Текст книги "Благословение святого Патрика"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Пожилая консьержка с седыми, гладко причесанными волосами спросила надменно, когда она робко вошла в подъезд:
– Вы к кому, женщина?
– К Иваницкой, с сорок седьмую квартиру…
– А вы кто? Что-то я раньше вас здесь не видела!
– Я сиделка. Меня внучка Ангелины Макаровны наняла.
– Женя, что ли?
– Да, Женя.
– Что ж, проходите… Но учтите, я вас в лицо запомнила.
– Спасибо, учту.
– Да вы не обижайтесь, женщина… Я ж на работе, мне бдительность надо соблюдать… Идите, Ангелина Макаровна дома сейчас, только что на пианине играла, я слышала. Как начнет на своем пианине наяривать, так хоть святых выноси… И как это у нее так громко получается, в толк не возьму? Вроде и стены у дома толстые… Вон, у Петровых, когда внук играет, едва слышно. А тут…
Видимо, женщине очень хотелось поговорить на эту тему. Пришлось ретироваться, пробормотав торопливо:
– Да, да… Конечно… Извините, я тороплюсь…
– Меня Анной Семеновной зовут, если что! – крикнула ей в спину консьержка. – А мою напарницу – Анастасией Васильевной! Я ее предупрежу насчет вас!
– Спасибо…
Перевела дыхание перед массивной двустворчатой дверью, по старинке обитой желтым дерматином. Нажав на кнопку звонка, отступила на шаг. И долго стояла, прислушиваясь, пока не клацнул с той стороны рычажок замка.
Да… Женечку, в общем и целом, можно было понять… Та еще была старушка Ангелина Макаровна, далеко не божий одуванчик, даже по внешнему виду. Не старушка, а старый гренадер в юбке. Вернее, не в юбке, а в строгом бордовом платье с белым кружевным воротничком. Взглянула из открытых нараспашку дверей, будто острым сверлом до самой души достала.
– Вам кого, женщина? Дверью ошиблись?
– Нет, Ангелина Макаровна, я к вам… – проблеяла испуганно, втянув голову в плечи.
Видимо, Ангелине Макаровне очень понравилось, как она ее испугалась. Усмехнулась едва заметно, оглядела внимательно с головы до ног.
– Ко мне? И по какому такому делу?
– Я от вашей внучки Жени, Ангелина Макаровна. Дело в том, что ей пришлось очень срочно уехать…
– Куда это ей пришлось уехать? Вы что несете?
И опять – этот взгляд. Надменный, высокомерный. Так сердитая барыня смотрит на провинившуюся горничную. Нет, пожалуй, этак у нас разговор не пойдет… Надо срочно собраться, в руки себя взять, если уж в это дело ввязалась.
– Женю срочно отправили из деканата на практику в другой город, понимаете? Она не успела вас предупредить…
– Вас, что ли, предупредить прислала?
– Нет, не совсем так… Дело в том, что она меня попросила помочь вам… Скажем так, по хозяйству.
– А откуда она вас, такую, выкопала?
– Я мама ее подруги, Маши. Может, вы слышали про Машу?
– Нет, я ее подругами не интересуюсь. Она вас что, сиделкой ко мне наняла?
– Ну, что-то вроде… Пусть будет так, если хотите. А поскольку я работаю медсестрой в больнице…
– О, так вы медсестра! Уколы хорошо умеете делать?
– Конечно. У меня двадцать лет практики. Еще никто не жаловался.
– Заходите.
Старуха грузно отступила в глубь прихожей и повернулась к Лизе спиной, успев дать указания и резко почему-то перейдя на «ты»:
– Обувь снимай тут. Потом иди в кухню, это направо по коридору. Там поговорим. Я как раз вечерний чай пью.
Проходя по коридору, Лиза мельком заглянула в комнату, обставленную тяжелой старой мебелью. Да, мрачновато… И воздух здесь тяжелый, пропитанный запахом корвалола – неизменным спутником невротической старости…
Старуха важно сидела за столом, покрытым блекло-синей шелковой скатертью. Лиза без приглашения отодвинула стул, села напротив, сложила перед собой руки ладонь в ладонь.
– Чаю сама себе налей, если хочешь. Вон, чайник на плите еще горячий. Звать-то тебя как?
– Меня Лизой зовут. А чаю я не хочу, спасибо.
– Ну, не хочешь, как хочешь. Так ты медсестра, говоришь?
– Да, я медсестра. А вы какие препараты обычно принимаете, Ангелина Макаровна? Уколы вам делали внутривенно или внутримышечно?
Старуха вальяжно поднесла к губам красивую чашку кузнецовского фарфора, сделала шумный глоток, поджала губы и словно задумалась, не отвечая. Было в этой задумчивости что-то довольно хамское, похожее на наслаждение от образовавшейся в разговоре неловкой паузы. И надо бы сказать что-то, чтоб эту паузу прекратить, да не знаешь, с какого боку подступиться… Чего она так долго молчит? Просто из вредности, чтобы как можно дольше паузу выдержать?
Ага. Снова вальяжно подняла чашку, сделала еще глоток. Нет, похоже, дело не в паузе. И не в надменном звучании голоса, и даже не в грозном гренадерском виде. Похоже, Ангелина Макаровна принадлежит к особому типу людей, обладающих энергией злого посыла. Даже не энергией, а своего рода искусством. Окружает тебя этот посыл туманом, трогает мягкими щупальцами, и сам не замечаешь, как образуется заморозка внутри, как пластилином комкается воля… Особенно для людей очень доверчивых, душой открытых этот посыл опасен. Моментально проникает вовнутрь, делает из нормального человека куклу-потеряшку. Хоть на короткое время, но делает.
Так, надо встряхнуться. То есть отряхнуться от ее злого посыла. Взять ситуацию в свои руки, призвать на помощь волю. В конце концов, кто она ей? Да никто! Бабушка подружки дочери, невелика начальница!
– Ангелина Макаровна, вы разве не слышали, я вам вопрос задала? Какие препараты вам обычно вводят? Давно вы проходили курс лечения?
– Какого лечения? Откуда ты вообще взяла, что я больна?
– Так сами же спросили, хорошо ли я умею уколы делать…
– Я спросила?
– Да. Вы спросили.
– Ну, так и хорошо?
– Что – хорошо?
– Уколы, говорю, хорошо умеешь делать?
Уф-ф… Вот и поговори с ней. Это называется – стоя на одном месте заблудишься. Нет, нельзя реагировать на эти словоблуды, надо отвечать четко и ясно.
– Да. Я хорошо умею делать уколы.
– Тогда так, значит… Завтра пойдешь в аптеку, купишь упаковку ампул деклофенака. Одноразовые шприцы у меня есть, можешь не покупать. Ну, и приступим с богом… Будем лечить мою подагру. Подагра меня измучила, понимаешь? Болезнь аристократов и сибаритов. Да и сердце вдобавок пошаливает.
– Хорошо… А сердечную мышцу надо иногда витаминчиками баловать. Тиамином, например, или пиридоксином…
– Ладно, валяй тиамин с пиридоксином. Хуже не будет. Да, я тебе еще список продуктов напишу, в магазин сходишь. А чек мне потом принесешь, я проверю.
– Да. Конечно.
– А чего покраснела вдруг? Не понравилось, что я проверять стану? А может, ты на руку не чиста, откуда я знаю?
– Как раз в этом вы можете не сомневаться, Ангелина Макаровна. Я чиста на руку, уверяю вас.
– Надо же, уверяет она… Смотрите-ка, шибко вежливая… Вот не люблю я таких, как ты!
– Каких, Ангелина Макаровна?
– А таких, из породы нежных перепелок. Чего им ни скажи, все съедят. Плюнь в глаза, все божья роса! Муж-то у тебя есть?
– Нет. Мужа у меня нет.
– Что ж, не удивительно… Не дай бог, мой сын женился бы на такой, как ты.
– Да я и не претендую, в общем…
– А ты не огрызайся давай! Сама пришла, я тебя сюда не звала! А коли пришла, так слушай! О чем бишь я…
– О сыне.
– Да, о сыне… Он у меня такой же, как ты. За себя постоять не умеет, слова грубого в ответ не скажет. Только и может, что вежливенько так отстраниться… Не боец, одним словом. Не орел. А это, между прочим, самое для мужика обидное, когда не орел. Любой дурак за пояс заткнуть может.
– Ну, это вопрос спорный, допустим…
– Ничего не спорный! Мужику своей мужской жизнью жить полагается, уметь и гаркнуть, и матюкнуться при случае, кулаки в ход пустить! Уж как я его в черном теле с детства держала, чтоб разозлился на жизнь, а все без толку… Это оттого, наверное, что родила поздно, мне уж под сорок было. Ничего от меня не взял, поганец… Так и живет, тюфяк тюфяком. Учителем в школе работает.
– Ну… Я думаю, школьному учителю совсем необязательно знание матюков…
– Так потому он к этому делу и прибился, это ж понятно. Он у меня университетский филфак с отличием окончил. И женился хорошо – в сильные бабьи руки попал. Жена его вот тут держит! – потрясла она над головой внушительным кулаком. – У нее не забалуешь! Правда, я с невесткой в контрах нахожусь… Так положено, что ж поделаешь. Чтоб шибко не расслаблялась.
– Зато внучка у вас замечательная девочка… Умная, с сильным волевым характером.
– Женька-то? Да, из Женьки будет толк… Мы с ней тоже в контрах живем, не любит она меня. Вот, держу ее около себя завещанием… Смешно, ей-богу, наблюдать, как ее от моего характера корежит! А что делать, милая, терпи! Четырехкомнатные квартиры на улице за здорово живешь не валяются! Я для них со своей квартирой как этот… – пощелкала она пальцами, напрягая память, – слово забыла, с какой-то игрой связанное… А, вот, вспомнила! Я для них джекпот, наикрупнейший дармовой выигрыш, во как!
Она откинулась на спинку стула, рассмеялась хрипло, рыхлое тело заколыхалось. Отсмеявшись, отерла слезу из уголка глаза, снова посуровела лицом:
– А ничего, а пусть уважают, пусть побегают еще за этим джекпотом! Надо же, уехала она, главное… Посвоевольничать решила, договор, значит, нарушила. Что ж, я тоже этого так не оставлю… Завтра же сына сюда вызову, пусть отвечает за свою дочь!
Она замерла на своем стуле – как так, сына вызову? Это что значит, полный провал их с Женей стратегического плана? И проговорила тихо, просящим тоном:
– Не надо, Ангелина Макаровна… Зачем… Я же все вместо Жени сделаю…
– Как же не надо? Надо! Еще и заболею для антуражу, пусть ему за дочь стыдно станет! Уехала, главное, не спросясь!
– Так мне что же… Мне, значит, не приходить к вам больше?
– Как это не приходить? А уколы? А витамины? Нет уж, давай, приходи… Зря тебя, что ли, Женька наняла? А сейчас ступай – устала я… И не забудь завтра в аптеке диклофенак купить…
Подходя к дому, она увидела свет в окнах. Первой мыслью было – Машка вернулась, не уехала, на поезд опоздала! Потом вспомнила – она ведь звонила уже из поезда… И тут же догадка пришла – там, дома, Герман… Да, вот и машина его стоит у подъезда.
Не ходить домой? Подождать, пока он уедет? В конце концов, у нее может быть ночное дежурство… Хотя нет, не вариант. Он вполне может в отделение позвонить, с него станется. Нет, надо идти…
Открыла дверь своим ключом, потопталась в прихожей, медленно стягивая с ног туфли.
– Чего так поздно? – нарисовалась в проеме дверей его недовольная физиономия. Трезвая, кстати. Уже хорошо. – На свидании, что ли, была? А где Машка, почему ее дома нет?
– Маша уехала на Домбай, она ж тебе говорила.
– А, да… Точно. А ты где была?
– Мне обязательно отвечать, Герман?
– А ты как думала? Я ж предупреждал – если узнаю чего… Забыла, что ли? Вылетишь отсюда, как миленькая! Машка пусть живет, она моя дочь, а ты мне никто, поняла? Если сказал, вылетишь, значит, вылетишь!
– Прекрати, Герман. Перестань меня пугать. Не так-то это легко сделать, как ты думаешь.
– Что? Что ты сказала?!
Она замолчала, и впрямь пожалев о сказанном. Лицо Германа напряглось, глаза сделались злыми, страшно удивленными. Подошел к ней вплотную, наклонил голову, глянул в лицо, произнес тихо, с привычной глумливой ноткой в голосе:
– А может, проверим, а? Легко мне это сделать или нет? А что, давай? Я завтра эту квартиру продам, Машке новую куплю… А ты где жить будешь, а? В больнице своей коечку снимать?
– Да найду, где жить! Не твоя проблема, Герман!
– Понятно… Значит, все-таки завела себе хахаля. С квартирой, что ли?
– А хоть бы и с квартирой! Ну право слово, надоело уже, Герман… Чего ты меня все время пугаешь? Сколько уже можно? Да продавай ты свою квартиру, я так не могу больше…
– Ладно. Так, значит. Ладно. Я тебя за язык не тянул, сама выпендрилась. Ладно, разберемся…
Ушел, сильно хлопнув дверью. А на нее вдруг слабость напала, обидная, слезная, невыносимая. Засуетилась неловко, забродила туда-сюда из кухни в комнату, обхватив себя руками, будто спасаясь от боли. Вышла на балкон, вдохнула-выдохнула… Где вы, природные силы, где ты, спасительный ветер и запахи, не слышу, не чувствую ничего… Только боль сильную слышу и чувствую, победила она меня сегодня. Что ж, и другой выход есть… Поплакать надо. Иногда помогает вынести из себя отчаяние. Хотя не любила она плакать…
Еще и телефон зазвонил, так не вовремя. А может, наоборот, вовремя. Кто там про нее вспомнил…
– Привет, сердешная! Чего голосок писклявый такой? Ревешь, что ли?
Надо же, Маргарита! Вот с кем сейчас нужно поговорить, зарядиться смелой энергией! Подруга Маргарита, рыжая шальная толстуха… Грубость, нахальство, резкость суждений и неиссякаемая доброта в одном флаконе!
– Ага, Рит, реву… Ты угадала…
– Хочешь, угадаю с одного раза, чего ревешь? Бывший опять приходил, да? Права качал?
– Да чего тут угадывать… И так ясно.
– Ну, и чего реветь? Впервой тебе, что ли? Ты ж вроде хвасталась, что умеешь… Ну, как там… По ветру пускать, тополь слушать… Хотя до меня доведись, я б давно уже твоему Герману морду всмятку расквасила! А ты, нежная душа, все про ветер да про тополь, прости меня, господи, душу грешную… Что, не получилось нынче?
– Нет, Рит, не получилось.
– Ага… А чего он хотел-то, Лизок?
– Сказал, что квартиру продавать будет. Машке новую купит, а я… А мне…
– Ладно, не надрывайся. Ничего он такого не сделает, уж поверь мне. Как жила, так и будешь жить. Слушай, а может, тебе ипотеку взять, а? Люди ведь как-то выплачивают…
– С моей зарплаты? Да не смеши! Хотя недавно Борис Иваныч обещал похлопотать, чтобы меня по блату в частную клинику взяли… Но это же так, на уровне разговоров… Когда еще что будет.
– А если тебе, допустим, домик в деревне купить?
– Нет у меня денег на домик. Откуда?
– Ну да… Ладно, не реви. Говорю же, не посмеет твой Герман. Да и куда он от такого сладкого самоутверждения денется? Что он, дурак, сам себя удовольствия лишать?
– А мне-то что делать, Рит?
– Да ничего. Терпеть, не обращать внимания. Подумаешь, пожужжало над ухом и улетело до следующего раза. Сама же учила меня, что надо быть снисходительной к человеческим подлостям! Что понимать, что прощать надо!
– Да, учила… Учить всегда легче, Рит…
– Ну, я смотрю, ты совсем расклеилась, подруга. Мужика тебе надо найти, вот что. Зря ты этот насущный бабский вопрос игнорируешь.
Она рассмеялась сквозь слезы – Маргарита в своих суждениях была неисправима! Уж сама-то она несколько лет подряд занималась этим «насущным бабским вопросом», можно сказать, вплотную… Без устали рыскала в поисках вожделенного «мужика» в просторах Интернета, смело вступала в переписку, кокетливо выдавая свои недостатки за сомнительные достоинства. Причем «мужика» Маргарита предпочитала импортного, желательно австралийского или какого-нибудь новозеландского. Почему-то считала, что они в тех краях не особо искушены цивилизацией… Правда, поиски пока не увенчались успехом, но и Маргарита не собиралась сдаваться. Считала, что под лежачий камень вода не течет.
– А хочешь, Лизок, мы и твою анкету куда-нибудь зафигачим? А что? Если тебя красиво подмазать, антуражу на фотке придать, вполне даже ничего будет… У меня, кстати, есть твоя фотка, с моего дня рождения, помнишь?
– Стоп, стоп! И не думай, и не мечтай даже! Мы же с тобой договаривались, Рит! Прошу тебя, никакой самодеятельности! А то знаю я тебя!
– Да ладно, не мельтеши… Зашла бы хоть как-нибудь ко мне, давно не виделись.
– Я зайду, Рит. Машка у меня на Домбай уехала, так что я теперь одна… Обязательно зайду на днях.
– Давай, жду. И не реви больше.
– А я и не реву… С тобой поговорила и успокоилась как-то…
– Ну, вот и молодец. Тогда пока, Лизок?
– Пока, Рит… Я зайду, обязательно зайду…
* * *
Следующим вечером она позвонила в дверь, обитую желтым дерматином. Шаги. Быстрые. Явно не старухины. Значит, все-таки сын приехал, Женин отец. Подобралась внутренне, сделала на всякий случай приветливое лицо. Щелкнул замок…
В первую секунду показалось, что мужчина, открывший дверь, ей знаком. Очень близко знаком. Нет, она не видела его раньше, но ощущение было вполне определенным, будто нежный колоколец прозвенел в солнечном сплетении, эхом прошелся по диафрагме, перехватил странным волнением горло. Стояла, глазела на него, забыв убрать нарочитую приветливость с лица. Потом спохватилась, зачем-то перекинула ремешок сумки с одного плеча на другое, нервно сплела пальцы рук:
– Здравствуйте… Вы, наверное, сын Ангелины Макаровны, да? Меня Лизой зовут, я к Ангелине Макаровне, укол делать…
– Сашка, кто там пришел? – раздался из глубины квартиры мощный гренадерский старухин голос. Не из гостиной, а из дальней комнаты, похоже, из спальни: – Да закрывай скорее дверь, мне по ногам дует, черт тебя подери! Так и хочешь, чтоб мать заболела да копыта откинула поскорее!
Он обернулся на этот голос вполне спокойно, ей показалось, даже бровью не повел. Потом снова посмотрел на нее, улыбнулся, чуть пожав плечами, будто извиняясь за мамину грубость. Отступил на шаг, повел рукой в приглашающем жесте:
– Пожалуйста, Лиза, проходите. Мама давно ждет. Это правда, что Женя просила вас за ней присмотреть?
– Да. Ну, то есть… Не совсем. Дело в том, что я сама предложила… Девочкам очень хотелось поехать на Домбай. Вашей Жене и моей дочери Маше. Вот мы и придумали…
– Ах, вот оно что…
– Вы извините, Саша, неловко все у нас вышло, конечно. Кто ж знал, что она вас вызовет!
Они стояли очень близко друг другу, говорили торопливым шепотом. А колоколец у нее внутри все звенел, захлебывался странной и легкой радостью. И пространство узкого коридорчика быстро наполнилось этим звоном, пока не проник в него злой голос старухи:
– Сашка, да кто пришел-то, я спрашиваю? У тебя язык отсох, что ли?
И опять его лицо осталось непроницаемым. Лишь в глазах шевельнулось что-то, похожее на досаду, и немного дернулся уголок мягкого рта. Не женственного, нет, а именно мягкого, как у мальчишки-подростка. Да и все черты лица были у него немного мальчишечьи, нежные, не траченные годами. Только глаза ей показались вполне возрасту соответствующими – умные, грустные, как два глубоких осенних озерца с темной водою. Да, он не был красив той уверенной определенностью, которая складывается к пятому мужскому десятку лет, но все-таки – был красив… Странным сочетанием юности и взрослой печали во взгляде, и этой непроницаемостью, явно стремящейся сохранить внутренне тайное знание, и еще чем-то, едва уловимым…
Повернув голову в сторону спальни, произнес тихо, вежливо, будто отвечал на такой же вежливый вопрос:
– Это Лиза пришла, мама. Ты ее ждала, она и пришла.
– Ну, наконец-то! Где она там? Пусть сюда идет!
– Иду, Ангелина Макаровна! Сейчас…
Наклонилась, принялась торопливо расстегивать ремешки на босоножках, зачем-то пояснив Саше виновато:
– Она требует обувь снимать…
– А вы не снимайте, Лиза. Моя мама всегда и от всех чего-то требует, но это не значит, что надо ее беспрекословно слушать. Просто не снимайте, и все.
– Как это?
– Молча. Сопротивляйтесь молча, это лучшее, что я могу вам предложить в этом доме. А впрочем, как хотите… Да, устроила моя дочь вам большую каверзу… Добрые порывы души обычно бывают наказуемы, Лиза.
– Да ничего страшного, подумаешь, десяток уколов поставить! Зато Женя отдохнет, чем плохо?
– По-моему, слишком большая плата за чужое удовольствие.
– А она мне не чужая, что вы… Она подруга моей дочери…
Он посмотрел на нее странно, будто пригляделся повнимательнее. Пожав плечами, указал рукой направление, куда надо идти:
– Мама там, в спальне. Сказалась больной, в постели лежит. Моя помощь нужна, Лиза?
– Да нет вроде… А где можно руки помыть?
– Ванная прямо по коридору, направо.
– Да, спасибо…
Старуха возлежала на высокой кровати, откинувшись грузным телом в подушки, глядела настороженно из-под насупленных бровей.
– Здравствуйте, Ангелина Макаровна. Как вы себя чувствуете?
– Видишь, лежу… Болею, значит. Чего зря спрашивать? Иль ты шибко воспитанная, обязательно вежливостью пошуршать надо? Не люблю я лишних реверансов, учти на будущее. Вежливые вопросы всегда отдают жеманством. Скажи лучше – диклофенак принесла?
– Да, конечно… – закопошилась она в сумочке, доставая коробку с лекарством.
– Давай тогда, приступай. Шприцы вон там лежат, в шкафу, в правом верхнем ящике.
Вдруг резво поднявшись из подушек, она оперлась на локоть, вытянула шею, прокаркала громко в открытую дверь спальни:
– Видишь, до чего твоя разлюбезная доченька меня довела? Слышишь меня, нет? Вон, пришлось медсестру нанимать, чтобы уколы ставила! Плохо ты ее воспитал, Сашка, никакого уважения в девчонке нет! И Ирка твоя тоже в этом смысле матерью никудышной оказалась!
Снова упав в подушки, задышала тяжело, потом пробормотала злобно, обращаясь уже непосредственно к ней:
– Вот, гляди… Только и ждут, чтобы я поскорее копыта отбросила. А только не дождутся, поживу еще… Назло им поживу.
Откинув одеяло, перевернулась на бок, приподняла теплую фланелевую рубаху, оголив рыхлую мощную ягодицу:
– Ну, давай уже, что ли… Посмотрим, какая ты мастерица… Вчера-то, помню, сильно хвасталась.
Шлепок – игла мягко вошла в рыхлую ткань, пальцы привычно сделали свое дело. Мазнула по месту укола тампоном со спиртом, произнесла весело:
– Все, Ангелина Макаровна! Можете опускать рубашку!
– Все? Ишь ты… И впрямь хорошо умеешь… Ладно, спасибо. Приходи завтра. Да, деньги за лекарство возьми… Вот, я тут приготовила… Чек из аптеки можешь не показывать, ладно. Я помню, что ты в этом смысле обидчивая.
– Тут много, Ангелина Макаровна. Я за лекарство меньше отдала.
– Ну, потом разницу вычтешь, когда в магазин за продуктами пойдешь! А то я Сашке покупку продуктов не доверяю, обязательно все не то купит. Сама ж видела, какой небожитель… Говоришь ему, а он будто не слышит, о своем думает. Никогда не могла понять, что у него на уме… Поди, презирает меня, думает, что я жизнь ему сломала. Все молчуны-сыновья так думают, я знаю. И этот такой же. Не верю я ему. Молчуны – они все опасные.
– Что вы, мне так совсем не показалось. У вас очень хороший сын. По-моему, вам нечего опасаться.
– Да, хороший. Сам для себя. Не для матери. Ладно, иди, не твое это дело, в общем. Да и откуда тебе знать? Шприц использованный забери, на кухне в ведро выкинь.
– До свидания, Ангелина Макаровна. До завтра.
– Ага, давай… А я посплю. Понервничала с Сашкой, спать захотелось.
Стараясь не стучать каблуками, Лиза вышла на кухню, держа в пальцах шприц. Саша стоял у окна, не обернулся, будто не слышал ее легких шагов. А может, и впрямь не слышал, пребывая в глубокой задумчивости. Спина прямая, слегка напряженная… Как про него только что мать небрежно выразилась – небожитель… Молчун опасливый.
Потянула на себя дверку шкафа под раковиной, бросила шприц в ведро, еще раз глянула ему в спину. Что, надо так и уйти, молча, по-английски? Даже не окликнуть его, не попрощаться? А до двери проводить? Или у них в доме такие вежливые реверансы не приняты?
Пожала плечами, молча шагнула к двери. И вдруг услышала его голос – грустный, спокойный, даже немного насмешливый:
– Вот так прошло мое детство, Лиза… Затюканный, пристыженный, подавленный материнской волей… А я никогда не сопротивлялся, хотя, наверное, надо было – прямо и грубо. Наверное, это достойно осуждения. Ведь вы меня сейчас осуждаете, да, Лиза?
– Осуждаю? Нет, что вы. Почему я вас должна осуждать…
– Все дело в том, что я сознательно не хотел быть бойцом. Не в том смысле, что не мог по слабости характера, а именно так – не хотел…
Она замерла, не зная, что ему ответить. Странное признание незнакомого, по сути, человека совсем ее обескуражило. Судя по всему, он и не ждал от нее никакого ответа. Просто стоял, отвернувшись к окну.
– У вас все будет хорошо, Саша… Я почему-то знаю, что все у вас когда-нибудь наладится…
Сказала – и испугалась, будто какую тайну выдала. А что, ведь и впрямь выдала… Он же не знает, что Женечка сообщила все подробности его семейной жизни! Фу, как неловко получилось…
Так сконфузилась, что не заметила старуху в дверях.
– А ты что, разве еще здесь? – прилетел ее недовольный вопрос. – Я думала, ушла давно…
Саша у окна вздрогнул, будто пойманный за неприличным занятием. Как же они ее не заметили, не услышали тяжелых шагов по коридору?
– Да… То есть нет… – залепетала она растерянно, втянув голову в плечи. – Да, я уже ухожу, Ангелина Макаровна, до свидания…
– Так вроде попрощались уже… – недовольно пробурчала старуха ей вслед. – Странная ты какая, ей-богу… А я лежу, слышу, будто голоса из кухни идут… Неужель, думаю, Сашка сам с собой разговаривает?
Выскочила из квартиры, торопливо зацокала каблуками вниз по лестнице. Только на улице опомнилась, жадно глотнув теплого вечернего воздуха. Даже захлебнулась им немного, преодолевая странный счастливый спазм в горле. И зачем эту старуху вдруг на кухню принесло? Может, они бы еще поговорили… Вернее, Саша бы говорил, а она бы стояла, слушала… Наверняка ему выговориться хотелось! Бывает, чужому человеку такое про себя скажешь, что родному и намеком не произнесешь. Интересно, что он хотел рассказать? Именно ей? Теперь и не узнаешь… А жаль, очень жаль.
Вздохнула, пошла вдоль по улице медленно, будто боясь расплескать в себе что-то новое, совсем незнакомое, только-только народившееся…
Что это – старалась не думать. Главная задача – не расплескать. Еще немного пожить в этом новом, ужасно нежном, перекатывающемся от горла к сердцу, от сердца – к солнечному сплетению и оседающему там теплым песком…
И домой идти не хотелось. Что – дома? Дома грязная посуда в раковине, куча белья на гладильной доске да запах одеколона Германа, оставшийся после его вчерашнего гневного прихода. Нет, не надо сейчас вообще думать о Германе… В такую минуту – зачем?!
О! А не пойти ли к Маргарите? Она же звала вчера в гости! Тем более ее дом отсюда недалеко, всего три троллейбусные остановки!
Нащупала в сумочке телефон, кликнула номер подруги. Та ответила мгновенно, будто ждала ее звонка с нетерпением:
– Лизка! Лизка, ты где? Давай, дуй ко мне скорее, у меня такие новости, обалдеешь!
– Да я и так вроде… Я уже через двадцать минут буду, Рит!
– Давай, давай! Жду!
Ритка даже всхрапнула от нетерпения перед тем, как нажать на кнопку отбоя. Интересно, что у нее такое сногсшибательное произошло? Вроде вчера особых новостей не было…
Оказалось, новости есть. Прямо с порога Ритка потащила ее к компьютеру:
– Смотри!
На экране монитора красовалось фото улыбающегося мужчины возрастом ближе к пятидесяти. Одной рукой мужчина упирался в капот красивой красной машины, другая была откинута немного в сторону, будто указывала на виднеющийся вдали двухэтажный дом, крытый терракотовой черепицей.
– Это кто, Рит?
– Как кто? Не догоняешь, что ли? Это же Лукас, мой австралийский жених!
– Ах, Лукас… Что ж, довольно основательный Лукас…
– А то! Это вот его машина, а там, вдали, собственный дом. Смотри, какой он мордатенький! Видно, что наглый, ага? Ух, люблю таких… Ой, да не это ж главное-то, Лизка, чего я тебе зубы заговариваю! Он же мне приглашение прислал, представляешь?
– В каком смысле? В гости зовет?
– Ну да, в гости… Буду я туда-сюда кататься! Ты знаешь, сколько стоит билет до Сиднея? Целое состояние относительно наших заработков! Так что я уж не в гости, я уж насовсем попытаюсь…
– Ой, Ритка… Но ты же его не знаешь совсем…
– Ничего себе, не знаю! Я с ним четыре месяца переписывалась!
– Да что там – переписывалась! Разве можно по письмам человека узнать? По-моему, это вообще верх легкомыслия – вот так, сразу… А вдруг он совсем чужим окажется? Или, не дай бог, маньяком каким-нибудь? Вон, в последнее время сколько пишут о таких браках… Не знаешь человека и летишь очертя голову!
– Подумаешь! Не знаю, так узнаю. Тебе, Лизка, хорошо говорить, да только тебе понять меня сложно. Ты ж у нас девушка такая, нежным духом живешь, как птичка в полете, тебе и не надо ничего… Там клюнула, полетела, там какнула, дальше полетела…
– Ничего себе, как ты себе мою духовную жизнь представляешь! – подняла она возмущенные глаза на Ритку.
И рассмеялись обе, лихо соприкоснувшись ладонями в звонком шлепке. Вернее, это она смеялась, а Ритка ржала, как взнузданная лошадь. А перестав ржать, вдруг проговорила грустно:
– Да, тебе хорошо… А у меня с духовной жизнью напряг, мне бы физической, да побольше… Нет, Лизка, не пугай меня и не отговаривай, все равно поеду. Не зря же я себя в последние месяцы диетами изводила! Прям как чувствовала, что позовет! Вот смотри…
Подскочив со стула, Ритка отвела руку назад, натянула на талии футболку, другой рукой вальяжно провела по бедру.
– Скажи, правда же, похудела?
– Ну… В общем…
– Да похудела, точно, похудела! Хотя и видно, что она у меня не природная, худоба-то…
– Да ничего такого не видно, Рит! Худоба и худоба!
– Э, нет, не скажи… Искусственно вымученную бабью худобу сразу видно, тут и глазу напрягаться не надо.
– И как ее видно?
– Да так и видно! Слишком уж похудевшая баба ее подчеркивает, потому как масса страданий в это дело вложена. И все в ней в этот момент кричит – смотрите, смотрите, какая я стройная! И обтягивающую одежку тут же норовит напялить, и поясок на талию присобачить, и задницей по-особому начинает вертеть!
– А что, Ритка… Может, ты и права… – Лиза снова рассмеялась. – Это как у Гоголя в «Мертвых душах», помнишь? Если какая дама знает, что у нее красивая шея, или плечи, например, то она непременно полагает, что все будут восхищаться только шеей или плечами, а на остальные детали не обращать внимания…
– Ну да. Примерно так. А кому эта худоба-стройность природой подарена, тот ее и не замечает. Живет и живет себе, к своему счастью привыкши, ничего не подчеркивает. Вот как ты, например.
– Ну уж, нашла пример! И все-таки, Рит, если серьезно… Опасно вот так ехать, неизвестно к кому…
– Ой, Лизка, хватит причитать! А под таким, как твой Герка, лучше жить, что ли? Женская судьба – это всего лишь техника, Лизка… Ну, определенный риск есть, конечно, я не спорю… Но главное, чтобы техника не подвела. Семью надо создавать технически, чтобы, не дай бог, в правильных расчетах не ошибиться. Да и не в расчетах даже дело… Семья, Лизка, это костер, в который надо всю себя бросить. Все свои причиндалы, и духовные, и физические, без остатка. Вот ты никогда не задумывалась, к примеру, отчего у тебя семейная жизнь с Геркой не задалась?
– Ну? И почему, по-твоему?
– А потому, что ты своим пресловутым духовным не захотела с ним делиться. То есть в общий костер не бросила, себе оставила. А это ведь грех, Лизка, по сути… Духовное, оно ж не твое, оно богово. И потому, если хочешь семью полноценную, не греши, отдай.
– Хм… Довольно странно ты рассуждаешь. А если я не хочу, к примеру?
– Ну, вот и получила уже результат своего нехотения! Потому ты себе никогда мужика и не найдешь! А Герка-то ведь любил тебя, между прочим. Честно любил, как мог, как умел. Да он и сейчас тебя любит.
