Текст книги "Слеза Шамаханской царицы"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Нельзя. Терпи, Лиза, терпи, милая дурочка с переулочка. Вон, сказку читай. Жил был старик со старухой, детей у них не было. Старуха и говорит старику...
* * *
Тигран не вошел, а вломился в ее маленький кабинет, закрыл дверь, решительно шагнул к столу.
– Лиза, я должен... Я обязан поговорить с тобой, Лиза! Да оторвись ты от компьютера, в конце концов! У меня действительно серьезный разговор, Лиза!
Она медленно отвела взгляд от монитора, глянула с досадой – да что ж такое, сговорились они все, что ли, мучить ее?
– Давай потом, Тиграш... Мне сейчас некогда.
– Нет, сейчас! Именно – сейчас!
– Что, так приспичило?
– Да, именно так! Именно приспичило, дальше уже некуда!
– Ну что ж, говори...
– Да, да... Погоди, с духом соберусь...
Уселся на стул, подтянул одна к другой ступни, просунул меж колен ладони, качнулся взад-вперед корпусом. Волнуется, бедный.
– Лиза, я, наверное, виноват перед тобой...
– О чем ты, Тиграш?
– О чем, о чем... Помнишь ту козявку, которую я на Новый год приволок?
– Эльзу, что ли?
– Ну да, Эльзу... Черт меня тогда дернул, если б я только знал, чем все это закончится! До сих пор не пойму, чем она его зацепила! Но ты не пугайся, Лизок, ладно? Отнесись ко всему философски... Ты умеешь, я знаю. Ты вообще очень умная, Лиз... Я всегда знал, что ты очень умная женщина!
– Спасибо за комплимент, Тиграша. Мне очень приятно.
– Ну да... Вообще-то я не о том... То есть я не хотел...
– Что? Комплимент не хотел говорить?
– Ой, да ну тебя! Послушай меня серьезно, Лизок, я ведь не шучу!
– Да говори, говори, я слушаю. Главное, не волнуйся.
– Ну, в общем, так уж получилось... Понимаешь, Лизок, он несет какую-то чушь, прямо как мозгами сдвинулся в одночасье... Говорит, как увидел, сразу будто ударило изнутри, перевернуло... Ну, и еще всякую прочую ерунду...
– Это ты о Владе, что ли?
– Ну да... В общем, тут такое дело, Лизок. Я думал, он поколобродит дней пять и за ум возьмется. Но ситуация совсем в плохую сторону развернулась, Лизок... Понимаешь, влюбился твой Влад. Вот так раз – и влюбился. Ты прости меня, что я без подготовки, сразу тебе в лоб...
– А я все знаю, Тиграша. Не извиняйся.
– Знаешь?!
– Ну да.
– Он что, сам тебе сказал? Вот идиот...
– Нет, ничего он мне не говорил. Просто знаю, и все.
– А... Вот так, значит... Интересно, очень интересно... Значит, все знаешь и молчишь, да?
– А что, я обязана про это на весь белый свет кричать? Ну, влюбился, и что? Сегодня влюбился, завтра разлюбился. И вообще... Что я должна, по-твоему, в этой ситуации делать? Разводиться, что ли? У нас дети, Тигран, и все не так с этими детьми просто. Да зачем я тебе объясняю – ты сам знаешь, какая у нас в этом смысле хрупкая ситуация...
– Знаю, Лизонька, знаю. Потому с этим разговором и пришел. Значит, решила просто перетерпеть?
– Да, Тиграша, решила. Ничего, я стерплю. Когда любишь, терпеть можно, это унижением не считается. И поэтому не надо меня жалеть, пожалуйста. Я сама так решила.
– Лиза, Лиза... Да разве тут в одном твоем терпении дело? Его же спасать нужно, как ты этого не понимаешь? Тут решительно действовать надо!
– В смысле – действовать?
– Ну, в общем... На вот, я тебе принес... – закопошился он на своем стуле, доставая из брючного кармана какую-то бумажку. – Тут адрес Эльзы, тебе нужно к ней сходить и поговорить.
– Сходить?! Поговорить? Да ты что, Тигран, совсем рехнулся? Никуда я не пойду, и не суй мне никаких адресов!
– Нет, пойдешь!
– Ага, этого еще не хватало! Убери, убери, не надо мне этого!
– Дура! Дура ты, Лиза! Говорю же, его спасать нужно!
– Не ори... Еще и дура... А только что говорил – умная...
– Ладно, не сбивай меня с толку! Ты, видно, не понимаешь всей серьезности положения... А ну, как он из семьи уйти надумает, тогда что? Он же сейчас вообще ненормальный, он собой не владеет, отчета поступкам не отдает!
– Никуда он не уйдет, Тигран. Не посмеет.
– Да говорю же тебе – у него совсем крыша съехала! Запросто может дел наворотить! Таких дел, что и сам потом не расхлебает... А главное, он ведь и не нужен этой козявке, если уж так, по большому счету... Поиграется с ним и выбросит. А прежнего уже не склеишь. Вы и без того большими взаимными трудами склеенные, разве не так?
– Да так, Тиграша, так...
– Ну, вот и хорошо! Значит, собирайся, поехали!
– Куда?!
– К Эльзе, куда. Собирайся, я тебя сам отвезу.
– Нет, нет! Ну как я... Нет, я не смогу, ни за что...
– Надо, Лиза. Поверь, я знаю, что говорю. Она девка не глупая, она все правильно поймет.
– Да что я ей скажу?!
– А то и скажешь – все как есть. Что семья у вас не простая, что не такой уж твой Влад драгоценный подарок... Ничего, ничего! Если уж решила терпеть, то иди до конца. Это хорошо, что ты так решила. Но, понимаешь, тут одного терпения маловато будет. Тут еще и действовать надо. По́шло, по-бабски, но действовать.
– Да откуда ты знаешь, как там по-бабски... Хотя это неважно, я все равно не смогу. Ни по́шло, ни по-бабски.
– Сможешь! Давай вставай, чего расселась? Силой мне тебя со стула поднимать, что ли? Где твоя шуба? Ага, вот она... Вставай, вставай, пошли...
Она и сама не могла понять, отчего вдруг его послушалась. Встала из-за стола, разрешила надеть на себя шубу, и он действительно почти силой поволок ее по коридору, крепко уцепившись за предплечье. Так в старых фильмах белогвардейцы вели на допрос юных подпольщиц – с каменным выражением лица. И полы ее шубы разлетались от ходьбы, как рваные истерзанные края юбки... Встретившаяся им на пути Ангелина лишь открыла рот и порскнула испуганно к стеночке, пропуская. Даже не спросила ничего. Испугалась зверского Тигранова лица, наверное.
– Тигран, я никуда не поеду! – предприняла она еще одну попытку к сопротивлению, когда он распахнул дверцу машины. – Как я буду с ней говорить? Я не готова, Тигран!
– Ничего. Пока едем, приготовишься. Хотя здесь недалеко... Ну же, садись!
Плюхнулся рядом на водительское сиденье, включил дворники, и тонкая пленка снега на ветровом стекле со скрипом сдвинулась, обнажив в просвет знакомый участок улицы. Машина тронулась с места, она вздохнула, вжалась в спинку сиденья – ладно, будь что будет... Тигран прав – само по себе терпение, наверное, не такой уж и подвиг, придется еще и унижения хлебнуть... Хотя не один ли это черт в данной ситуации, а? Может, хватит уже? Может, просто взъяриться по-женски, по-человечески, махнуть саблей и...
– Все, приехали. Выходи. Второй этаж, первая дверь налево. Домофон сломан, в подъезд без проблем попадешь.
– Я не пойду, Тигран.
– О господи... Ну что тебя, опять силой волочь? Иди, Лиза. И убери с лица это прибитое выражение, ты ни в чем перед этой девчонкой не виновата! Это она перед тобой виновата, слышишь? Запомни – ты жена, ты права качать идешь! Вспомни о детях, Лиза!
– Да что, что я ей скажу?!
– Так о детях и скажешь.
– Слушай, Тигран... А может, ты?
– Чего – я?
– Ну... Ты к ней пойдешь и скажешь... Все-таки она твоей подругой была...
– Да какой подругой! Мы и познакомились-то всего за два дня до Нового года... Нет, Лиза, нет. Когда проблема обозначена от имени жены и матери, она точно через эйфорию эгоизма пробьется. А Эльза девчонка далеко не глупая, она поймет. Да иди, не бойся, чего ты трясешься, как целка в первую брачную ночь!
– Фу, не груби мне.
– Да больно надо. Иди.
– И пойду!
– Иди...
Выскочила из машины, рванула на себя дверь подъезда, одним духом взлетела на второй этаж, остановилась, перевела дыхание. Оглянулась воровато назад – может, переждать тут, на лестничной площадке? А Тиграну сказать – никого, мол, дома нет...
Сверху хлопнула дверь, зацокали по лестнице дробью чьи-то тонкие каблуки, и она безотчетно шагнула к двери, нажала на кнопку звонка. И сникла, ухватившись рукой за косяк, сглотнула судорожно. Хоть бы и впрямь этой Эльзы дома не оказалось... Ага, вроде тишина за дверью...
Нет, идет кто-то. Легкие торопливые шаги, скрежет замка. Отступила на шаг, выпрямила спину, чуть вскинула вверх подбородок. Интересно, Эльза ее в лицо узнает или объясняться придется, кто она есть такая?
Дверь подалась внутрь, звякнув цепочкой. За цепочкой – женское лицо, незнакомое, явно не Эльзино, глаза в обрамлении едва намечающихся морщин глядят настороженно, с легкой досадой.
– Вам кого, женщина?
– Здравствуйте... Я с Эльзой хочу поговорить...
– Ее дома нет, она в институте. А вы кто, собственно?
– Я? Я... Ну как вам сказать... Это в двух словах не объяснишь...
Женщина за дверью хмыкнула, окинула ее с ног до головы заинтересованным взглядом, задумалась на секунду, потом решительно произнесла:
– Погодите, сейчас открою!
Дверь на секунду захлопнулась, звякнула отпущенная на свободу цепочка, и распахнулась во всю ширь, явив успевшую отступить в глубь прихожей хозяйку.
– Ну, что же вы? Заходите! Раздевайтесь, шубу вот сюда можно пристроить... Выходит, вам со мной придется поговорить, раз уж Эльзы дома не оказалось. Я ее мама, меня зовут Маргарита Исидоровна. Да, не удивляйтесь, пожалуйста, именно так – И-си-до-ров-на. Такое вот редкое отчество досталось, что ж поделаешь. А вас как зовут?
– Елизавета... Васильевна. Правда, я как-то не люблю, когда меня по отчеству называют...
– И зря, между прочим! В нашем с вами погранично-тревожном возрасте надо приучать окружающих к отчеству, иначе есть опасность утруски личности к старости... Знаете, термин такой раньше в торговле был – усушка-утруска? Да вы проходите, проходите в комнату, не будем же мы в прихожей говорить! Вот сюда, пожалуйста...
Лиза несмело шагнула за ней, повторяя про себя – Исидоровна, Исидоровна... Как бы не забыть, в самом деле, если уж эта Исидоровна так утруски личности боится! Ой, а имя-то, похоже, забыла... Вроде Маргаритой назвалась? Ну да, точно, Маргаритой...
Кстати, имя ей очень идет. Маргарита, Марго, подтянутая брюнетка с острым пронзительным взглядом. Вон как пошла – залюбуешься. Спина прямая, балетная, шея гордая лебединая, царственный поворот головы... Исидоровна, одним словом. Такую к старости не усушишь и не утрясешь, и уж точно не обесценишь. Зря боится. А Эльза-то совсем, совсем на мать не похожа...
– Прошу! – зайдя в комнату, указала «Исидоровна» царственным жестом на кресло, придвинутое к журнальному столику. Сев напротив, красиво закинула ногу на ногу, глянула требовательно: – Рассказывайте, зачем вам моя дочь понадобилась!
– Да, конечно... Дело в том, Маргарита Исидоровна...
– Хм... Надо же, с первого раза мое имя выговорили... Ну, ну...
– Дело в том, что... Даже не знаю, как сказать...
– Ну же, смелее!
– Хорошо, я буду смелой, раз уж пришла. Дело в том, что ваша дочь встречается с моим мужем, Маргарита Исидоровна. И мне бы очень хотелось на эту тему с ней побеседовать.
– О-па... Уж не собрались ли вы ей волосенки повыдергать, следуя пошлой классике жанра?
– А я что, похожа на женщину...
– Да ладно, не обижайтесь. Конечно, не похожи. Постойте, постойте... А вашего мужа Владом зовут, кажется?
– А вы что, уже с ним знакомы? Он к вам в дом... вхож?
– Да нет... Вчера случайно столкнулись на улице – я к дому подходила, а они у подъезда прощались. Вот Эльзе и пришлось мне его представить. Ничего, интересный мужчина... Для своих лет хорошо выглядит, очень ухоженный. Извините, что так фривольно о вашем муже говорю, но он действительно интересный, даже на мой взгляд. А мне редко когда мужчина с первого раза нравится.
– Да. Но у этого интересного мужчины в активе трое детей, между прочим.
– Что вы говорите? Серьезно? – насмешливо подняла она брови вверх, исподволь ее разглядывая. – Надо же... А вы совсем, совсем на многодетную мать не похожи! Надо же, трое детей... Ну, Эльза, ну, выдала номер! Нет, я знаю, конечно, от моей дочери чего угодно можно ожидать... Она девочка сложная, психофизика тонкая, как папиросная бумага. Жаль, жаль, конечно, что ее потянуло к такому проблемному мужчине... Трое детей, надо же! А с другой стороны – все так предсказуемо...
– В смысле – предсказуемо? – неприятно поразилась она ее словам. – Что вы хотите этим сказать?
– Да что тут непонятного? Ваш муж – наверняка хороший отец?
– Ну, в общем... Да...
– Ну, вот... А у моей дочери в этой энергетической составляющей, представьте, дыра... Огромная такая дырища, которую она подсознательно стремится законопатить. Эльзин отец предал нас самым подлейшим образом, то есть, как теперь модно говорить, кинул. Ой, да не смотрите на меня так, будто я какая-нибудь обиженная брошенка, тут речь действительно о подлости идет, самой что ни на есть подлейшей подлости!
– Что вы, я и не смотрю...
– Да смотрите, смотрите! – вдруг раздраженно махнула рукой «Исидоровна», вмиг растеряв прежнюю уверенность. – И не перебивайте меня, пожалуйста! Должна же я вам объяснить... Извините, я закурю!
Она нервно подтянула к себе лежащую на столике пачку, ловко ковырнула из нее сигарету, прикурила, щурясь на огонек пламени. Вдохнула дым, бросила на стол зажигалку и заговорила на выдохе быстро, болезненно проглатывая окончания слов:
– Эльзин отец родом из приволжских немцев... Его родители всю жизнь в России прожили, никто из них даже и не пытался никаких родственников в Германии искать! Жили себе и жили, и ничего... Мы с ним вроде как по большой любви сошлись, и дочь тоже в любви родили... Это уж потом ему в голову вдруг втемяшилось – на историческую родину потянуло. Ну какая, скажите, к чертовой матери, родина, если ты здесь, в России, родился да крестился? Нет, засуетился вдруг, веточки генеалогические начал разрисовывать, запросы посылать... Ну, и дорисовался, конечно, отыскались родственники в Дрездене, седьмая вода на киселе. Да еще и сами немцы эту великую программу затеяли – по приему переселенцев, все один к одному совпало... Снялись мы с места, поехали, Эльзе тогда семь лет исполнилось. Нет, нас там хорошо приняли, конечно, и родственники помогли... Да, первое время все было хорошо... А потом... А потом он вдруг заявил, что хочет обратно в Россию вернуться. Причем срочно захотел, засобирался, будто его вожжой под зад хлестнули! Нет, как я тогда не догадалась, что стоит за этой срочной надобностью? Я же такой подлости с его стороны и предположить не могла!
Откинувшись на спинку кресла, она нервно затянулась, выпустила тугую струю, махнула рукой, разгоняя дым. И в следующую секунду резко согнулась в корпусе, ухватившись свободной от сигареты рукой за подлокотник, уставилась на Лизу с прищуром, проговорила зло, сквозь зубы, будто изнемогая:
– На самом деле все просто, все очень даже просто оказалось! Он там, видите ли, интрижку с какой-то богатой кузиной завел, мы с Эльзой помехой на пути к счастью оказались! Да, вот так все просто и пошло... Представляете?
Она лишь пожала плечами, не зная, что ей ответить. Ну что тут ответишь – ничего и не ответишь. Можно только слегка головой кивнуть, выражая свое сочувствие.
– Ой, да что там говорить... – махнула рукой Маргарита Исидоровна, видимо, раздражаясь на ее молчаливое сочувствие. – Вам все равно не понять, это пережить надо... В общем, он выносил в голове довольно зверский план, как от нас избавиться, и довольно ловко его осуществил... Вы знаете, что он придумал? Он решил нас обратно в Россию увезти! Обманом! Вроде того – надоело ему в Германии, ожидания не оправдались, то да се... Давай, мол, обратно в Россию уедем... А я же – ни сном ни духом! Я же ему поверила! Ну, приехали мы сюда, в этот город, квартиру купили... Экономный, подлец, мог бы и в Москве квартиру купить! А через три месяца он на развод подал... Вроде как разлюбил, прости-прощай, на жилплощадь я не претендую. Уехал, только мы его и видели. Эльзе тогда всего десять лет было... Представляете, что с психикой ребенка произошло?
– А вы ей что, рассказали? Ну, про его подлость, я имею в виду... Что он это специально придумал...
– Конечно, рассказала! А кому мне было еще рассказывать? Город незнакомый, ни родственников, ни подруг... Хотя потом пожалела, конечно.
– Да. Не надо было.
– Да сама знаю, что не надо. Но сделанного не воротишь... Да и не обо мне сейчас речь. Я, собственно, к тому вам все это рассказала, чтоб вы поняли...
– Да, Маргарита Исидоровна, я поняла. Только мне от этого понимания нисколько не легче. Вы что мне сейчас предлагаете, прослезиться и благословить?
– Да нет... Я думаю, до благословения дело не дойдет, что вы... Ну, поиграет она в любовь с мужчиной-отцом, потом, я думаю, ей надоест...
– А если не надоест? Тогда что?
– Да что вы меня пытаете! Откуда я знаю! Моя дочь вообще очень сложный, запутанный отклонениями от нормальной психики организм... Там, знаете, всего намешано понемногу: и легкие признаки аутизма, и природная низкая самооценка, с которой она борется какими-то своими методами... И эти крайности, эти жуткие переходы из одного состояния в другое! То она замкнута, то взвинчена до предела, то, наоборот, мудро уравновешена... А как она этих мужиков меняет – я уж и со счету сбилась, сколько их у нее перебывало. Есть, есть в ней что-то такое, знаете... Притягивающее сплетение энергий. Что-то ускользающее, за которое непременно надо ухватиться. Да, в нее мужики влюбляются, что есть, то есть. Хотя внешностью девочка и не особо удалась – вы-то сами ее видели?
– Да. Видела.
– А где, если не секрет?
– Эльза была на новогодней вечеринке нашей фирмы, мы там вместе с мужем работаем.
– А, понятно... Значит, ваш муж там ее и увидел?
– Ну да...
– Увидел – и сразу повелся? Ну, что я вам говорю! Не он первый, не он последний! Так что особенно не переживайте – я думаю, она в него не влюбится. Знаете, мне иногда кажется, что она вообще любить не умеет. Она получает любовь от других и... Будто разглядывает со стороны, изучает, что ли... Как слепая, пальцами нащупывает. Очень, очень странная девочка... Иногда бывает забавно за ней наблюдать...
Лиза вдруг поежилась, и отчего-то захотелось автоматически пересесть, отодвинуться подальше от этой женщины, как отодвигаются от опасного простудного сквозняка. Где-то там, внутри, рождалось ненужное и не к месту недоумение: чего ж она, эта «Исидоровна», так о дочери-то?.. Ишь, разошлась с оценками, прямо как заправский психоаналитик! Разве может любящая мать так свое дитя по косточкам разложить? Ну, если допустить даже, что все, что она говорит, правда... Может, психоаналитику эта ледяная правда и впрямь нужна для поправки чужой психики, а родной матери-то зачем? Она ж мать, она просто любить должна, а не холодно анализировать...
А впрочем, это не ее дело, она в этот дом за другой надобностью заявилась. И, похоже, зря заявилась, зря этот разговор затеяла. Видно, «Исидоровна» тоже ее настроение почувствовала, проговорила вдруг мягко, почти душевно:
– Так что не переживайте, Елизавета Васильевна, за своего драгоценного мужа! Думаю, он Эльзе быстро надоест. Но я все равно с ней обязательно поговорю...
– Нет! Прошу вас, не надо с ней ни о чем говорить! И вообще... Не говорите ей, что я здесь была... Пожалуйста.
– Почему? – пожала плечами «Исидоровна», потянувшись за очередной сигаретой.
– Я... Я не знаю. Просто не говорите, и все.
– Хм... Ну что ж, как хотите... А зачем тогда приходили?
– Да так... На эмоциях, наверное.
– Странная вы, однако...
– Я пойду, извините.
– Ну что ж... Пойдемте, я вас провожу...
В прихожей заторопилась, путаясь в рукавах шубы. Маргарита Исидоровна стояла, скрестив руки на груди, улыбалась непонятно – то ли с досадой, то ли с холодной жалостью. Неловко попрощавшись, выскочила за дверь, будто на свободу вырвалась. Подальше от этой холодной улыбки...
На улице шел снег – основательный, несуетливый, мохнатый. Толстые хлопья летели к земле по-хозяйски вальяжно, цеплялись за волосы, за ресницы, лезли за шиворот. Постоишь так минуту – и в белое изваяние превратишься. Но все равно – так хорошо, так чудесно-красиво... И жить хочется. Несмотря ни на что, даже на Исидоровну.
Тигран сидел в машине, ритмично подергивал головой в такт льющейся из динамиков сладкой восточной мелодии. Увидев ее, резко убрал звук, потянулся, распахнул дверцу.
– Ну что, поговорила?
– Да. Поговорила... – плюхнулась на сиденье, отряхиваясь. – Только не с Эльзой, а с ее мамой.
– Ну что ж, и то хлеб... Может, оно даже и лучше... Пусть знает, что ее дочка вытворяет, съездит ей по ушам пару раз! Хотя что я говорю – у вас менталитет совсем другой... Вот если бы в моей семье...
– Поехали, Тигран! По дороге поговорим! Что-то мне не хочется здесь, около дома...
– Ладно, поехали. Черт, какой снег пошел... Сейчас наверняка еще и в пробку попадем, так что время для разговора будет.
Выехали со двора, миновали тихий переулок, и точно – с трудом вписались в поток машин, медленно ползущих по проспекту, утопающему в снежной разнузданности.
– Ты знаешь, а мне ее жалко, Тигран...
– Кого, мамашу?
– Да нет, Эльзу! Представляешь, эта мамаша так сейчас дочку свою на кресте распяла, что у меня мороз по коже пошел!
– Ну, так и правильно! Да за такие дела...
– Нет, я не о том... То есть вообще не про дела... Понимаешь, она сейчас мне, чужому, в сущности, человеку, вдруг принялась рисовать психологический портрет своей дочери, абсолютно холодный в своей объективности... Прямо вивисектор и инквизитор в одном флаконе, а не родная мать! Такое чувство, что она совсем, совсем ее не любит!
– Да ну... Это тебе, наверное, со страху показалось.
– Нет, нет! Какое там со страху! Такая, знаешь, холодная оценка, совсем не материнская... Даже как-то жутковато стало.
– Так любая оценка всегда бывает объективной, иначе это уже не оценка, а эмоция. А ты что, сама разве своих детей никогда не оцениваешь?
– Да оцениваю, конечно... Но по-другому как-то. Через сердце оцениваю, через любовь, через материнские страхи... К Максиму, например, все время приглядываюсь и оцениваю, потому что у него родной отец алкоголиком был... И Ленку оцениваю с той мыслью, что зажатая она, нервная, и как бы мне умудриться эту зажатость разжать... А Сонечка – та вообще по природе упертая! Если уж задумает что, будет стоять на своем до конца. Конечно, оцениваю, Тигран, и анализ провожу, а как же иначе? Только это анализ особого рода, знаешь... Он материнский, с посылом любви в добрый синтез...
– А у нее, выходит, без посыла, да?
– Да, именно так. Совсем без посыла. Она будто хвасталась передо мною способностью к психоанализу, так холодно все раскроила! Не представляю, как Эльза в этом холоде живет... Бедная девочка... Ходит по свету и ворует чужую любовь в качестве компенсации, но ведь ворованной любовью не насытишься...
– Ну-у-у... Развела тут, понимаешь, еще один сопливый психоанализ! Ты что?! Нашла, кого жалеть! У тебя мужика из-под носа уводят, а ты жалеешь! Нельзя быть такой размазней, Лизок!
– Я не размазня, Тигран. И вообще – почему ты меня сегодня весь день обзываешь? Сам бы туда сходил, побеседовал с этой Исидоровной...
– С кем?
– Да мать Эльзину так зовут – Маргарита Исидоровна.
– Ну, понятно... Уже по имени можно судить, что за женщина. Какая мать, такая и дочь.
– А вот тут ты не прав, совсем не прав! Эльза совсем на нее не похожа! Нет, мне ее и впрямь жалко... Бедная, бедная девочка! Просто ничего с собой поделать не могу – так жалко...
– Ой, прекрати, Лизок! – сердито поморщился Тигран, скривил лицо, как от зубной боли. – Прекрати, я больше не могу этого слышать... Прости, но жалость в твоем положении звучит нелепостью, даже кощунством, если хочешь!
– Почему? По-моему, жалость – она и есть жалость...
– Ага... Пожалела козочка волка – копытца неловко есть, в горле застревают...
– Это Эльза, что ли, волк? А я – козочка?
– А как ты хотела? В твоей ситуации именно так: она – волк, а ты – козочка. И вообще, я не понимаю... Кто она тебе, эта Эльза? Подруга, сестра, племянница? Или, может, вы вместе детей крестили? Да никто она тебе, вообще никто! Она, если хочешь, тебе на этот момент заклятый враг, вот кто! Микроб, способный разрушить семью! И хорошую семью, между прочим!
– Да, да, я все понимаю, Тиграш... Конечно же, ты прав. Извини, больше не буду.
– Да ладно, чего уж... Соображать надо немного... Возишься тут с вами, а вы, как два придурка – что один, что другой...
– Ну не сердись, пожалуйста! Ты не думай, что я какая-нибудь там дурочка неблагодарная... Я очень твою заботу ценю! И вообще – ты настоящий друг... Друг нашей семьи...
– Ладно, не распинайся в благодарностях. Когда все уладится, тогда и благодарить будешь. Да и не за что, собственно. Для меня семья – дело святое.
– Ага, святое! Потому и не женишься никак, да? А кстати, почему, Тиграш? – повернулась она к нему всем корпусом.
– Да женюсь, куда денусь... Просто такую, как ты, пока не нашел.
– Какую – такую? Нелепую терпеливую размазню?
– Ну да, размазню... Нынче они в редкости, размазни-то, днем с огнем не сыщешь. Ну, наконец-то зеленый коридор пошел! Давайте, братцы, давайте, нам еще на работу надо...
* * *
– ...И подошла Хаврошечка, и веточки приклонились, и яблочки опустились. Барин на ней женился, и стали они в добре поживать, лиха не знать...
Понизила голос до монотонного шепотка, и Сонечкины веки сомкнулись аккурат на последних сказочных аккордах. Молодец, добрая Хаврошечка, живи и дальше с мужем-барином в добре, не знай лиха. Тем более ребенок под сострадание к тебе так хорошо засыпает. Вот интересно, почему из множества сказочных героинь именно сирота Хаврошечка так Сонечке полюбилась? Лучше бы побойчее кого выбрала – Марью-искусницу, например, или Царевну-лягушку...
Закрыла книжку, вздохнула, тихо вышла из комнаты, плотно притворив дверь.
– Что, уснула? – выглянул из своего закутка Максим, когда она на цыпочках пробиралась на кухню.
– Ага, только что... Пойдем, сынок, чаю попьем?
– Иду, мам. Погоди, программу закрою...
За кухонным окном снова валил снег. Подсвеченные фонарем хлопья летели вниз, образуя в конусе света обманчивую спираль, бесконечную, зазывающую... Если долго глядеть, голова может закружиться. Или грустные мысли тоже по спирали поднимутся, обовьют горло спазмом...
– Мам, ты чего?
Очнулась от сыновнего голоса, повернулась от окна с улыбкой:
– А что я? Стою, жду тебя... Вон, и чайник уже вскипел. А Лена где? Что-то она припозднилась сегодня.
– Да только что звонила – с подругой в кино намылилась.
– Так поздно? А потом одна темными дворами пойдет?
– Да я встречу, мы договорились. Или отец встретит... Ну, то есть... Если вернется к тому времени...
Последняя фраза скользнула неловкостью, и оба замолчали, с преувеличенным вниманием занявшись хлопотами совместного чаепития, будто в этот момент и не было ничего важнее, как залить кипятком опущенный в чашку пакетик, придерживая его за ниточку-ярлычок.
– С вареньем будешь? – постаралась придать голосу как можно больше обыденности, да, видно, поздно было стараться, все равно неуклюже получилось.
– Нет, не хочу... Мам, а можно тебя... спросить?
– Ну, тогда с булочкой! Я, знаешь, сегодня в супермаркете такие замечательные булочки купила, Сонечка аж две за ужином уплела! – сделала она неловкую попытку увильнуть от потенциальных сыновних вопросов. Будто внутри догадливая сирена завыла, предупреждая, о чем эти вопросы будут. Нет, не надо ей никаких вопросов, хватит с нее на сегодня...
– Мам, послушай меня!
– А с маслом давай булочку! Знаешь, как вкусно с маслом! Погоди, я сейчас из холодильника масленку достану... И варенье, твое любимое, малиновое...
– Да не хочу я ни с маслом, ни без масла! Я просто спросить хочу... Мам, а что, отец у нас все-таки загулял, да?
– Да как... Да с чего ты... Что за дурацкие предположения, Максим! И что значит – загулял? Ты думай, чего говоришь...
– Да ладно, знаю я все. Весь день с этой проблемой в голове хожу и думаю: спросить тебя, не спросить?..
– Что ты знаешь? Откуда ты...
– Да оттуда! Я вчера Мишку Колесниченко встретил, помнишь, увалень такой, в параллельном классе учился... Он сейчас в архитектурном, Мишка-то. Ну, вот он мне и рассказал, что каждое утро около института отца видит, он на машине какую-то рыжую телку привозит... И вечером ее тоже встречает... Мишка говорил, ее Эльзой зовут, она на факультете дизайна учится, на втором курсе.
– Ой, Максим, да мало ли... Может, он обознался...
– Да как он после пятого раза обознается, мам! Нет, это точно, точно он! Да и сама посуди... Раньше вы и на работу, и с работы вместе, а теперь... Мишка еще говорил, они в машине обнимаются, мам! И он ее по голове гладит, как ребенка... Мам, мам... Ты куда?
Что она могла ему сказать? Да ничего, только махнула от двери рукой, убегая. Слишком уж больно слезы по голове ударили. Ничего, ничего, сейчас... Нужно выпустить их наружу, самые первые, самые больные, унять противную дрожь, холодной водой умыться... Ну, вот, уже лучше. Надо идти, надо продолжать горькую задушевную беседу. Вот, решила с сыночком чайком побаловаться...
Максим сидел за кухонным столом вялый, пришибленный собственным неуклюжим откровением. Увидев ее, дрогнул виновато губами:
– Прости, мам, дурак я. Не нужно мне было...
– Да все нормально, сынок. Ну, сказал и сказал, подумаешь. Было бы хуже, если б в себе носил да маялся.
– А ты... знала?
– Да, сынок, знала.
– А почему молчишь? Почему ты ему... Ну, я не знаю... Скандал не закатишь?
– Так надо, сынок. И ты тоже молчи, никому не говори ничего.
– Да почему?!
– Тихо, не кричи, пожалуйста, там Сонечка спит... Надо так, понимаешь? Надо просто перетерпеть, понять... Ну, накрыло вдруг нашего отца, так бывает, всякое в мужской жизни бывает! Он не виноват, сынок... Нужно понять и простить как бы... заранее. Ну, авансом, что ли.
– Простить?!
– Ну да, простить... Когда любишь, Максим, прощать не стыдно. Стыдно не прощать, понимаешь?
– Ну... Ну я не знаю... Как-то это все... Фигово слишком. Не понимаю я... Нет, ну а ты-то как? Ты сама? Нельзя же совсем себя не уважать, мам!
– А я себя уважаю, Максим. Стараюсь, по крайней мере. Не каждая может то, что случилось, терпеть с достоинством, понимаешь? А я попробую. Терпеть сложнее и труднее, чем не терпеть.
– Ой, вот ненавижу всякую такую философию, мам! Это философия унижения, философия слабости!
– Пусть. Пусть будет так. Но я эту философию для себя сама выбрала, имею право. Согласен?
– Ну, в общем... Твое дело, конечно...
– Вот именно – мое дело. И уважай мой выбор, пожалуйста. И я тебя прошу – пусть все остается как всегда... Помоги мне, Максим. Просто помоги, и все. Ведь поможешь, правда?
– Ну, если так надо... Только все равно не понимаю: зачем?..
– Зачем, зачем... А ты, к примеру, о Ленке в этой ситуации подумал? Что с ней будет? Она только привыкать начала, ежиться перестала, а мы ей – скандал за скандалом... Как она себя в такой обстановке чувствовать будет, ты подумал? Она и без того вон какая нервная!
