Текст книги "Дети Афродиты"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Да, дядь Мить! – снова встрепенулся Генка. – Когда это все было-то? Ну, когда мама вдруг у вас оказалась, я не понял?
Дядя Митя, будто не услышав конкретного Генкиного вопроса, повернулся к Ольге, заговорил с живостью:
– Да, Анна мне тоже рассказывала, что приходила за тобой, забрать хотела. Как узнала, что ее бандит на десять лет строгого режима загремел, так за тобой и побежала. А ей тебя, вишь, не отдали… А девке так хотелось новую жизнь начать.
– Хм… Можно подумать, без десяти лет строгого режима никак нельзя было новую жизнь начать… – пожала плечами Ольга, глядя в глаза дяде Мите.
– Да ты-то откуда знаешь, можно иль нельзя? – тихо, чуть раздраженно парировал дядя Митя. – Тоже, нашлась оценщица… Не понимаешь, что этот бандит ее уже своей собственностью считал? А если б нашел, что бы с тобой стало? Не понимаешь?
– Ну ладно, допустим… А потом что было? Меня бабушка не отдала, и она с Генкиным отцом сразу сошлась, да? Утешилась?
– Ну, не знаю, утешилась или нет… А только Васька влюбился в нее – страсть. Ни мать, ни отца слушать не стал, женюсь, говорит, и все тут. Нет, я не скажу, что Васю она не любила… Наверное, любила, раз Генку ему родила.
– Конечно, любила! – тихо, чуть обиженно встрял в разговор Генка. – И вообще, это не твое дело, дядь Мить…
– Ладно, Генк, прости! – быстро спохватился дядя Митя. – Конечно, любила, я разве спорю? Если б не тот гонец с весточкой… Может, так бы и любила до сих пор…
– Не понял… Какой гонец? С какой весточкой? – насторожился Генка, глянув на него мельком.
– Да я не знаю, как у них там, у бандитов, почта передается. Пришел однажды к ней человек, шепнул на ушко: жди, мол, придут за тобой скоро. А она-то, бедная, думала, еще бандиту сидеть и сидеть… Или, может, не найдет он ее. Или забудет… Вишь, не забыл. Гонца прислал. Как это им удается сроки свои до конца не досиживать, а? Деньгами, что ль, откупаются?
– Значит, она поэтому сбежала? – нетерпеливо перебил дядю Митю Генка.
– Ага. Поэтому. Поняла, что он ее вычислил, не захотела Васю под бандитский нож подставлять. А Вася, конечно, убивался, понять ничего не мог, искал ее долго… Ему и в голову не приходило, конечно, где ее надо искать… Я ведь тогда здесь, у себя ее прятал, Генка. Я тогда вдовствовал, моя первая жена Зинаида только преставилась, один жил, как сыч. Вот странно, Зинаида молодая баба была, а померла… И я молодой был. А она, Анна, пришла ночью, попросилась… Я не смог отказать.
– А почему ты отцу не сказал, что мама у тебя прячется? Ты же знал, как он ее ищет! – отчаянным фальцетом проговорил Генка, дернул кадыком, сглотнул тяжело. И добавил тихо: – Ты же брат ему был…
– Не знаю, Генка, – устало вздохнул дядя Митя, – тут, вишь ли, дело такое… Любил я ее, понимаешь? Как бабу любил.
– Что?! Что ты сказал?
– Да не суди меня, Генка, не суди! Я ж потом, позже, и батьке твоему в этом повинился! Мы даже подрались, помню… А только и мне эта окаянная любовь счастья не принесла. Видать, баба такая, на несчастье заговоренная, что ли… Я ведь так больше ни одну бабу в своей жизни не любил, не получалось у меня больше, чтобы так… А за любовь, Генка, не судят. Хотя она тебе мать, я понимаю…
– Ладно, дядь Мить… Что дальше-то было?
– А что дальше? Ничего дальше. Пожила она у меня в схороне полгода и исчезла в одночасье. Я потом тоже ее искал, как и Васька… Долго искал. Одно время даже на след напал – ребята знакомые сказали, что видели, мол, Васькину жену в Отрадном. Хорошо одетую, в богатой машине. Я думаю, что этот, который казначей, после тюрьмы с ней гулеванил. Или сам ее нашел, или она устала прятаться да бояться, сама к нему пришла. Помню, я махнул в Отрадное, хотел своими глазами увидеть… Нет, не было там ее. Да, я долго ее искал… Не мог не искать, хоть и шибко опасливо было. Прикипел, хоть режь меня. Когда с такой бабой постель делишь, прикипаешь всем нутром…
Генка вдруг вскочил с места, опрокинув на землю плошку с квашеной капустой. Сжимая кулаки, просипел глухо:
– Да ты… Не смей про маму, слышишь? Заткнись лучше, дядь Мить!
– Господи, Генк… – отпрянул от него дядя Митя, интуитивно прикрывшись ладонями. – Чего меня пугаешь-то? Сам же просил, чтоб я все рассказал… Нет, а ты как думал, а? Уж не вьюноша вроде, взрослый мужик! Быть в одном дому с бабой, к которой сердцем присох, да не жить с ней? Ей двадцать пять, мне тридцать пять? Что я, на евнуха похож? Или на этого… На пидораса?
Генка вдруг побледнел, осунулся, разжал кулаки. Обернувшись к Ольге, скомандовал грубо:
– Ладно, вставай, пойдем отсюда…
– Куда? – спросила автоматически, поднимаясь со скамьи. Хотя и без того понятно было – куда. Родственная беседа на этом закончилась.
Генка развернулся, быстро пошагал к выходу со двора, она потрусила за ним, пытаясь догнать. Сзади было слышно сиплое астматическое дыхание дяди Мити, а через пару секунд, аккурат перед калиткой, их догнал дяди-Митин голос, гневно булькающий в паузах между словами:
– Дурак, Генка! Чего психанул-то, сам не знаешь! Да ты благодари судьбу, что она тебя бросила! И Наталье, мачехе своей, не забудь спасибо сказать, что не отдала тебя мамке-то! Приходила ведь она за тобой, а Наталья, добрая душа, шуганула ее…
Генкина спина дернулась, но рука все же толкнула калитку, выскочил со двора, быстро пошел к машине. И толкнулись вслед последние дяди-Митины фразы:
– Да ежели бы забрала тогда тебя мамка-то, что бы с тобой сталось, дурная башка, сам подумай! Дальше-то уж совсем у Анны вкривь и вкось пошло, я все про нее потом прознал… Не дай тебе бог…
Сели в машину, Генка рванул с места. Машину подбрасывало на колдобинах закоулка, казалось, Генка ничего не замечал. Наконец, выехали на ровный асфальт… Вот уже и городок остался позади, и корпуса завода с его трубами и цветным дымом. Ольга глянула сбоку на Генкино лицо и решила благоразумно помалкивать, не лезть с разговорами. Но через какое-то время не утерпела-таки:
– Ген, не обращай внимания. Ну, есть такие люди, согласна, да. Им кажется, что они за правду обеими руками держатся, что лучше плохую правду рубить, чем враньем, как дерьмом, себя обмазывать. Они ж не думают при этом, что своей дурацкой правдой кому-то боль причиняют! Им сама правда важнее, как факт, как принцип… Я и сама такая, Ген. Тоже, бывает, рублю. И тоже не чувствую чужой боли. Ну, природа такая, что нам теперь, окаянным правдорубам, делать? Не обращай внимания.
– Да ну его на фиг… – сквозь зубы проговорил Генка. Было заметно, с каким трудом парень завуалировал этим «на фиг» более крутое словцо, неприемлемое для женского уха.
– Да конечно, на фиг, Ген! Зря ты психанул, правда… Он же сказал, что потом вроде все про нее узнал, что да как… Может, вернемся, все до конца выспросим?
– Нет! Пошел он на фиг!
Генка задышал бурно, с осторожностью повел головой, будто у него сильно затекла шея, потом пробубнил виновато:
– Да, Оль, извини, психанул я… Выходит, зря съездили, даже до конца не дослушали. Но все равно… Зачем, зачем он так? Она же моя мать, как бы там ни было! И твоя тоже! Тебе что, не обидно было за нее?
– Ген, да я же ее не видела никогда… То есть не сформировалось никакой привязки, и мне все равно, в принципе. Ну, хочешь, больше не будем ее искать? Может, нам и не надо ее искать, а? Ну вот что, вернее, кого мы ищем? Не мать, а неуловимая Афродита какая-то! Там появилась, здесь появилась, опять исчезла… И дядя Митя твой сказал, что она якобы за тобой приходила, да мачеха ее прогнала… Точно, не мать, а фантом Афродиты! Вышла из пены морской, со всеми переспала, детей нарожала и исчезла…
– Заткнись, Оль.
– Что?!
– Извини… Ты помолчи пока, ладно? Пока едем, лучше помолчи, вообще ничего не говори. Не могу я сейчас никакую беседу поддерживать. Не обижайся, ладно?
– Ладно…
Так и доехали до города молча. Ольга глядела на мелькающие за окном пейзажи, иногда пропадала в легкой дремоте, удобно примостив затылок в подголовнике. Очередной раз задремав, вдруг резко очнулась – за окном плыла незнакомая улица с частными домами.
– Где это мы, Ген?
– В городе. Приехали уже, просыпайся.
– А что это за улица? С какой стороны ты заехал? Куда мы едем, Ген?
– К тете Наташе. Да вон уже ее дом…
– Вообще-то предупреждать о своих планах надо.
– Извини, Оль. Я как-то не подумал. Да мы ненадолго! Я только у нее спрошу, и все…
Генка остановился у одноэтажного домика, похожего фасадом на пряничную дачу. Но, судя по всему, домик был крепенький, ухоженный. И участок за сеткой-рабицей выглядел ухоженным, с мощенными плиткой дорожками меж цветочных зарослей.
– Папа с тетей Наташей этот дом себе купили, когда я женился, – угодливо пояснил Генка, выходя из машины. – Ну, чтобы вместе с молодыми в одной квартире не толкаться, сама понимаешь… А когда папа умер, я как наследник свою часть дома тете Наташе отдал. Теперь она тут полная хозяйка… Пойдем, она дома должна быть. Да вон, идет уже…
Вынырнув откуда-то из-за цветочных зарослей, к калитке поспешала женщина, держа на весу перепачканные землей руки. Ничем не примечательная женщина, колобок за шестьдесят с хвостиком, с блеклой химической завивкой. Открыв калитку, закудахтала радостно:
– Ой, Генашенька, а я и не ждала тебя сегодня! А чего ты бледный такой? Ты обедал сегодня? Ой, а кто это с тобой, Генаша…
Спросила и уткнулась подозрительным взглядом в Ольгу. И бровки хмарью свела. И зазвенел голосок неприятием:
– Это кто это, а, Ген?! Ты чего это, бессовестный? А если я сейчас Маришке?..
– Успокойся, теть Наташ, это сестра моя, Ольга. Познакомьтесь, кстати.
– Кто? Сестра? Какая такая сестра? Откуда?
– Это мамина дочь. Старшая. Ну, помнишь, мы с Маришкой, когда ремонт делали, письмо мамино нашли…
– Ой! Ой… Да что же это?.. Как же?.. Да вы проходите, проходите в дом. Я сейчас руки помою, чайник поставлю…
– Не суетись, теть Наташ, мы ненадолго. Мне только один вопрос надо тебе задать.
– Вопрос? Какой вопрос? Ну, тогда давайте в беседке присядем, что ль… – И, обращаясь к Ольге, почему-то пояснила торопливо: – Там, за домом, у нас беседка, ее Геночкин папа своими руками устраивал. Золотые руки были у человека.
Беседка и впрямь была прехорошенькой. Вся увитая плющом, с одноногим круглым столом посередине, с удобными скамейками. Только уселись, Генка спросил в лоб:
– Теть Наташ… Мы сейчас от дяди Мити едем. Он говорит, что мама к тебе приходила, хотела меня забрать…
Женщина вздрогнула, моргнула, прижала пухлую ладонь ко рту. Скуксилась было в слезы, но потом, видимо, взяла себя в руки, проговорила уверенно:
– Да, было такое дело, Генашенька. Было. Только не она ко мне приходила, а я сама ее нутром вычислила.
– Не понял… Как это – нутром? Расскажи сама, теть Наташ, чего я тебя пытаю…
– Так а чего рассказывать такого особенного? – вздохнула тетя Наташа, отведя глаза от Генкиного лица. – И рассказывать шибко нечего. Ну, лет десять тебе было, на школьном стадионе с ребятами мяч гонял… А я ж беспокойная была, все время за тобой старалась приглядывать, что, да с кем, да чем занят. Ну и тут тоже – выскочила посмотреть, где ты. Гляжу, а у забора баба какая-то стоит, в сетку руками вцепилась, лицом прижалась. И знаешь, я как-то сразу догадалась, что это она… Хоть и фотокарточки ее ни разу не видела. Она ж, когда сбегала, все свои фотокарточки с собой прихватила. Помню еще, как Васенька насчет этого горевал…
– А как ты догадалась, теть Наташ? – сделал нервное движение корпусом вперед Генка.
– Да по волосам ее догадалась. Хоть и убраны были в узел, а цвет-то у них приметный, светящийся будто. Вот, как у нее… – мотнула в Ольгину сторону подбородком женщина. – Да и всем нутром я почувствовала, что это она. Сердце страхом зашлось. Подошла сзади, окликнула: «Вы Анна?» Она вздрогнула, будто ее ударили плеткой по спине, обернулась. В общем, поговорили мы с ней, Геночка. Можно сказать, по душам. Хотя какая у нее там душа… Она ведь пришла, чтобы тебя это… украсть как бы. С собой увезти. А я не дала! Завыла, запричитала, оставь, говорю, парнишку в покое, что ж ты ему душонку-то рвешь, он только-только успокоился, ко мне привыкать стал…
– А она, теть Наташ? Что она тебе говорила?
– Да не помню я, Геночка. Ну, вроде того, что любит тебя сильно… Васю, говорит, бери, на Васю не претендую, а без сыночка, мол, не могу… А я ей снова – оставь его, говорю! Ему хорошо со мной, видишь, какой ладненький бегает, какой здоровенький да веселенький! Ну куда, говорю, ты его за собой потащишь? Если уж пошла гулять от мужа, так и гуляй себе… Умерла, так умерла. В общем, прогнала я ее, Геночка. Ты уж меня прости. Я ведь полюбила тебя, как родного. А она что? Она ж тебя бросила… Прости, прости меня, Геночка-а-а-а…
Ольге показалось, что женщина сейчас упадет на колени и завопит голосом Инны Чуриковой из популярного фильма: прости, мол, меня, дуру грешную! Даже сделала невольное движение вперед, чтобы удержать…
Слава богу, на колени Генкина мачеха не бухнулась. Всхлипнула на высокой ноте, поджала губы, вороватым жестом смахнула слезу со щеки. И успокоилась окончательно, когда Генка протянул руки, огладил ее по рыхлым плечам:
– Ну что ты, теть Наташ… Кто на тебя обижается-то? Не реви! Я ж просто спросил… Ну, было и было… Ничего…
– Правда, Геночка?
– Правда, теть Наташ.
– Ой, спасибо тебе, Генаш. Ну и ладно, и слава богу тогда. А с Маришкой-то как, не помирился еще?
– Не-а.
– Ой… Ты уж быстрее мирись, Геночка. Я уж извелась вся, переживаю за вас.
– Хорошо, теть Наташ, как скажешь. Ну, ладно, мы пойдем, пожалуй.
– А чай? У меня варенье есть вкусное, вишневое…
– Нет, спасибо, в другой раз. Мы торопимся.
– Что ж, ладно, коли так… Приятно было познакомиться, – церемонно поджав губы, склонила голову перед Ольгой женщина. – Приходите еще… Надо же, сестра, главное… Вот не ждали, не гадали.
Когда сели в машину и отъехали от мачехиного дома на приличное расстояние, Ольга спросила с ласковой, чуть насмешливой интонацией:
– Ну что, успокоился немного? Или наоборот, еще хуже стало?
– Не знаю, Оль… Странное какое-то чувство. Ты права была, когда говорила про фантом… Точно, неуловимая Афродита…
– Хм! А знаешь, я вдруг один анекдот вспомнила! Спрашивается, отчего ковбой Джо такой неуловимый? И ответ – да потому, что его никто не ловит!
– Это ты к чему?
– Ну… Может, и впрямь, пусть она навсегда фантомом останется? Неуловимой Афродитой?
– То есть… не будем ее больше искать?
– Я думаю, не стоит, Ген. Зачем ворошить прошлое, боль себе причинять? Мы же с тобой не мазохисты, правда?
– Что ж, может, ты и права. Но меж собой-то мы не потеряемся, надеюсь?
– Нет, конечно. Знаешь, мне в последнее время жить стало гораздо легче, потому что я знаю – у меня брат есть.
– И мне.
И замолчали оба, испытывая неловкость. Однако это была хорошего качества неловкость, сладко-стеснительная, со знаком «плюс». Ольга от неловкости нацепила темные очки на глаза, Генка подкрутил рычажок магнитолы, прибавив звук. Так под композицию группы Scorpions «Ветер перемен» и доехали до Ольгиного дома, въехали во двор…
Первое, что бросилось в глаза – машина Ивана у подъезда. И сам Иван рядом с машиной, руки в брюках, голова задрана вверх. Окна ее, значит, изучает, решил измором взять. Наверняка сунулся в дверь и обломался. Думает, она там сейчас, в квартире, просто затаилась. Интересно, кто ему адрес дал? Полька, наверное. О, и цветочки на сиденье машины видны… Приличный такой букетик. Белые розы. Ну, погоди, сейчас я тебе устрою нежную встречу, мало не покажется! И розы тебе будут, и какао с чаем!
– Так, Генка, слушай мою команду. Сейчас вместе выйдем из машины, и ты поцелуешь меня.
– Что?! – обалдело уставился на нее Генка. – Куда я тебя поцелую?
– Ну, не в пачку же! Хотелось бы в губы, конечно… Ладно, обойдемся нежным поцелуем в щеку.
Гена недоуменно посмотрел на сестру.
– Да, еще за руку возьмешь, так, будто отпускать не хочешь! И в глаза посмотришь, знаешь, со страстью так. Со смаком. Будто ты меня съесть намереваешься.
– А зачем, Оль?
– А я что, не объяснила разве? Прости, увлеклась… Видишь, вон там, у машины, мужик стоит, голову задрал?
– Ну, вижу…
– Это мой муж. То есть теперь уже бывший. Почти. Я хочу, чтобы…
– А, понял! Действительно, предупреждать надо. Я уж испугался было… Ладно, выходи! Сейчас изображу все так – пальчики оближешь. А за талию тебя обнять можно?
– Валяй за талию. Только не увлекайся. Ну, пошли…
Генка первым выскочил из машины, лихо отпрыгал стрекозлом вокруг капота, распахнул перед ней дверь, галантно подал руку. Потом обнял за талию, глядя нежно в глаза, сунулся губами к уху:
– Оль… Тебя сейчас к подъезду вести или как? Или надо еще на месте потоптаться, пообниматься?
– Нет, будь около машины, к подъезду я сама пойду… Все, Генка, хватит, он увидел уже. О, господи, сюда идет… Все, уезжай! Уезжай быстро!
– Да я не боюсь, пусть идет!
– Уезжай! Слушай, что я говорю! Или фингал под глаз получить захотел? Ну же, быстро!
Оторвавшись от Генки, она медленно пошла навстречу Ивану. Даже издалека шел от него запах ярости – да, Иван был ревнив, этого добра за ним числилось навалом. И вдруг поймала себя на мысли – чего это ее понесло в такие игрища? Зачем? Глупо же все получилось. Шито белыми нитками. Не для Ивана, для себя шито. Иван-то как раз…
– Кто это, Ольга?
Услышала за спиной шум отъезжающей Генкиной машины, подняла в нарочитом удивлении плечи:
– Ой… Откуда в наш двор такого красивого дяденьку занесло? Вань, это ты, что ли?
Получилось хуже, чем в кино. И не смешно. Наоборот, по-дурацки как-то.
– Я спрашиваю – кто это, Ольга?
– А ты не спрашивай. Сам же все видел. Вот и не спрашивай.
– Я тебе не верю… Зачем этот спектакль, Оль? Давай лучше просто поговорим. Показала бы хоть, как устроилась, что за квартиру сняла.
– Обыкновенная квартира, меня устраивает. Дай пройти, я устала, как собака.
– Значит, на чашку чая я могу не рассчитывать?
– Нет, не можешь.
– Цветы хоть возьми…
– Не надо. И вообще ничего не надо, Вань. Я ведь объясняла тебе уже. Пусти.
Зайдя в квартиру, долго сидела на скамеечке в коридоре, прислонясь затылком к стене. И впрямь устала. И желудок болит после дяди-Митиной мутно-подозрительной самогонки. Ей такое вообще пить нельзя. Надо бы съесть чего-нибудь. Или просто горячего чаю выпить.
Притащилась на кухню, автоматически нажала сначала на кнопку чайника, потом на кнопку телевизионного пульта. И удивилась – надо же… Вот тебе и продолжение про «красивого дяденьку», которого «в наш двор занесло»…
На экране плясала Надя Кузякина, всенародная любимица из всенародно любимого фильма. Дефилировала по двору со своим сакраментальным «не пойду, не пойду!». Ольга сначала улыбнулась, а потом подумала с неожиданной злостью – расплясалась, дура… Все равно ведь пойдешь. Побежишь, как миленькая. И правильно сделаешь, в общем…
Налив себе чаю, подошла к окну. И тут же отпрянула, едва не поперхнувшись. Иван по-прежнему стоял у машины, смотрел на ее окна. Вот вытащил из кармана телефон, опустил голову…
Из кухни было слышно, как жалко заверещал из сумки, оставленной в прихожей, ее телефон знакомой песенкой. Даже слов песенки не разобрать. Но она-то знала, о чем поет звонок-вызов голосом Лепса. «…Я стану водопадом, падением с высоты… И все твои вина из винограда для меня уже слишком просты…»
Слышишь, Вань? Все твои вина из винограда меня больше не интересуют. И не звони мне, пожалуйста. Уезжай, Вань. Ну, не могу я, прости… И никогда не смогу, хоть и больно ужасно. Не добавляй боли, Вань.
Отошла от окна, села за кухонный стол, уставилась в телевизор. Надя Кузякина уже наплясалась, уже сидела на камушке с Васей, слезно предлагая ему «отрубить орган движения». Ольга улыбнулась через силу – наверное, потому, что в этом месте всем полагается улыбаться. Автоматически. Закрыла на секунду глаза…
Нет, почему, почему она не может, как Надя? Что в ней за проклятье такое, господи? Ведь все так просто, казалось бы. Проще некуда.
Телефон в прихожей долго звонил, снова и снова, потом замолчал. И кино кончилось. Все. Так тебе и надо. Живи дальше, как можешь.
* * *
Утро понедельника не задалось с первых минут пробуждения. Еще бы – за окном такая хмарь. Июнь, как всегда, выдает капризы с погодой – то жарой человеческие организмы испытывает, а потом – бац! – переменой жары на сырой ветреный холод. И какое тут может быть доброе пробуждение? Надо ж вскакивать, соображать на ходу, какую одежку на себя напяливать, чтобы новым погодным обстоятельствам соответствовать. И выясняется, что любимые брюки с блузкой после стирки не глажены, а на пиджаке, откуда ни возьмись, пятно выползло на самом видном месте. А утренние минуты бегут, бегут… Нет, оно не смертельно, конечно, можно и опоздать на полчасика. Но не хотелось бы… Работа есть работа, тем более, правило у Ольги такое – никогда и никуда не опаздывать. Она ж не профурсетка какая-нибудь, а серьезная женщина…
И все-таки опоздала. Хорошо, в это утро Маркуша с очередным совещанием не затеялся. Повезло. Можно нечаянно высвободившийся от совещания часок сразу на дело потратить, провести сверку по банковским документам. Еще в пятницу хотела с этой процедурой разобраться, но сразу как-то не пошло, явная нестыковка в глаза бросилась. Подумала – устала за неделю, голова уже не соображает… Вот, теперь голова отдохнувшая. Значит, вперед и с песней.
Последующие три часа пролетели в муках разбухающего в голове недоумения. Сначала она злилась на свою бестолковость, потом так же зло недоумевала, потом звонила в банк, уточняла, извинялась, начинала проверять все сначала, потом снова звонила и снова извинялась. Наконец, откинулась в кресле без сил, уставилась в серое дождевое окно. Нет, что за дела? Кому верить? Как жить? Кругом одно подлое и мерзкое вранье.
Подняв трубку телефона внутренней связи, спросила секретаршу:
– Лен, а где сегодня Татьяна Евгеньевна? Ее почему-то на месте нет.
– А у нее на всю неделю отгулы оформлены. Вот, заявление у меня на столе лежит с визой Марка Андреевича.
Точно. Татьяна же ее предупреждала, что собирается отгулы взять! Еще хвастала, для какой надобности ей эти отгулы… Оказывается, Анатоль салон открывает. Модный какой-то, цирюльня и спа-услуги в одном флаконе. Что ж, тем более все понятно. Чтобы открыть такой салон, первоначальный капитал нужен. Ах, Татьяна, Татьяна…
– …Да, Лен, я поняла. Татьяны Евгеньевны не будет. А Марк Андреевич на месте?
– Да.
– Один?
– Да. Но у него голова болит… Просил, чтобы его не беспокоили.
– Ну, вот и не беспокой, если просил. Спасибо, Лена.
Грохнув трубку на рычаг, собрала документы, разложенные по столу, аккуратно сложила в папку. Ладно, Маркуша. Чтобы не беспокоили, говоришь? Извини, не выйдет. Покой, дорогой Маркуша, нам только снится. Тут такая картина нарисовалась, что, похоже, и во сне у тебя этого покоя не будет. Нет, как жить, а? Кому верить?
Секретарша Лена пугливо выглянула из-за монитора, когда Ольга, войдя в приемную, сразу направилась в кабинет к Марку. Пролепетала вслед:
– Ольга Викторовна, я ж вам говорила, что Марк Андреевич… У Марка Андреевича голова…
– Да, Лен, я помню, что у Марка Андреевича голова, – проговорила Ольга, открывая дверь. И, полуобернувшись, добавила: – Не волнуйтесь, я скажу Марку Андреевичу, что вы стояли на страже и палкой отгоняли меня от его головы. Не виноватая вы, я сама ворвалась.
Закрывая за собой дверь, услышала робкий Ленин смешок. Оценила, значит, сермяжный юмор. Хотя самой было не до смеха, разговор впереди предстоял трудный.
Марк бродил по кабинету, держа на весу чашку с чаем. Отпив глоток, глянул в ее сторону, бросил с явной досадой:
– Ну, что там у тебя? Если не срочно? Давай потом… Голова раскалывается.
– Марк, а когда она у тебя не раскалывается? Может, надо врачу показаться? А вдруг в одночасье и впрямь расколется пополам, что тогда делать будешь? Как идиот, с двумя половинками ходить?
– Не смешно, Оль. С юмором у тебя всегда плоховато было.
– Да, ты прав. В общем и целом я серьезная девушка. И сейчас тоже с серьезным вопросом пришла. Можно сказать, с трагическим.
– Ой, не пугай… Только трагедий нам не хватало. Давай выкладывай, что там у тебя.
Марк сел в кресло, красиво сложил на столе мягкие ухоженные ладони. Ольга положила перед ним папку, открыла на первой странице:
– Вот, смотри…
– Что это, Оль?
– Это моя справка по результатам проверки финансовых документов. И вывод из нее неутешительный. Даже язык не поворачивается такое говорить, если честно. Татьяна оказалась воровкой, Марк.
– Какая Татьяна? Яблонская?!
– Да, да. Тебе не послышалось. Твой главный бухгалтер тихонько подворовывает у тебя денежку, я бы даже сказала, талантливо подворовывает.
– Нет, Ольга, погоди… Этого же не может быть. Чтобы Татьяна… Нет, ты, наверное, ошиблась!
– Я не ошиблась, Марк. Сам посмотри. Вот сюда, в справку. Видишь, здесь цифра подчеркнута красным фломастером, а здесь желтым. А разница получается здесь… Именно эта разница от тебя и ушла… Посмотри, Марк.
– Да не буду я ничего смотреть! Это… Это же вообще черт знает что! Это уже ни в какие рамки не лезет!
– Так и я о том же, Марк. Ни в какие рамки…
– А ты с ней говорила? Что она сама-то, как объясняет?
– Она сегодня в отгуле, Марк. Ты ей на всю неделю отгулы подписал. Анатоль сегодня салон открывает, а она, наверное, на подхвате будет до конца недели. Чего ради любви не сделаешь, Марк.
– Ладно, не ерничай. Лучше позвони ей и спроси… Может, у нее какие-то объяснения есть?
– Не буду я никуда звонить. Зачем? И без того все очевидно. Татьяна – воровка. Надо в прокуратуру заявление оформлять, Марк. Зови начальника юридической службы.
– Постой, постой… Зачем сразу в прокуратуру-то? Может, как-нибудь сами… Между собой разберемся.
– Как – сами? То есть самосудом займемся, что ли? Нет, Марк. Это же воровство, ты пойми. Преступление. А вор, как известно, должен сидеть в тюрьме. И это правильная позиция, я считаю. Единственно верная. И справедливая.
– Оль… Ты это серьезно?
– Вполне.
Марк откинулся на спинку кресла, моргнул, уставился на нее во все глаза. Потом с силой потер ладонями кожаные подлокотники, напрягся внутренней эмоцией, даже порозовел слегка. Молчал долго. Она сидела, ждала, внутренне раздражаясь. Наконец Марк выдохнул, произнес тихо:
– Знаешь, Оль, я тебя иногда совсем, совсем не понимаю. Нет, специалист ты хороший, это даже не обсуждается. Честно интересы блюдешь, на страже стоишь и все такое прочее. Но знаешь, я тебя… Боюсь иногда. Чего уж так с Татьяной-то, Оль? Сразу в прокуратуру… Тебе ее не жалко, нет? Вы же вроде подружки, если образно сказать, из одной тарелки вместе ели. А ты на нее в прокуратуру настучать хочешь. Не понимаю я, Оль.
– Не понимаешь? Погоди… Как ты сейчас выразился, Марк? Мы вроде подружки, да? Из одной тарелки вместе ели? Да, ели. А только знаешь, в чем тут основная пакость заключается? В том, дорогой Марк, она заключается, что ловить на воровстве подружку еще обиднее, чем не подружку. Нет, как ты не понимаешь-то? Ведь я ей верила, никогда детального анализа бухгалтерских документов не проводила! А она… Нет, Марк, ты не прав. Вор должен сидеть в тюрьме, и этим все сказано. Ничего личного, как ты сам любишь повторять. Других вариантов я просто не приемлю.
– Только черное и белое, да?
– Да. Только черное и белое. Остальное – чистоплюйские компромиссы, на которых и произрастают подобные пакости, как грибы после дождя. Вор должен сидеть в тюрьме, так, и только так! И никак иначе! Причем с отягчающими, потому что у своих брала! Потому что это чистое крысятничество. О какой жалости может идти речь?
– Какая же ты, Оль…
– Какая? Ну, какая?
– Жестокая. Мы же здесь не по понятиям живем. Так нельзя, Оль…
– А ты, значит, добренький, да? Чистоплюй в розовых очках? Ну что ж, давайте, конечно… Давайте все и всем будем прощать! Нам будут опорожняться на голову, а мы будем прощать! И понимать! И терпеть! И улыбаться! Давайте, опорожняйтесь на здоровье, мы такие! Что ж!
– Прекрати… Прекрати, Оль. По-моему, у тебя истерика.
– Да нет у меня никакой истерики!
– Ладно, давай так… Пусть ты будешь справедливая, а я ладно, дурак с чистоплюйскими компромиссами. Потому что я так не могу – сразу с заявлением в прокуратуру. Я, понимаешь ли, с Татьяной тут коньяк пью… Дружу как бы… Тем более, Оль, давай исходить из того факта, что она не из твоего кошелька своровала, а из моего. Я ведь в конечном итоге убытки терплю.
– А, ну, если ты так ставишь вопрос. Тогда, может, тебе и финансовый директор не нужен? Может, мне прямо сейчас уволиться, а, Марк? И будет у вас тут с Татьяной полное взаимопонимание? Да пожалуйста, что ж!
– Успокойся, Оль… Не надо таких эмоций, прошу тебя. Татьяну я в любом случае уволю. А вот относительно заявления в прокуратуру… Дай мне подумать. Нет, я даже думать не буду – какая такая прокуратура, бог с тобой… А сейчас уйди, пожалуйста. Я должен как-то в себя прийти.
Поднявшись с места, она быстро пошла к двери, громко цокая каблуками. И не удержалась, хлопнула дверью. Внутри все кипело обидой и возмущением. Получается, Марк ее из кабинета выставил! Вместо того чтобы спасибо сказать… Что ж, если ему нравится быть обворованным, пусть. А ей вообще все равно. Да, ей все равно!
Остаток дня просидела у себя в кабинете за закрытой дверью, боялась нахамить кому-нибудь. Сотрудники ведь не виноваты. Когда затихли за дверью голоса и цоканье каблуков, глянула на часы – домой пора. Пешком бы пройтись, чтобы успокоиться как-то, но за окном дождь… Неохота по лужам шлепать.
Вышла на офисное крыльцо, медленно пошла к стоянке. И вдруг что-то толкнуло в спину… Оглянулась назад – никого. Только между машинами стоит странное существо в брезентовом плаще с капюшоном. Наверное, ребенок. И плащ такой странный, доисторический. В таком, помнится, покойный свекор на охоту ходил, он его звал «брезентуха»…
Пожала плечами и в следующую секунду забыла о ребенке в странном плаще-брезентухе. Потому что около машины ее ждал Иван, ежился под зонтом. Шагнул навстречу, проговорил торопливо:
– Оль, подбрось, а? Я без машины.
– А чего так?
– Утром не завелась. В сервис надо везти.
– Врешь?
– Нет, Оль…
– Ладно, садись. Только уговор – едем молча. Я злая, могу нахамить.
– Да? А я хотел тебя поужинать куда-нибудь…
– Не надо меня ужинать. И вообще, Вань, прекращай это… Эти… Уловки свои пионерские. Ну, правда. Сколько можно объяснять – не могу я. Ну не могу, понимаешь? Не всем дано. Одним простить, как мордой в торт плюхнуться, а другим… А другим – как в дерьмо. Не могу я в дерьмо, Вань. Я даже и в торт не могу. Ну не ходи ты за мной больше, прошу тебя…
– Нет. Я все равно буду ходить. И прощения просить буду. Пока не верну тебя, Оль. Сколько ты меня будешь гнать, столько я буду ходить.
