своим клеткам, кто-то спал, кто-то грыз зерно и овощи, а один, с пятном на ухе, бегал в специальном колесе. Король посмотрел на своих любимцев и поднялся к наследнику. Стражники раздвинули копья, и Пьер вошел в обитую светло-зеленым шелком комнату, где коротали ночь кормилица и дежурный медикус. Открытая дверь вела в детскую. Вообще-то туда можно было пройти и из опочивальни королевы, смежной со спальней самого Пьера, но Агнеса стала запираться, так что пришлось идти мимо нянек, которые, к счастью, крепко спали. Однако радоваться было нечему. Прокравшись в детскую, король увидел, что вокруг колыбельки расселось несколько кошек.

Этих тварей Его Величество недолюбливал, хотя его матушка, вдовствующая королева, их обожала. Наглые раскормленные кошки и коты ходили и лежали там, где им хотелось. Если кто-то ненароком их беспокоил, злюки шипели и огрызались, а одна из них придушила любимого хомяка Пьера, когда бедняга сбежал из клетки. Королю долго врали, что Помпон вернулся в поле к родичам, он узнал страшную правду случайно и проплакал всю ночь. После смерти матушки кошки из дворцовых покоев были изгнаны, во всяком случае, ему говорили, что это так. И вот опять!

Правда, эти звери совсем не походили на курносых и пушистых материнских любимиц. Они были побольше, какие-то прилизанные и с острыми мордами, а их короткая черная шерсть блестела, словно они были сделаны из черного стекла. И все равно это были кошки!!! Даже более противные, чем те, что отравили королевское детство. И они посягнули на наследника, которого самому Пьеру трогать не разрешалось!

Возмущенный до глубины души король бросился к кроватке, крича и размахивая руками, но негодные твари лишь осклабились и прижали уши. Пьер бестолково прыгал вокруг, не решаясь схватить агрессоров, так как всегда боялся боли, а остроту кошачьих когтей помнил с детства. Несмотря на громкие крики, на помощь никто не спешил, слуги словно оглохли, а кошки и не думали уходить. Они таращились на Его Величество нагло и вызывающе, а одна и вовсе зевнула и почесала за ухом, громко стуча лапой по дереву.

Наконец король Арции догадался снять ночную туфлю и замахнулся на большого черного кота, видимо, главного в этой отвратительной компании. Однако мерзкий хищник успел напасть первым. Он издал громкое шипенье и, выставив вперед лапы с ужасными когтями, прыгнул в лицо королю, расправив при этом темные кожистые крылья. Пьер дико закричал, чувствуя себя таким же маленьким и беззащитным, как бедняга Помпон. Раскосые желтые глаза впились в обнаженную душу, и этот бездонный взгляд был последним, что запомнил Пьер Лумэн, прежде чем потерял сознание.

2863 год от В.И.

16-й день месяца Иноходца.

Арция. Тагэре

Cтарый Медведь готов был убить свою дочь. Ну, может, не убить, но хорошенько выпороть безусловно. Шарль и Делия были невиновны, в этом не было сомнения, и упрямство Эсты не лезло ни в какие ворота. Дочь упорно молчала, зять был спокоен и приветлив, хотя в глазах билась какая-то странная тоска. Этьен ре Фло списывал ее на разлад в доме и на беду с младшим сыном, Эстела же мальчика словно бы и не замечала. Старого графа подобное равнодушие просто бесило, тем более дочка была кругом виновата. Вольно же ей было в интересном положении тащиться верхом на Грозовой кряж, да еще в ненастье!

Этьен бы понял, если б Эста тряслась над больным ребенком, а она, она словно бы брезговала им. Но малыш-то чем виноват?! Другое дело Шарло, тот старался казаться спокойным, но скрыть свои чувства от тестя ему не удавалось. Что ж, сдержанная любовь отца в данном случае куда лучше сумасшедшей материнской опеки, жаль только, что маленький ребенок этого не понимает. Ре Фло чувствовал, что внуку плохо без матери, но что могли сделать они с Шарло, двое мужчин, рожденных для боя, а не для возни с больными младенцами?!

– Шарло, может, мне забрать Сандера с собой? Кормилиц и вообще баб и во Фло пруд пруди, а Изо старше его всего на два года, пусть вместе растут.

– Эста не согласится, – покачал головой Тагэре, – там же Делия…

– Проклятый! – проворчал Старый Медведь. – Вот уж точно, вбила себе в голову невесть что… Да гляди ты и вправду на сторону, и то…

– Сигнор Этьен, – улыбнулся Шарль, – я далеко не святой, врать не буду. Но ведь Делия – жена Рауля!

– Ну, хорошо хоть так, – буркнул тесть, – а то я было испугался, что ты в святые метишь. Не возжелай, прощай и так далее… Может, не пройдет и десяти лет, как ты не только на чужих баб, но и на свою корону соизволишь взглянуть?

– Но мы же договорились, – вздохнул Шарло.

Старый Медведь собрался ответить, но не успел. Вошел оруженосец Шарля, изо всех сил старавшийся выглядеть бравым воякой, хотя пятнадцать лет давали о себе знать.

– Что такое, Жанно? – Зять явно обрадовался возможности прервать бесконечный и явно ему неприятный разговор, но паж ответить не успел.

– Не «что такое», а кто такой. – Низкий веселый голос мог принадлежать только виконту Тарве. – Новости из Мунта, да какие!

– У Фарбье в душе расцвел тюльпан, – буркнул Этьен, – а ифранка подалась в циалианки.

– Почти, – жизнерадостно кивнул Рауль, наливая себе вина. – Хорошо, что вы сидите, а то бы упали. Вам как, все сразу или по порядку?

– По порядку давай, – потребовал Тагэре, – а то никакого удовольствия не будет.

– Угу, по порядку так по порядку. Наш дорогой Пьер окончательно спятил. Для начала он заявил, что принц Гаэльзский – сын Святого Духа!

– Ч-ч-ч-чего? – давясь от смеха, переспросил Этьен.

– Святого Духа, – невозмутимо повторил виконт, – королек об этом при всех брякнул. Жаль, ифранка не слышала, потому как, дав жизнь означенному наследнику, была в постели.

– Жан Фарбье не похож на Святого Духа, – в серых глазах Шарля промелькнула тень былой ослепительной улыбки, – но не думаю, чтоб это имело какие-то последствия.

– Кроме того, что, если ты не образумишься, на престоле Волингов окажется двойной бастард.

– Сигнор Этьен!

– Ладно, молчу. Давай, Рауль, дальше, что там?

– А дальше вовсе весело. Короля зачем-то понесло ночью посмотреть на наследника. Впрочем, оно и понятно, его к мальчишке и близко не подпускали. Что там точно произошло, никто не знает, даже Обен, потому что и нянька, и стражники уснули и проснулись только от вопля. То ли королишка чего-то испугался и сошел с ума, то ли сначала рехнулся, а разорался уже потом, но, когда туда вбежали, бедняга сидел, забившись в угол, и вопил, что его сейчас кошка съест.

– Кошка?! – в один голос возопили Шарль и Этьен.

– Именно, – подтвердил Рауль, – вообразил себя хомяком, трясется, кричит, чтоб к нему не пускали кошек. Смех и грех! Король Арции…

– И что дальше? – Шарль уже не смеялся.

– А дальше… Агнеса с Фарбье попробовали это скрыть, но бланкиссима не дала. Да и кардиналу ифранские прихвостни, видать, поперек горла. Созвали Генеральные Штаты… Я опередил посланцев на несколько ор. Шарло, тебя избрали регентом Арции!

2863 год от В.И.

16-й день месяца Иноходца.

Арция. Фей-Вэйя

Бланкиссима Агриппина сосредоточилась и замкнула невидимую цепь, соединившую Ее Иносенсию и сестру Анастазию. Теперь Сола на два дня станет умом и душой помешавшейся Предстоятельницы. Тело Виргинии будет ходить, говорить, улыбаться, и никому из съехавшихся в Фей-Вэйю сестер и в голову не придет, что Виргиния еще более безумна, чем несчастный арцийский король. Завтра, когда чужие покинут Фей-Вэйю, Агриппина отпустит Солу. Увы, пройдет несколько дней, прежде чем девочка полностью придет в себя. Подбирая и изменяя заклятья таким образом, чтобы подчинить тело, из которого не просто вырвана душа, но погашен последний огонек сознания, бланкиссима проверяла открытия сначала на себе и лишь потом на Соле, хоть и с ее согласия. Без девочки она бы ничего не смогла, так как кто-то должен разорвать астральную цепь, пока овладевшая Виргинией Пустота не впустила когти в связанного с чужим телом человека. Доверять же кому бы то ни было, даже Генриетте, сестра Обена не могла, слишком многое было поставлено на карту.

Знамения, ничего не значащие для других, для Агриппины имели страшный смысл. В мир скоро явится, если уже не явился, тот, кто откроет дорогу Проклятому. Бой неизбежен, но понимает это лишь она, немолодая толстая женщина, опирающаяся лишь на старинные книги да несчастную девочку, пусть талантливую, но неопытную. Агриппине было жаль Солу, но она не могла поступить иначе. Бланкиссима не могла ходить тенью за Ее Иносенсией, ее бы не поняли. Другое дело молоденькая сестра, посвятившая себя долго болевшей, но сейчас стремительно выздоравливающей Предстоятельнице. Место же Агриппины в приемных залах. Она должна принять, накормить, разместить приехавших сестер, а заодно понять, кто чем дышит, чья берет в вечном споре между Ифраной и Арцией, что думает Архипастырь и так ли велика ненависть Елены и Дианы к Генриетте, чтобы они оставили собственные распри, дабы сожрать соперницу, угрожающую обоим.

Собственно говоря, потому-то Агриппина и решилась на чудовищный трюк с Солой – сестры должны видеть, что Виргиния поправляется и в ближайшее время о Рубинах Циалы лучше забыть, а раз так, незачем мешать Генриетте подниматься все выше и выше по церковной иерархии, ведь ее победы – это и победы ордена. Но выдержит ли девочка два дня безумия? Ощущать себя одновременно сестрой Анастазией и Виргинией, говорить, двигаться и думать за обеих, не забывая о том, кто ты сама, это слишком тяжело. А потом будет мучительное пробуждение, во время которого человек вспоминает все самое страшное, что было в его жизни.

Агриппина пыталась избыть это откатное явление, но, увы… Видимо, для того, чтобы вновь собрать насильно раздвоенную личность в единое целое, требуется воззвать к самым сильным потрясениям, через которые она прошла. Возможно, где-то живут люди, у которых сильнейшим чувством в жизни было испытанное некогда счастье, но лично она, Агриппина, с такими не сталкивалась. Бланкиссима глянула на сидящих рядом Виргинию в снежно-белом облачении и Солу, чье платье оживляла вишневая оторочка простой сестры. Еще год, и девочку можно будет возвести в ранг необланкиссимы, как наперсницы и помощницы Ее Иносенсии, но пока рановато. Сестры и так косо смотрят на «выскочку», завладевшую вниманием Предстоятельницы. Знали бы они, что никакого внимания нет и быть не может!