Текст книги "Последний Исход"

Автор книги: Вера Петрук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Ты прав, – согласился Арлинг. – Они вернут его в Родовое Ущелье, и все керхи, чьи отряды еще сражаются на твоей стороне, вас покинут. У тебя останется лишь магия Подобного, но я не думаю, что из нее получился хороший помощник.

– Нет никакой магии, – вздохнул Даррен. – И никогда не будет.

– Тогда из тебя вышел неплохой фокусник. Может, раскроешь пару секретов? Я бы не отказался узнать, как умер мой друг, который однажды пытался украсть «Смотрящего». Он рассыпался в прах, став пеплом за несколько минут. Такую же смерть встретили лидеры Белой Мельницы из Фардоса, Хорасона и Лаэзии. А Балидет, который засыпало песком по самые башни? А «мокрый камень»? Эта галька, которую берешь в рот и вдруг получаешь воду? Не магия, говоришь?

– На все воля Амирона, – ответил Даррен в лучших традициях согдианских священников. – Если я скажу правду, ты в нее не поверишь.

– А ты попробуй.

– Хорошо, – кивнул Монтеро. – Тогда слушай. Это наука. Результат тысячелетнего развития Царства Негуса, достижений их ученых и мудрецов, которые я принес в эти дикие земли. Многое из того, что я увидел за Гургараном, сначала показалось мне магией, но все их чудеса имеют разумное объяснение. Твоего друга убил яд из белого журависа, так же как и лидеров Белой Мельницы. Тело человека за секунды теряет всю воду, превращаясь в мумию. Яд может подействовать сразу, а может и через неделю или даже месяц после контакта с ним. «Мокрый камень», как ты его называешь, – паразит, которого выращивают в специальных водоемах во дворце Негуса. За Гургараном его называют «каплей». Его нельзя держать во рту дольше десяти часов, иначе он прирастает к зубам так крепко, что вытащить его можно только с ними. Что касается Балидета, тут все сложно. Это была ошибка. Моя.

– Ошибка? – Арлинг с треском переломил корень заразихи, который собирался кинуть в котел целиком.

– Подобный – ученый, а не колдун, каким его здесь считают. «Повелитель Бурь» – его последнее изобретение, которое еще не было толком опробовано. Если честно, он не хотел мне давать его без испытаний, но я выпросил, сказав, что Сикелия – лучшее место, где можно проверить прибор, управляющей погодой. До Балидета он действовал безупречно. Игрушка для богов. Под прикрытием самумов мы смогли пройти мимо враждебных керхов и незаметно подкрасться к Балидету. Я собирался использовать его до самого Иштувэга, но когда мы подходили к Муссаворату, «Повелитель Бурь» вдруг сломался. Он еще был настроен на долину Мианэ, поэтому вся сила удара пришлась на Балидет. Война – это буря, Арлинг. Она разносит в щепки всю нашу жизнь и в один прекрасный день уносится прочь. С первой возможностью я отослал прибор за Гургаран, чтобы Подобный починил его, но в пути его украли. Подозреваю, тут не обошлось без твоего учителя.

Монтеро замолчал, а Регарди вспомнились песчаные бури, которые возникали в тех местах, где их никогда не было. Рассказ Даррена мог объяснить, почему в этом году Восточный Такыр и Фардосские степи неожиданно оказались засыпаны песком. В него лишь нужно было поверить. Потому что если отвергнуть версию Монтеро, оставалось признать существование магии, богов и всего того, что Регарди ненавидел.

– Если хочешь, я могу рассказать о Царстве Негуса больше, – произнес Даррен, вглядываясь ему в лицо. – Ты только спроси. Это сказка, где хочется остаться навсегда. Мы с тобой идем по жизни разными дорогами, но оба хотим найти дом в конце пути. Когда меня отослали в Сикелию, я понял, что у меня нет родины. Как не стало ее у тебя после смерти Магды. Ты нашел дом здесь, мне пришлось пройти дальше. Я не могу погибнуть в этой войне, хотя бы потому, что знаю, где должен умереть. Эта война – плата за мою счастливую старость в раю.

– Дорого же взял с тебя Подобный, – усмехнулся Регарди. – Мой приют в доме имана стоил только одной жизни, моей собственной, тебе же приходится платить в сто раз больше.

– Не жалей меня, друг, – покачал головой Монтеро. – Лучше побереги жалость для Сикелии. Над ней повсюду парят стервятники, а там, где птицы собираются в стаи, ничего нет. Чтобы обрести новый дом, мне придется разрушить твой. Я благодарен тебе за спасение, но остановиться не смогу. Моя армия – это камни. Когда они неподвижны, то лежат, а когда попадают на крутой склон, начинают катиться. Сикелия – это отвесный склон, по которому мы промчимся на всей скорости и со всей мощью, на которую способны. Если погибну я, мое место займет другой. Ничего не изменится, но у тебя есть выбор. Ты всегда можешь пойти со мной. Я не прошу тебя убивать твоих новых сородичей. Просто отойди в сторону и ничего не делай. Найди тихое местечко в южных землях и жди. Когда я закончу, мы вместе отправимся за Гургаран. Там в тысячу раз лучше, чем здесь. Тебе понравится, поверь мне.

Даррен продолжал уговаривать его покинуть Сикелию вместе, но Арлинг его не слушал. Он не хотел ничего знать о месте, где жил враг имана – Подобный, однако насторожило другое.

«Отойди в сторону и не мешай», – сказал ему Монтеро, но разве не этим Регарди занимался все дни с тех пор, как армия Карателя напала на Балидет?

– Еще не поздно, – вкрадчиво зашептал Нехебкая. – Если ты убьешь его сейчас, то дашь Сикелии время подняться с колен. Армия не сможет отрастить новую голову быстро.

– Я не сделаю этого!

– Тогда просто оставь его здесь, – сказал змей, подползая с другой стороны. – Он потерял много крови и слаб, как ребенок. Он не выживет без твоей помощи. Даррен предложил тебе отойти в сторону. Так уйди. Оставь его мне, а я позабочусь, чтобы его тело осталось в этих песках навсегда.

– Передумал? – на этот раз говорил Даррен, и Регарди понял, что вертел в пальцах нож, который неосознанно достал из-за голенища сапога. Это был обоюдоострый, четырехгранный клинок с круглой рукоятью без крестовин. Такие ножи оставляли глубокие и узкие колотые раны – всегда смертельные.

– Только не режь меня, как свинью. Пусть это будет старый, добрый меч. Если я не умру там, где хочу, то хотя бы от своего меча.

Арлинг подошел к нему и опустился рядом, чувствуя, как заросли бессмертников наполняются септорами. Их цветочный запах раздражал его и вызывал тошноту, заставляя сглатывать слюну. Кучеярские легенды врали. Иммортели цвели только для себя и никого не спасали от смерти.

– Я не осуждаю тебя, Арлинг, – произнес Даррен. Он был слаб, но уже мог побороться за свою жизнь. Однако Монтеро растянулся на подстилке, даже не пытаясь коснуться меча, который лежал рядом.

– Давай, – решительно кивнул он. – Сделай это. Не бойся, мой призрак не станет преследовать тебя. Наверное, я все-таки должен был умереть от руки друга в этих песках. От судьбы не уйдешь. Лучше ты, чем Ларан.

– Убей его, зарежь, разруби на куски! – шипели сотни змеиных голов, извиваясь кольцами вокруг Даррена. – Заставь мучиться, пусть страдает. Капля его крови – за каждого убитого кучеяра. Это будет месть, достойная васс’хана. Вонзи кинжал ему в сердце.

– Отруби мне голову и покончим с этим, – вторил им Монтеро, буравя его темными глазами. Проклятый мерзавец. Со времени их дуэли в Ярле, Даррен не только научился командовать армией, но и стал хорошим знатоком человеческих душ. Он слишком хорошо знал, что Регарди не поднимет на него руку. Прошлое было неприкосновенным.

Арлинг резко встал и бросился из оазиса, давя змеиные тела и сломанные стебли бессмертника. Септоры ничем не отличались от иммортелей. Они тоже были легендой. Отбежав настолько далеко, насколько позволил гнев, он остановился и рухнул в песок, склонив голову к коленям. Хотелось кричать и ломать все, что попадет под руку. Но Арлинг проглотил крик и горячо зашептал, чувствуя, как его дыхание поднимает крошечные самумы, а к губам прилипают колючие песчинки.

То были слова из Золотой Книги великого мудреца серкетов Махди, которые когда-то заставил выучить его иман и которые много раз спасали ему жизнь.

– Я не озабочен силой или слабостью, – прошептал Регарди песку. – Я не делаю ни одного шага вперед и не отступаю ни на один шаг назад. Я не сражаюсь, чтобы приобрести или потерять. Чтобы одержать победу, я стану безупречным воином – тем, кто поднимает меч, чтобы возвращать жизнь. Это случится. Пусть не сейчас, но скоро.

Когда он вернулся, Даррен спал, а следующий день прошел, как и все предыдущие до злополучного разговора. Арлинг менял повязки Монтеро, готовил пищу и охранял оазис от хищников, которых приманивала лужа воды. Они обменивались короткими, ничего не значащими фразами о том, как лучше сварить ящерицу, где бы достать настоящего чая и почему листья иммортелей так воняют. Ни слова о долге, войне или мертвых. Регарди это устраивало, и он окунулся в размеренный темп этой странной жизни, заставив себя забыть обо всем, что творилось за пределами оазиса.

Однако время шло быстрее, чем ему хотелось. Арлинг не заметил, когда Даррен впервые сам поднялся и помог ему готовить еду. Потом они вместе охотились на ящериц, выгуливали лошадей, чинили одежду и слушали ветер.

Арлинг знал, что момент расставания неминуемо наступал. Ничто не могло отсрочить начало конца.

– Сегодня будет много звезд, – сказал однажды Даррен, когда Арлинг уже почти заснул. – В такие ночи нельзя спать. Жаль, что ты не можешь их видеть. Как же сильно они искрятся! Пожалуй, ночи – единственное, что я запомню из Сикелии. Они здесь великолепны. Я уеду завтра на рассвете.

Регарди перевернулся на спину и повернул лицо к небу. Он не видел звезд, которые восхищали Даррена, но слышал, как стонет ветер, провожая догорающее солнце.

– Я возьму у тебя три лошади, остальных заберешь себе.

Это говорил уже не Даррен. Это был Каратель, которого Арлинг отпускал по своей воле – громить города, убивать кучеяров, уничтожать его родину.

Утром, когда Монтеро седлал лошадей и готовился к отъезду, Регарди покинул оазис и забрался на соседний бархан, чтобы Нехебкай или кто-то другой внутри него не заставил его достать нож и убить Даррена. Ему стоило уйти раньше Монтеро, еще до рассвета, но Арлинг этого не сделал. Лежал, слушал ветер и ни о чем не думал.

Лучшим расставанием стало бы прощание без слов, однако Даррен не захотел облегчать ему жизнь. Услышав его шаги, Регарди стиснул зубы и зачерпнул еще холодный после ночи песок. Пусть его руки будут заняты им, а не сталью, которая просила вынуть ее из ножен.

– Думаю, мы не встретимся больше, – сказал Даррен, опускаясь рядом.

Арлинг кивнул, потому что в горле стоял ком, который мешал говорить.

– Но я не могу уехать просто так. Я тебе должен и хочу заплатить тем, что в Сикелии известно не многим. Знаешь, что означает мое нарзидское имя – Маргаджан?

– Каратель, – выдавил из себя Регарди, чувствуя, как это имя скрипит на зубах, словно песок.

– Верно, – кивнул Монтеро. – И я расскажу тебе почему.

– Не нужно.

– Молчи и слушай. В Сикелии не всегда были пески. Много тысяч лет назад здесь был цветущий оазис, в котором существовало могучее и успешное царство. Им правили мудрые цари, которые строили огромные города, возводили храмы, развивали ремесла и торговлю, почитали науку. Хваленая почтовая система кучеяров, которая безупречно работает даже тогда, когда я уничтожил ее южные центры, была тоже придумана ими.

– Я знаю, о ком ты говоришь, – кивнул Арлинг. – Древняя раса. Они населяли Сикелию, до того как сюда пришли кучеяры. Но вряд ли это тайна. О Древних знают даже дети.

– У древних было имя, – не моргнув глазом, продолжил Даррен. – Их звали нарзидами.

– Нет, – возразил Регарди, раздраженный, что на прощание Монтеро решил поговорить с ним об этнической истории Сикелии. – Нарзиды пришли в эти земли куда позже кучеяров. Они были потомками горцев, которые бежали в долину Мианэ с шибанского нагорья из-за проснувшегося вулкана.

– Хорошая легенда, придуманная Самкостом, первым царем кучеяров, – усмехнулся Монтеро. – И не перебивай меня больше. Просто слушай. А верить мне или нет – потом решишь сам. Кучеярские цари хорошо постарались, чтобы скрыть правду. Настоящая история Сикелии была переписана, и то, что рассказывают кучеярским детям в школе – политический вымысел, необходимый для оправдания собственного величия, как правило, неоправданного. Когда кучеяры вышли на политическую арену мира, стали торговать с соседями и завоевывать себе имя, им было важно оправдать свои исторические корни и закрепить претензии на эти земли. То есть, скрыть правду. Потому что правда заключалась в том, что далекие предки кучеяров много тысяч лет назад вторглись в царство нарзидов и завоевали его. Большая часть нарзидов была перебита, а те немногие представители древней расы, которым удалось выжить, были превращены кучеярами в низшие, презираемые слои нового общества. Когда я впервые увидел сикелийских нарзидов в Балидете, то с трудом поверил, что эти жалкие человеческие существа, думающие только о выпивке, – потомки древнейшей цивилизации. Они живут в грязи, неопрятны, неграмотны и могут продать детей за чашку моханы – все это результат искусственной деградации, которой кучеяры их подвергли. Но вернемся в прошлое. Не все нарзиды были убиты или превращены в рабов. Несколько десятков тысяч нарзидов сумели бежать. Это случилось во время гражданской войны кучеяров, когда могучий орден жрецов, правящий Сикелией, раскололся на два клана – тех серкетов, чью последнюю цитадель недавно уничтожил мой отряд под предводительством Истана, и тех, кого возглавил Подобный. Он проиграл ту войну, но выжил и вместе с восставшими нарзидами бежал на восток. Трудным препятствием на их пути стали Белые Пески, знаменитый Карах-Антар. Ведь в те времена Сикелия не была как сегодня засыпана песком от севера до юга, и люди не умели выживать в пустыне. Однако именно благодаря Карах-Антару Подобному и нарзидам удалось спастись. Кучеяры не стали преследовать их, решив, что пустыня сама убьет беглецов. Великий Переход убил много нарзидов. Голод, жажда, болезни – лишь малая часть того, что им удалось пережить. Через Гургаран сумело перейти еще меньше людей. Но те, кто выжил и попал в горный мир, нашли рай. Они построили новую страну, а своего царя стали называть Негусом, что в переводе значит Подобный, в память о том, кто спас их и помог обрести новую родину. Первый Негус проклял все земли к западу от Гургарана и под страхом смерти запретил пересекать горный хребет. Его проклятие сбылось. Через несколько тысяч лет в Сикелии случилась страшная засуха, после которой она так и не оправилась. Сикелия медленно и неотвратимо превращается в пустыню. Пройдет немного времени, и исчезнет даже та узкая плодородная полоска на западе, где лежат кучеярские города. Их гибель – вопрос времени. Я лишь ускорил процесс. Но вернемся к нарзидам. Когда я перешел Гургаран с горсткой воинов, то был готов ко всему. Чего я не ожидал там найти – это новый дом. Нас приняли более чем радушно, но у всего есть своя цена. Негус предложил мне остаться, а в обмен попросил об услуге, цена которой может показаться слишком высокой, если не знать того, чего я увидел за Гургараном. Те месяцы, что я прожил там, были самыми счастливыми в моей жизни. И я хочу вернуться туда. Любой ценой.

– Этой услугой, о которой попросил тебя Негус, стала война? – горько спросил Арлинг. – Тот, кто творит месть чужими руками, жалок и достоен презрения.

– Ты удивишься, но Подобный просил меня не о мести. Меня называют Карателем, однако цель моего похода в другом. Я пришел сюда ради той кучки грязных нарзидов, которые влачат жалкое существование в кучеярских городах. Я должен отвести их за Гургаран, туда, где их ждет другая жизнь. Мечта Подобного – воссоединить свой народ. И это уже происходит. Первую партию нарзидов из южных городов мы уже отправили на Восток. Осталось забрать нарзидов из Фардоса, Самрии и Иштувэга. Всего три города, и меня здесь не будет.

– Я не понимаю, – потряс головой Арлинг, – но зачем разрушать города? У тебя достаточно военной силы, чтобы предъявить ультиматум. Тебе бы отдали нарзидов без боя.

– Как же плохо ты знаешь тех, среди которых прожил столько лет, – усмехнулся Даррен. – Кучеярские власти не допустят, чтобы стало известно о преступлении их предков, а твой учитель, тот самый Мельник, истребляет нарзидов сотнями. В первом отряде нарзидов, которых мы собрали из южных городов, было шестьсот человек. Но к Гургарану отправилось только двести. Остальные были перебиты в пути наемниками Белой Мельницы. Если бы мы сказали, что пришли за нарзидами, то иман убил бы их, хотя бы из мести за Балидет. Нарзиды в других городах тоже оказались бы под угрозой. Да и кто бы поверил в мою освободительную миссию? Ведь и ты мне сейчас не веришь, верно?

Арлинг не верил. Даррен перевернул все с ног на голову. Или он обманывал его или был обманут сам. В рассказе Монтеро Подобный выступал спасителем, а не тем одержимым жрецом, мечтающим изменить мир через Септорию Второго Исхода, о котором рассказывал иман. Кто лгал? Учитель или Даррен? Или это была последняя попытка друга переманить Регарди на свою сторону? Если так, то Монтеро просчитался. Даже узнав историю изгнания нарзидов, Арлинг не испытывал к ним жалости. Новый Арлинг был воспитан кучеяром, и ему не нужен был Гургаранский рай царя Негуса.

– Я отправлюсь в Самрию, – решительно произнес он. – И передам твой рассказ наместнику. Меня или не послушают, и тогда ты сможешь громить город, как и собирался, или наоборот, послушают, и тогда тебе отдадут нарзидов, а ты пройдешь мимо. Я не верю в освободительную миссию Негуса, но признаю ценность человеческой жизни. По крайней мере, пытаюсь.

– Выбор за тобой, – прищурился Монтеро. – Но если кучеяры не поверят тебе и решат убить оставшихся нарзидов, жители всех городов, включая Иштувэга, будут вырезаны до последнего человека. Никто не уцелеет, даже дети. Ты готов взять на себя такую ответственность, друг? Я бы не стал.

Больше они не говорили. Даррен еще сидел с ним какое-то время на бархане, но когда солнце стало выплывать из-за горизонта, поднялся и направился к лошади. Он спешил к своей обезглавленной армии, чтобы спасать нарзидов. Как странно это звучало. Арлингу тоже не следовало медлить, но он просидел на песке до самого заката, впитывая в себя зной раскаленного Холустая и стараясь растопить лед, которым обросло его сердце после встречи с прошлым.

Глава 6. Гости Джавада

Когда Арлинг добрался до Самрии, Фардос уже пал. Беженцы из окрестных селений, заполнившие все тракты, не скупились на подробности. За сопротивление и долгую осаду город был разрушен до основания – даже крепостных стен не осталось. Каратель собрал всех детей в храме Омара и заставил горожан ломать дома, дворцы, памятники и другие постройки, угрожая поджечь святыню, если его ослушаются. Когда все было кончено, храм подожгли, а тех, кто поверил обещаниям Маргаджана и сдался в плен в обмен на жизнь, утопили в грязевом канале.

Арлинг старался проезжать рассказчиков быстрее, но они были повсюду. Почти у всех в Фардосе жили близкие, и теперь каждый хотел выплеснуть боль, спрятать в словах страх, найти благодарные уши, которые понесут леденящие кровь истории по северным городам Сикелии, добавляя к ним вымыслы и создавая мифы нового мира – о войне и ее демонах.

Чтобы спастись от голосов выживших, Арлинг свернул с Большого Сикелийского Тракта, но после того как на него напали разбойники, был вынужден вернуться обратно. Убивать оголодавших и обезумевших от войны людей было сложнее, чем в одиночку сражаться с «кобрами» из боевой школы Самрии. Чтобы не привлекать внимания, он продал коней, взятых у мертвецов Рамсдута, купцу из Шибана, который заплатил за породистых животных в пять раз меньше, чем Арлинг мог получить за них в городе. Но торговаться времени не было.

Наблюдая за потоком беженцев, Регарди не мог отделаться от навязчивой мысли. Незаметно и неудержимо мир Сикелии клонился к закату. За Фардосскими степями снова начались пески, богато усыпанные оазисами, но это была уже не та Сикелия, которая когда-то встретила молодого сына Канцлера, став ему домом и надеждой на новую жизнь. Трупы частенько встречались на караванных тропах в пустынях, но на больших трактах их всегда убирали службы уборщиков из крупных городов. Сейчас мертвецов никто не тревожил. Беженцев, погибших от болезней, голода или ран, нанесенных собратьями, было не меньше, чем живых, которые брели по тракту, равнодушно глядя на трупы. Иногда спасающиеся от войны монахи или жрецы собирали их в кучи и сжигали, но чаще всего мертвецов оставляли лежать там, где их настигла смерть.

Ее запах преследовал Арлинга с тех пор, как он вышел из безлюдных мест Холустая на большой тракт. Рискуя сбиться с дороги, Регарди замотал нос платком, но зловоние въедалось не только в одежду, но и кожу. И хотя Арлинг понимал, что в сухом воздухе Сикелии трупы быстро превращались в мумии и не могли смердеть, ему повсюду слышались сладковатые нотки тления.

Керхам стоило чаще нападать на города и караваны кучеяров, горько подумал он. Им следовало штурмовать их крепости, захватывать поселения и убивать больше путников. Тогда бы жители Сикелии были готовы к этой войне. Маргаджан оказался шипом, который вонзился слишком глубоко. Он был ядом без противоядия. Много лет назад у Регарди появилась плохая привычка считать тех, кого он убил, и хотя он давно сбился со счета, сейчас ему казалось, что его мертвецов стало в тысячи раз больше. Жители Фардоса могли погибнуть и без возвращения Карателя к своей армии, но Арлинг знал, что эта попытка оправдаться была обречена на поражение. С тех пор каждый убитый в этой войне будет на его счету. Мертвецы Даррена – это его мертвецы, кровь на его руках.

А ведь мы уже проиграли, подумал он, слушая, как приближается гул большого города. Самрия. Если власти столицы послушают его и отдадут городских нарзидов Карателю, не изменится ничего. После разорения Фардоса Арлинг не верил ни в одно слово Даррена, но даже если случится чудо, и Маргаджан пройдет мимо, к истерзанному эпидемией и переполненному беженцами Северного Города, Сикелия останется обрубком плоти без рук и ног, с разорванными артериями и венами, из которых медленно и неудержимо будет вытекать драгоценная влага жизни. Чтобы подняться, стране кучеяров понадобиться крепкая рука помощи и опоры, но ей вряд ли станет империя драганов, охваченная гражданской войной, которую зажег все тот же Подобный.

Самрия встретила его оглушительным хаосом звуков. После тихих голосов пустыни, ему было трудно привыкнуть к громкому человеческому шуму, но Арлинг надеялся, что путешествие в толпе беженцев вернет ему способность ориентироваться в звуках большого города. Он ошибался. Пришлось долго стоять у городских ворот, привыкая к разноголосице. С запахами было не лучше, но он запретил себе погружаться в них, опасаясь, что они утянут его на дно и заставят торчать под крепостными стенами до утра.

Приближался закат, однако ворота города оставались открытыми и оживленными. И чем дольше Арлинг стоял у стен Самрии, тем сильнее его охватывала иллюзия, что война осталась где-то далеко позади за степями Фардоса. Столичный город жил по собственным законам и правилам. Самрия продолжала быть сердцем, толкающим кровь по истерзанным венам. И этой кровью была торговля. И хотя большая часть обозов выстраивалась в очередь перед теми воротами, где ждал Арлинг, немалая их часть направлялась к другому проходу, северному, который предназначался для купцов. Война должна была сократить объемы торговли, но от телег, фургонов и обозов, тянущихся к северным воротам, пахло привычными товарами Сикелии – хлебом, мясом, сухими плодами, перцем, конскими и бычачьими кожами, верблюжьей шерстью, табаком и сахаром. Задумавшись, кто мог производить все это, если главные поставщики – южные города – покоились в руинах, Арлинг вскоре нашел ответ. Шибанская речь была похожа на кучеярский язык, и он не сразу понял, что большинство людей, сопровождающих караваны, были шибанцами, вечными соперниками кучеярских купцов. Нетронутый войной Шибан, наверное, торжествовал. Чтобы не потерять объемы торговли, Самрия должна была расстелить перед его купцами красные ковры, не говоря уже о снижении пошлин.

С наступлением сумерек похолодало. Удивлял ветер, который стал чуть более влажным, чем обычно. Объяснив странность близостью моря, голос которого раздавался вдали загадочным рокотом, Регарди занял место в очереди, решив, что освоился достаточно, чтобы не врезаться в стены домов на тесных городских улицах.

– Документы, – сипло пробурчал охранник, охрипший после препирательства с группой монахов. Бумаги, подтверждающие их принадлежность к храму Омара, разрушенному в Фардосе, оказались неправильно оформлены, и монахов не хотели пускать в город. Несмотря на войну, Сикелия продолжала оставаться центром бюрократии, царством бумаг и пропусков, в которых можно было утонуть быстрее, чем в зыбучих песках Холустая. В отличие от монахов у Арлинга документов не было вообще. У него имелись деньги, вырученные с продажи лошадей, и возможно, взятка решила бы все вопросы, но в нем вдруг проснулась жадность.

Он решил пойти легким путем – сказать правду.

– Я ищу человека по имени Джавад Ром, – кивнул он стражнику, подняв прикрытую капюшоном голову ровно настолько, чтобы были виды его рот и нос, но не глаза. – Он из девятого отдела, служит при наместнике. У меня для него срочная информация о Карателе. Секретная. Если хотите, задержите меня и сообщите господину Рому, что его ищет Арлинг из Балидета. А можете не усложнять себе работу и отпустить меня, я найду его сам.

Арлинг познакомился с Джавадом много месяцев назад, когда власти Самрии отправили их с Сейфуллахом в разведку к развалинам Балидета – проверить слухи о падении города. Джавад Ром был глазами Канцлера в Сикелии и занимал высокое положение в кучеярском обществе. Именно он должен был определить необходимость высадки Жестоких на Южном Континенте. До Балидета Джавад не дошел. Попав в плен к керхам, он лишился глаза и нескольких пальцев. Арлинг спас его вместе с командиром Евгениусом, когда случайно оказался на Ладони Мира, где керхи пытали пленников. В благодарность за спасение Джавад обещал Регарди любую помощь. Сейчас Арлинг собирался ей воспользоваться, но уверенным в успехе не был. Во-первых, раненый драган мог и не дойти до Самрии, сгинув в пути. Во-вторых, попав в столицу, он мог не вспомнить слугу молодого купца из Балидета. С тех пор как они расстались у подножия Исфахана, утекло немало времени. И, в-третьих, городская охрана могла не знать Джавада Рома из службы Педера Понтуса. Сказав, что он из девятого отдела, Арлинг импровизировал. В-четвертых…

Стражник запустил пятерню под войлочный доспех и лениво почесал грудь. От него остро пахло потом и сомнениями. Очевидно, его смена заканчивалась, и ему не хотелось трудностей. Однако судя по тому, что он еще не отправил Арлинга восвояси, имя Джавада ему о чем-то говорило. Смерив Регарди взглядом, он буркнул:

– У шпионов Джавада желтые ксивы. Твоя где?

– Потерял, – ответил Арлинг, сжимая кулак, чтобы не спугнуть удачу. – В Холустае угодил в зыбучие пески, выбрался, в чем мать родила. Все там оставил.

– Или складно врешь, или тебе повезло, – ухмыльнулся страж порядка. – Из холустайских клещей мало кто выбирается. Ладно, проходи в караулку, я скажу, чтобы о тебе сообщили господину Рому. Эй, женщина! Ты куда направилась, дорогуша? А документы?

И охранник уже занялся стоящей за Арлингом кучеяркой, которая суетилась у обоза с вещами и сворой ребятишек.

В караульной было душно, пыльно и пусто. Какой-то солдат проводил Арлинга внутрь и, привязав его верблюда к столбу у входа, велел ждать. Регарди кивнул и встал у окна, проигнорировав приглашение присесть на лавку. Он собирался наблюдать.

Самрия всегда отличалась от других городов Сикелии. Близость драганской империи, толпы чужестранцев на улицах, обилие построек из кирпича, завезенного из Согдарии, стук колясок и экипажей по каменным мостовым, кричащая мода – все это слишком сильно напоминало родину, чтобы вызывать ностальгию по утерянному Балидету. При этом Самрия оставалась столицей кучеяров, и терпеливый наблюдатель мог очень скоро различить ее истинные черты сквозь чужеземный грим, нанесенный драганами. Мраморные купальни, богатые бани, хрустальные фонтаны, многочисленные беседки и павильоны из мрамора и красного камня, каналы, прорезавшие город, словно узоры татуировки, декоративные водоемы и сады, разбитые на крышах домов и террас, наполняли улицы Самрии упоенным разнообразием звуков и ароматов. Арлинг не видел буйства красок, сияния зеркальных водоемов и яркости линий, которые описывали ему иман и Сейфуллах, но слышал шепот зеленой листвы в садах и журчание воды в фонтанах, ощущал запах солнца, отражающегося от белого мрамора и освежающую прохладу, которую приносили порывы ветра со стороны моря. Он полагал, что война изменит лицо Самрии, но столица Малой Империи оставалась прежней. Она не была похожа на город, готовящийся к осаде. Сердце Самрии билось ровно и безмятежно, словно армия Карателя не готовилась сравнять город с землей.

Регарди прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Заканчивалась весна, и в городе отцветали сады. Как резко их ароматы контрастировали с безжизненными запахами пустынь. Арлингу показалось, что он попал в парфюмерную лавку, где разом открыли все склянки. Его так долго учили, что плохих и хороших запахов не существует, что он почти забыл о том, что ароматами можно просто наслаждаться, не пытаясь определить их значение или источник.

В городе было много военных, и их присутствие на улицах было единственным, что напоминало о войне. Мимо караулки прошел патруль с оружием, вооруженные драганы и кучеяры стояли на постах у ворот рынка и слонялись без дела по мостовой. Горожане оставались спокойными, говорили уверенно, без страха, болтали о пустяках. Неужели у Самрии появился могучий защитник, который убедил столичных жителей в близкой победе? Арлинг бы скорее поверил, что все горожане обкурились журависом, но запах знаменитого кучеярского наркотика на улицах города был незначительным.

И еще он не заметил ни одного нарзида. Это было действительно странно. Возможно, раньше Арлинг вообще не вспомнил бы о них, но так как его голова была занята рассказом Даррена об изгнанном народе, то их отсутствие было слишком очевидным и подозрительным. Регарди специально поискал их сладковатый запах и гортанный говор, но нигде не нашел. В Самрии нарзидов всегда было меньше, чем в Балидете, но они вертелись под ногами в любом кучеярском городе, предлагая почистить сапоги или купить краденые безделушки. Нарзиды были, как песок, поднятый ветром и норовящий проникнуть в глаза, рот, под одежду. Даже после откровений Монтеро Арлинг не мог заставить себя проникнуться сочувствием или симпатией к этому народу. В отношении к нарзидом он был слишком кучеяром.