Текст книги "Сердце Зверя. Том 2. Шар судеб"

Автор книги: Вера Камша

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

2

– Тьфу ты! Старые знакомые!

Воюющий со все сильнее наваливавшейся на душу тревогой Чарльз не сразу сообразил, что Уилер показывает в сторону пройденной утром долинки. Давенпорт совсем о ней забыл, до рези в глазах вглядываясь в отвергнутое дефиле, а гаунау взяли и подошли. И в самом деле, почему бы им не подойти?

Подъехал командующий оставленным у входа в основное ущелье пехотным заслоном Вайспферт, поднял трубу, о чем-то спросил Уилера, а Чарльз все пытался отпихнуть мнимую угрозу и вернуться к войне. К появившимся из-за холмов конным егерям. К полученному приказу «при появлении противника – всеми силами задержать преследователей».

Давенпорт сам отпросился к Вайспферту, и маршал отпустил, а вернее всего, Савиньяк решил оставить их с Уилером при арьергарде – сейчас это значения не имело. Может, по дефиле с юго-востока и ползла смерть, но она опаздывала, уступала другой, зримой, стреляющей из пушек и рубящей палашами. Гаунау явились, и их следовало отбросить. Это было очевидно, и Давенпорту наконец удалось это принять. Все еще чувствуя странный холод, капитан развернул чалого, присоединяясь к Вайспферту и его офицерам. Какое-то время гости и хозяева, стоя на месте, просто рассматривали друг друга в подзорные трубы. Потом у гаунау началось шевеление: к немногочисленным гарцующим по склонам разведчикам подтягивалось подкрепление. Вот их уже больше эскадрона, вот уже целый полк…

– Сейчас пойдут, медвежьи дети… – чуть ли не с нежностью произнес Уилер. Вайспферт что-то согласно хмыкнул.

Полковник не оглядывался на дефиле и ничего не спрашивал, точно не он выговаривал за недонесение о надорских снах и настаивал на особой проверке проходов. Вайспферт отдавал дань бергерским суевериям, но не тогда, когда гаунау в прямой видимости.

– От Стоунволла, – весело выпалил подскакавший «фульгат». – Все уже на тропе. Теперь заслон надо держать там.

– И хорошо, – откликнулся Уилер. – Чем у́же, тем лучше.

– «Медведь» точно застрянет, – добавил командующий мушкетерами пехотный капитан и засмеялся: – Особенно если жирный.

Мушкетер был преисполнен надежд как следует потрепать врага. Еще бы – такая позиция и такая оказия! Не каждый день прикрываешь всю армию… Чарльз тоже бы от такого не отказался, но именно сейчас совершать подвиги совершенно не тянуло.

– Отходим. – Вайспферт неторопливо опустил трубу. – К началу Ручейной тропы. Уилер, Давенпорт, к вам это тоже относится.

Окажись Чарльз сейчас старшим, он погнал бы армию на гаунау, то ли прорываясь с боем, то ли унося ноги от того, что все сильней холодило спину. Но армией командует Савиньяк, арьергардом – Стоунволл, а заслоном – Вайспферт. Бергер всегда отходит последним. Он прикрывает Стоунволла, Стоунволл – всю армию. Одно дело у Гемутлих сто́ит высших орденов, но чтобы получить ордена, нужно вернуться в Талиг. В целый Талиг. И все же… Все же нужно доложить. Сейчас они займут позиции, и он доложит.

Вверх по ущелью. Лошади идут покорно, под ногами никаких зайцев, а косуль и птиц, если они тут и были, распугали. Даже лучшую армию с широкой дороги не завернешь на узкую без толкотни, неразберихи, криков, вот живность и разбежалась. Ничего особенного – кто угодно скажет, а гаунау, кажется, двинулись. Правда, не слишком шустро и малым числом. С полк кавалерии, не больше. Неспешной рысью, отходящих догнать не пытаются, даже не стреляют. Через четверть часа будут у дефиле, еще столько же до непонятного разрыва в скалах, разделяющих основную дорогу и Ручейную тропу.

– Дальше не пойдем. – Вайспферт останавливает коня, не доезжая до скороспелой – закрыть способную пропустить всадника щель дело нескольких минут – баррикады. Набитые камнями повозки уже готовы окончательно загромоздить проход. Стоунволл любит повозки и фуры, хоть и иначе, чем Эрмали. Что генерал будет спасать, полковник швырнет под ноги врагу, вот и теперь… За такой баррикадой можно держаться долго. Пока еще «медведи» подвезут, а потом и подтащат пушки. Слева – горный склон, справа – каменистое русло, пригодное разве что для того, чтобы самые нетерпеливые ломали там свои ноги. В назидание товарищам.

Дальний, почти неразличимый цокот теперь уже чужих копыт. Журчание ручья – и все. Птицы улетели, а камни молчат и ждут. Подошло ли к егерям подкрепление, оставалось тайной. Чарльз видел только ближайший к входу в ущелье кусок долины и остановившихся гаунау. Они не лезли дальше, что удивляло: уж в само-то ущелье можно было и войти. Ждут пехоту? Артиллерию? Нет, тронулись, хоть и медленно. Опасаются ловушки? Вообще не уверены, что Савиньяк здесь, а не морочит им голову и не заходит с тыла? А кстати, куда выводит Ручейная тропа? Куда она в самом деле выводит – уж не в спину ли Хайнриху?!

Вайспферт говорит с мушкетером, кобыла полковника – рыжая хитрая Лиса – взмахивает хвостом и переступает ногами в белых чулочках. Мушкетер уже отъезжает, сейчас можно будет доложить, что…

Это не было ни криком, ни ударом, ни озарением, просто Чарльз услышал смерть. Субординация, почти подобранные слова, неуверенность – все полетело к кошкам, и Давенпорт заорал:

– Всем отходить! Немедленно!!! Пехота – бегом!

Пехотный капитан осадил лошадь, возмущенно заговорил про трусость, приказ, позицию. Чарльз глянул таким зверем, что мушкетер заткнулся на полуслове, но подчиняться не собирался. Давенпорт выхватил пистолет. Откуда-то выскочил Уилер.

– Остановились… гаунау остановились. Лошади у них артачатся…

– Отходить! Оглохли? Неужели неясно?!

– Приказ…

– Нет! Нет у нас приказа подыхать иначе, чем в бою!

– Давенпорт, в чем дело?

Вайспферт. Ну, если и до него не дойдет…

– Нужно уходить… Здесь смерть!

– Очень хорошо. Вверх. Живо. Сперва – «фульгаты», затем – пехота. Никто никого не ждет. Если что, вернемся. Давенпорт, вас это тоже касается.

– Нет. – «Фульгаты» поскакали вперед, кидая на Чарльза и полковника недоуменные взгляды, но не споря. Уилер тоже не спорил. Он просто остался.

– Теперь извольте доложить подробно.

– Я больше ничего не знаю. – Он больше не станет орать. Ором ничего никому не докажешь. – Если я не сошел с ума, то опасность уже рядом.

– Кони с вами согласны.

Устье ущелья, безмолвная синева наверху. Где-то враги, где-то свои, а тут…

– Давенпорт, Уилер, шагом. Дистанция – два корпуса от пехоты.

Лошади порываются пойти вскачь, лошади чуют, теперь чуют, но если отходить, то отходить последними. Как громко и глухо стучат копыта. Кость и железо говорят, камни молчат. Они притаились, они не хотят, чтобы их заметили. Пусть обойдет стороной. Их нет, они не хотят, не хотят, не хотят…

Баррикада позади, гаунау не слышно, не слышно никого. На душу точно скала свалилась. Шаг за шагом следом за ползущими бегом пехотинцами. Два корпуса. Дистанция два корпуса! Можно обогнать мушкетеров по ручью, по пестрым напуганным камням. Можно, но Вайспферт останется. И Уилер.

Захрапел и рванулся враз взмокший чалый, тишина стала совсем невозможной. Сейчас. Уже сейчас.

Чарльз еще успел крикнуть: «Спешиться! Лошадей держите!», Вайспферт и Уилер еще успели послушаться, и земля дрогнула. Тот, кто ждал, уронил занесенный века назад молот, и он обрушился на то, что счел наковальней. Раздался даже не грохот – рев. Устье ущелья корчилось, словно какой-то чудовищный уж. Клубы пыли скрыли брошенную баррикаду, начало тропы, стены, небо, солнце…

Давенпорт не понял, как вырвался чалый, не видел, куда тот делся. Лиса Вайспферта тоже ускакала, коня удержал только Уилер.

– К дереву! – Вайспферт пошатнулся и обнажил шпагу, будто прикрывая отступление. Собственно, так и было. Полковника мотало, как пьяного, их всех мотало. Вряд ли бергера слышали, но глаза есть у всех. Когда полковник стои́т, солдаты поднимаются. – Вверх, к костяному дереву!

Смерть ломится снизу, значит – наверх! Вдоль рычащего от злости и бессилия ручья. Наверх, как бы ни содрогались стены расщелины и ни срывались вниз мелкие камни и целые глыбы. Двоим мушкетерам не повезло, черный обломок снес их с тропы, но сами стены держатся… Они не сдадутся, они сами по себе, они хотят смотреть в небо, держать в ладонях воду, слушать ветер и птиц, они устоят.

– Ну, приятель, – хмыкает под ухом Уилер, – вечерком точно выпьем. После эдакой встрясочки…

3

О родичах Ледяного Руппи знал две вещи. То, что они есть, и то, что адмирал им хоть и нечасто, но пишет. Кальдмееры мирно жили в своем Эзелхарде, но, занимаясь почтой Олафа, Руперт несколько раз передавал столичным курьерам письма, адресованные госпоже Барбаре Файерман, обитавшей в Пушечном предместье на площади Дрянного Мальчишки. Связать имя госпожи Барбары с пистолетным клеймом лейтенант догадался, лишь найдя упомянутую площадь, уютный уголок на полпути меж Святой Урфридой и Эйной. Внушительный, хоть и лишенный изысков дом с достоинством сообщал о процветании хозяев, вывеска с ружьями и пистолетами тоже была неброской и добротной. Она не заманивала случайных прохожих, а приветствовала добрых знакомых.

Распахнулись двери, пропуская двоих покупателей с капитанскими перевязями, – оружие от Файермана ценилось, хотя Фельсенбурги и Штарквинды предпочитали мастеров подороже. Увы, будущий полковник, в которого превратился будущий герцог, мог лишь с вожделением смотреть на клейменные пылающим «Ф» пистолеты. На всякий случай – вдруг кто-то все-таки смотрит – Руппи завистливо вздохнул и заворотил Краба в проулок, где, по его расчетам, находился вход в жилую часть дома. Так и оказалось.

Для очистки совести оглядевшись, Руперт спешился и взялся за выполненный в виде ружья дверной молоток. Ленивым басом гавкнул пес, но дальше лаять не стал.

– Вам кого, сударь? – Возникшее в решетчатом окошечке женское лицо навевало мысли о пирогах и перинах.

– Я хотел бы повидать госпожу Барбару, – скромно сообщил Руппи, – у меня к ней поручение.

Лицо исчезло, что-то стукнуло, послышались шаги и новый стук. Лейтенант ждал, ничего другого ему не оставалось, разве что отправиться в запримеченную на площади гостиницу, что-нибудь проглотить и проспать дня четыре или хотя бы до вечера.

– Сударь, – раздалось из окошечка, – а вы кто?

– Лейтенант флота… Канмахер. – Нет приметы хуже, чем назваться именем мертвеца, но имя Зеппа спрыгнуло с губ прежде, чем Руппи успел подумать.

– Флота? – Теперь в окошечке торчал пожилой мужчина со злодейскими усами на добрейшей физиономии. – Э… Тогда… Чайка вьется, чайка плачет…

– Моряку сулит удачу, – продолжил Руппи. – Завязать вам «кошачьи лапки»?

О знаменитом морском узле усач слышал вряд ли, но калитка распахнулась. Руппи встречали трое – уже виденная женщина в чепце, усач и огромный слюнявый пес. Очень дружелюбный.

– Госпожа Барбара ушла в церковь, – сказал мужчина, – но господин лейтенант может подождать в гостиной.

– Сударь, – женщина внимательно вгляделась в лицо Руппи, – хотите покушать?

– Я не голоден, – соврал Руппи и ухватил себя за язык, собравшийся попросить шадди. Это в Эйнрехте-то, в мещанском доме!

– Ох… – Лицо служанки или домоправительницы стало еще добрее. – Ох, сударь, не верю я, чтоб такой молоденький и кушать не хотели. Да еще с дороги…

– Габи! – проревело из дома. – Габи, кто там?

– Ох, господин Мартин, лейтенантик такой… К госпоже… Прямо с флота и кушать отказываются…

– Накрывай, – решил за Руппи громогласный невидимка, – и давай парня сюда!

– Входите, сударь. – Габи сунула руки под фартук. – Мастер Мартин, он отец хозяину… Мастеру Штефану то бишь. Будет спрашивать, так вы громче говорите, а то он на правое ухо глуховат… Как-никак девятый десяток разменял. Франц, прими шляпу!

…Разменявший девятый десяток господин был сед как лунь и румян, как яблочко. Он восседал в кресле, несмотря на почти лето до пояса укрытый меховым одеялом. Руппи поклонился. Старик сощурился, потом неспешно снял одеяло и довольно уверенно поднялся.

– Я счастлив, – проорал он, – принимать в своем доме наследника Фельсенбургов! Габи, вина!!!

4

Бабушка Штарквинд была бы довольна: внук не открыл рот и не вытаращил глаза, а всего лишь еще раз поклонился.

– Полагаю, мы с вами встречались? – с истинно дворцовой учтивостью предположил он. – Вас не затруднит напомнить, при каких обстоятельствах?

– Вина!!! – вновь возопил старец. – Из Той-Самой-Бочки! Нет, господин Фельсенбург, мы не встречались. Ваша фамилия посещает оружейные лавки на улице Людвига, если только не покупает втридорога морисскую ерунду, но не узнать вас, застав фельдмаршала Готвальда?! Я не настолько выжил из ума. Хотя, должен признать, вы носите это платье сносно. На улице я бы принял вас за дворянчика из какого-нибудь Эзелхарда и не чихнул. Вина!!!

– Я предпочитаю носить свой мундир, – улыбнулся Руппи, – но в Эйнрехте я тайно. Дела…

– Понятное дело! – перебил мастер. – Что хочет брат покойного мужа моей невестки? Создатель и все его курицы, Габи!!! Ну что за кружки ты приволокла?! Неси кубки. Те-Самые, охотничьи…

– Я не вправе злоупотреблять вашим гостеприимством, – попытался обуздать стихию Руперт. – Мне хотелось бы повидать госпожу Барбару.

– Габи вы уже видали, Барбара такая же, только сережки золотые. Накормить накормит, но уже с посудой напутает. Вот теперь другое дело! А где вино? Уснула?!

Габи красноречиво колыхнула достойной Гудрун грудью и исчезла. Старец толкнул гостю кубок. Роскошный, старого серебра с чернью. Никаких эмалей и камней, только сиянье и тьма. Танец, смерть и ничего лишнего… Руппи невольно поднес довольно-таки увесистую красоту к глазам. Неведомый ювелир озаботился прорисовать не только каждое перышко в хвосте взлетающей дичи, но и каждую хвоинку на сосновых ветвях.

– Ага, знаете, что лунь не фазан! – Старый оружейник довольно сощурился. – Не то что всякие, которым золота подавай, да побольше… Эх, господин Фельсенбург, что за времена наступили! Оружие строгости требует, а господам лишь бы блестело за хорну! Габи!!!

– Несу, господин Мартин, – раздалось из пропахших чем-то нестерпимо вкусным глубин, напомнив про другого Мартина. Последний обед, последняя поездка, последний разговор… Руппи так и не понял, что убило дядю и Генриха… Кем нужно быть, чтобы бросить мертвых у забора и сбежать с ведьмой?!

– В чем дело?! – прокричал хозяин. – У нас призраков нет, не герцоги!

– Просто вспомнил… хорошего человека. Я еще не привык, что он умер.

– Понятное дело! Что ж, с памяти и начнем. Помним!

– Помним. – Руппи поднял кубок. В этом доме можно не врать, но не врать в этом доме – значит тянуть хозяев туда, где нет ничего хорошего. Старый Мартин слишком походит на деда Зеппа, чтобы подвергать его опасности, только выхода нет. Разве что сдаться на милость бабушки, но Руппи отнюдь не был уверен, что герцогиня Штарквинд поставит интересы Олафа выше собственных интриг. Вернее, был уверен в обратном.

– Господин Мартин, – отчетливо произнес лейтенант, – мой адмирал ничего мне не поручал. Напротив, это мне нужно с ним увидеться, но я не могу сделать это открыто. Я – свидетель на том суде, где господин Кальдмеер – обвинитель. Мы не должны встречаться, иначе кесарю донесут, что мы в сговоре. Я знаю, господин Кальдмеер пишет госпоже Барбаре и получает ее письма. Госпожа Барбара может его навестить, не вызвав подозрений.

– Тю-у-у-у, – протянул старый мастер и забарабанил пальцами по столу. – Значит, вы нагрянули в Эйнрехт, никому не сказавшись, и все ради бывшего деверя нашей Барбары? Ну и герцоги нынче пошли…

– Я, как вы изволили выразиться, нагрянул, потому что мне надоели подлости. И потому что я боюсь за Олафа!.. За моего адмирала.

Пить вино натощак глупо. Откровенничать со старым оружейником глупо. Приезжать в Эйнрехт глупо, но всего глупее – на полдороге бросать начатое.

– А за себя? – усмехнулся мастер Мартин и окончательно стал похож на старого боцмана. – За себя не боитесь?

– За себя как-нибудь потом, – в тон хозяину откликнулся Руппи. – Мне дожидаться госпожу Барбару или лезть к своему адмиралу по крышам?

Мастер наполнил свой кубок; оказывается, он успел все выпить.

– Госпожа Барбара скоро явится, – задумчиво протянул старик, – но вы, сударь, слишком быстро ездите и слишком мало сидите в трактирах, иначе вы бы уже знали… Я лекарей на выстрел не подпускаю и живехонек, а ведь я старше не только кесаря, но и сестрицы его, вашей бабушки то есть. И еще поживу… Это хорошее вино, сударь. Пейте, пока молоды, а как состаритесь, тем более пейте, и доживете до моих лет.

– Постараюсь, – пообещал Руппи. – Ваше здоровье. Судя по всему, я чего-то не знаю.

– Чего-то… Скажете тоже! Не чего-то, а удар, или как там эту штуку умники зовут! Навернулся наш Готфрид с радости великой… Позавчера. Племянничек из Гаунау нагрянул…

– Фридрих?!

– Он, – кивнул старик. – Понятное дело… Теперь в регентах ходит, и то сказать, самый подходящий по нынешним временам регент. Сдуревший, так кто нынче не сдурел? В мое время во всем меру знали, а теперь распустились, ложками не соберешь… Франц, Габи, скоро вы там?! Подавайте… Первую смену подавайте! И супницу, супницу не спутайте! Ту-Самую!

Глава 7
Талиг. Надорский тракт. Предместья Бордона. Дриксен. Эйнрехт
400 год К.С. 15—16-й день Весенних Молний

1

Теперь они ехали во главе отряда вместе. После ночного разговора держаться с Эрвином как с Приддом стало по меньшей мере глупо. Зародившееся в полудохлом трактирчике понимание следовало укреплять хотя бы ради пропуска в Ноймар, но граф Литенкетте и без этого заслуживал внимания. Разумеется, он не перестал быть врагом и сыном врага, но уважать волка или во́рона не зазорно. Как и принять от них услугу. В долг, до лучших времен. Когда-нибудь Ричард Окделл заплатит по всем счетам, большим и малым. Среди них будет и бутылка кэналлийского, которую они распили уже в комнате Эрвина, потому что спальня Ричарда выстыла, словно склеп, а простыни и скатерть осклизли и покрылись плесенью.

Бутылка не лучшей «Крови», если она предложена вовремя, стоит дорого, а умение выслушать и понять цены не имеет вообще. Смешно, но Иноходец разглядел в Литенкетте приличного человека первым, чуть не поссорившись из-за ноймара с предостерегавшей кузена Катари. Королева, как и эр Август, и сам Дик, видела в молодом ноймаре сына зловещего Рудольфа и чуть ли не варвара. Неудивительно. Ноймар чем-то напоминал Берто Салину, то и дело вызывавшего у Дикона желание схватиться за шпагу. Марикьяре тоже бывал невыносим, а его привычка отрицать очевидное и выгораживать Олларов приводила то в бешенство, то в недоумение. И все же Берто, когда дошло до дела, действовал как Человек Чести. Марикьяре сцепился с живым Арамоной, Эрвин едва не столкнулся с мертвым…

– Граф, – негромко окликнул Ричард думавшего о чем-то своем спутника, – что бы вы стали делать, если б застали у меня выходцев?

– Зажег четыре свечи. Если бы понял, что Арамона мертв.

– А если б не поняли?

– Арестовал бы урода за дезертирство… Представляю, что бы началось!

Дикон тоже представил и улыбнулся. Если б не навязчивый злобный взгляд, дорога стала бы приятной.

– Вам не кажется, что за нами наблюдают? Я не имею в виду шпионов…

– Не кажется, – Эрвин отнюдь не выглядел удивленным, – я в этом уверен. Вы поняли это незадолго до нашей встречи?

– Да. Одно время мне казалось, что дело в вашем отряде.

– Люди не чувствуют приближения себе подобных, зато некоторым не дает покоя луна, особенно полная. Мне кажется, с нами что-то в этом роде. Вы не расспрашивали солдат?

– Нет.

– Расспросите. У меня беспокоятся трое, правда, все они состоят в родстве.

Святой Алан, чего он только не навоображал, а ведь Окделлы не только Повелители, но и люди! Нельзя искать смысл в каждом чихании, объяснение может оказаться самым простым. Чиханье – это насморк, неотвязный взгляд – природная чуткость, помноженная на недавние потери. В детстве он населял темные углы тварями, о которых болтали на кухне. С возрастом страхи прошли, теперь вернулись. Ничего, уберутся.

– В вашей семье еще кто-нибудь чувствует подобные вещи?

– Да, – не стал вдаваться в подробности ноймар. Он и так сказал больше, чем позволил бы себе Ричард. Тем, кто не обременен древним наследием, жить проще, хотя купцу или крестьянину ноша Проэмперадора тоже покажется неподъемной.

Юноша привычно поправил кинжал и, повинуясь неясному порыву, поднял Сону на дыбы, бросая вызов невидимому наблюдателю. Пусть смотрит, если ему хочется! Окделлы не скрываются, напротив. Придет время, и Ричард отыщет всех, кому задолжал. Первым будет Спрут.

– Граф, – накатившая решимость требовала выхода, – как вы смотрите на то, чтобы перед ужином немного размяться со шпагами? Мы слишком пренебрегаем тренировками.

– Если ваше плечо позволяет…

– Оно позволяет.

– Тем не менее вы получите четыре укола форы.

– Не могу с этим согласиться.

– Как вам угодно, но на иных условиях я фехтовать отказываюсь.

– Вы не оставляете мне выбора, но когда ранены будете вы, я уступлю вам столько же.

– Разумеется. Если я буду ранен и если мы еще встретимся.

В устах Придда это прозвучало бы как оскорбление, но Эрвин просто любит точность. Другое дело, что упускать такой шанс нельзя.

– Если вы будете ранены, я нанесу вам визит. – Юноша слегка поклонился. – В конце концов, в Талиге все всем родственники.

– Говоря «все», мы подразумеваем «никто», – уточнил Литенкетте, – хотя в середине Круга Надор и Ноймар в самом деле менялись браслетами. Трижды, если не ошибаюсь.

– Я имел в виду более давние времена, – небрежно подхватил Ричард. – Юлиана Надорэа, сестра моего пращура, предпочла вашего предка анаксу. Мевен говорит, что принесенный ею в приданое щит цел до сих пор. Виконт видел его в каком-то зале.

– Не представляю, откуда он это взял, – удивился Эрвин. – Разве что в Ноймаре родился новый Дидерих. Вот уж некстати…

– Вы не любите Дидериха? – поднял бровь Дикон, прикидывая, как, не вызывая подозрений, вернуться к щиту.

Ноймар засмеялся:

– Пиита был лжив, как сын кансилльера, и при этом простодушен, как отпрыск горничной. Все, чего Дидерих не понимал, а понимал он мало, болван сводил либо к роковой любви, либо к брошенным детям. Неудивительно, что графиня Савиньяк велела его выпороть, после чего Дидерих писал исключительно о делах давно минувших. Впрочем, за попытку воспеть близнецов Борраска ему опять досталось…

– Дидерих о Юлиане Надорэа не писал, – не позволил увести разговор в сторону Ричард, – хотя ее жизнь и… подвиги Манлия достойны поэмы. Значит, Мевен ошибся насчет щита. Жаль! Я надеялся, что… где-то уцелели вещи, которые держали в руках мои предки.

– Сохранились украшения Юлианы, их ваша родственница действительно привезла. А заинтриговавший Мевена щит – подарок Эрнани Святого. Есть еще несколько картин работы Диамни Коро и одна, вроде бы написанная самим Сольегой…

Ноймар не подозревал, что сейчас сказал, но каким бы умным ни был человек, он не сложит мозаику, не имея нужных смальт. Откуда потомкам Манлия знать, что они хранят одну из величайших реликвий?! Колченогий Эрнани был кем угодно, только не глупцом! Отдать щит Скал худородному Ферре и отправить того на границу к варварам… Как просто и как безупречно! Плебей станет беречь дар анакса как зеницу ока, но не сможет воспользоваться Силой, даже если поймет, хранителем чего он оказался. А вот Юлиану осуждать не за что: девушку вели не взбалмошность и не дурной норов, а сами Скалы!

Пусть женщины не владеют Силой, эории не могут не отличаться от плебеек. Катари предчувствовала гибель Альдо и иные беды, но что есть предвиденье, если не дар истинных Богов? Молнии прозревают будущее, Скалы чувствуют Силу. Уж не это ли чутье превратило Айрис из славной девочки в дикую кошку? Ей не Алва был нужен, а Повелитель грядущего Круга и обладатель меча Ветров…

– …елл, вы меня слышите?

– Простите, задумался… В чем дело?

– Я догадался, что вы задумались. Передовой разъезд встретил первых беженцев. Составите мне компанию или продолжите мыслить?

– Разумеется, составлю.