Текст книги "Кодекс пацана. Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Василий Высоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В дальнем углу каким-то чудом сохранились доски под крышей. Мальчишки не смогли их содрать и сломать, чтобы предать костру для приготовления углей и печеной картошки. Я подтянулся и чихнул – очень много пыли тут скопилось от времени. Ну, выбирать не приходилось…

Я вытянулся на старых досках и наконец-то позволил себе расслабиться. Сон пришел моментально. Только сомкнул глаза, как тут же провалился в тьму без сновидений.

Выныривание произошло точно также. Только глаза щипало от возникшего пота. Пота было действительно много, как будто полчаса просидел в жарко натопленной бане. Солнце уже клонилось к горизонту, когда я слез со своей лежанки.

Размялся, погладил урчащий желудок и вспомнил о колбасе, которую уговорил в обеденное время. До наступления сумерек ещё было время, поэтому я побродил вокруг, пособирал землянику и молодую чернику.

Малое утешение для молодого желудка, но всё же лучше, чем ничего.

Когда солнце скрылось за горизонтом и небо почернело, я отправился домой. Шел по широкой дуге, обходя город и скрываясь в кустах при приближении людей. На всякий случай…

На небо на этот раз выплыла луна, заливая Нефедовское поле мертвенным светом. Красиво и вместе с тем как-то печально. Недаром же Луну прозвали солнцем мертвецов. Под этим светом я и пробрался почти вплотную к своему дому. Затаился возле сараев, скрываясь в тени и слушая бреханье собак.

Я дождался, пока в большинстве окон погаснет свет, а на улице перестанут раздаваться какие-либо звуки жизнедеятельности. После этого неторопливо и аккуратно дошел до своей квартиры и постучал заветным стуком.

Два раза, пауза, три раза, пауза, два раза.

Так мы договаривались с Алёнкой, когда приходилось оставлять её на пару часов. Чтобы она никому не открывала и никого не пускала в дом. Поэтому посторонние не могли к нам попасть, а вот домашним она открывала.

На стук сначала никто не отозвался. Пришлось повторить чуть погромче. Через пару секунд раздался негромкий говор, а потом дверь открылась. На пороге стоял отчим с сурово сведенными бровями.

Он уставился на меня, брови взлетели вверх, а в следующую секунду сильная рука затянула меня в квартиру. За спиной захлопнулась дверь.

– Ты совсем охренел? – пробурчал отчим. – Чего по ночам шарое…шься?

– Сашка! – тут же обняла меня подбежавшая мама. – Ты живой.

– Да что со мной будет-то? – пожал я плечами. – Живой я, живой.

– А чего пришел? Или на зону захотел? Вроде как Гурыля и ещё Малыша хотя по этапу отправить. Ты с ними отправишься чалиться? – буркнул отчим.

– Нет, не хочу, но и бегать тоже не хочу. Расскажу про драку в милиции, да и всех дел. А так, пока скрываюсь, я буду главным подозреваемым.

– Зря только Семягу просил… – хмыкнул отчим. – Где он сам?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Он высадил меня у Палеха, а дальше я пошел сам по себе, а он поехал обратно.

Да, пришлось соврать, но делать нечего. Может быть Семягу уже обнаружили, но рассказывать про то, что он сделал мне не хотелось. Он заслужил свою смерть.

– Сашка! – подбежала и обхватила ноги сестренка.

– Алёнка! – я обнял и погладил её по волосам.

– Ух, грязный-то какой, – покачала головой мама. – И где же тебя носило?

– Что тут творится? – спросил я. – Только в двух словах.

– Да что творится? Вроде немного поуспокоились, но один х… менты тягают пацанов и допрашивают всех подряд. К нам тоже приходили, но мы сказали, что тебя не видели, – пожал плечами отчим. – И вот ты нарисовался, х… сотрешь. Совсем обалдел?

– Не буду я бегать. Я же ничего не сделал, – покачал я головой. – Так завтра и скажу в милиции.

– А завтра похороны. Серёгу будут хоронить. И ещё с ним других… – всхлипнула мама.

– Да? Тогда надо будет сначала с другом попрощаться, а потом уже и в милицию идти, – ответил я.

– Ну и дурак, – покачал головой отчим.

– Может быть, – ответил я и вытащил из кармана две пачки сотенных купюр. – Вам нужно уехать. Вот, тут на первое время. У тебя вроде бы двоюродный брат в Иваново? У него и перекантуетесь пару месяцев. А потом вернетесь… Я думаю, что к этому времени всё изменится…

– Откуда это? – брови отчима второй раз за вечер вздернулись вверх. – Ты кого-то ограбил?

– Сашка, что это? – мама тоже уставилась на деньги. – Откуда?

– Не волнуйтесь. Это не украденное. Я пока не могу сказать – откуда эти деньги, но верьте мне, они чистые. Даже в заводской упаковке. Берите всё самое нужное, забирайте бабушку и уезжайте.

– Ты хоть сам себе веришь? – устало спросил отчим. – Ты в бегах, причапал с бабками, гонишь нас из дома и ещё задвигаешь, что всё нормально?

– Я думаю, что всё будет нормально, – нажал я голосом. – У нас с тобой были непонятки, было разное… но сейчас мне больше некому доверить девчонок. То, что я хочу сделать, может не понравиться многим. Кто-то захочет сделать мне больно в ответ и обязательно ударит по родным. Я этого не хочу, поэтому берите деньги, вещи и уезжайте завтра же первым автобусом.

Отчим недоверчиво протянул руки и взял пачки. Посмотрел на них, как будто они измазаны кровью. Мама закрыла лицо руками и ушла в комнату. Я вздохнул в ответ.

– Сашка, ты злой какой-то стал, – сказала Алёнка, пристально смотрящая на меня.

– Я не злой, это жизнь такая жестокая, – присел я перед ней на корточки. – Но я постараюсь, чтобы она тебя не обижала. Никогда не обижала. Ты мне веришь?

– Верю, Сашка, верю. Только ты больше никуда не уходи?

– Я ненадолго отлучусь, но когда вернусь, то всё будет хорошо. Не переживай, сестренка, всё будет нормально. И да, у вас есть что-нибудь на зуб кинуть? А то внутри кишка кишке бьет по башке…

Глава 12

«Если тебе показалось, что тебя кто-то преследует, то следует перейти на другую сторону дороги, зайти в магазин, на автобусную остановку, обратиться к любому взрослому человеку или привлечь внимание прохожих»

Памятка «Правила поведения на улице»

С горем пополам мне удалось убедить родных уехать. Может быть, ничего бы и не случилось, но лучше перестраховаться.

В моем прошлом и Серый дожил до преклонных лет, и Семяга тоже не закончил жизнь так рано. А вон оно как вышло…

И если что-нибудь случится с мамой или Аленкой… Да даже если с отчимом, хоть мы и сопели друг на друга, но все же…

В своё время удивлялся – зачем американские супергерои ходят в масках? Ведь показать себя во всей красе и задать преступникам жару – чтобы знали злыдни, что в городе появился новый шериф. Лишь со временем понял, что это нужно для безопасности родных. Чтобы не били в то место, которое может быть болезненным. И маски больше оберегали родных, чем самих героев.

Хотя, если очки меняли внешность Супермена, то на ум приходят только слова Задорнова: «Ну тупы-ы-ые»…

Утром, когда солнце только-только показалось над горизонтом, мои родные отправились на вокзал. Их сопровождали истошные крики петухов и лай брехливых собак. Но вместе с тем, их почти не видели любопытные взоры. А если кто и заметил, то вряд ли придал значение.

Я же направился в милицию. Бегать можно долго, но чем дольше бегаешь, тем больше вызываешь подозрений.

Так как утро было довольно ранним, то людей на улице почти не было. Редкие прохожие без интереса окидывали меня взглядом и продолжали движение по своим делам. Кто-то шел на работу, кто-то с работы возвращался.

Зато в это раннее время на улице не было пацанов. По случаю летних каникул многие дрыхли без задних ног, допоздна насидевшись на улице. Поэтому утро было относительно безопасным для перемещения.

В отделении милиции на меня сурово уставился дежурный за зарешеченным окошком:

– Чего тебе?

– Здравствуйте, меня зовут Александр Лосев. Мне сказали, что меня разыскивают по вопросу драки в клубе…

– Кто? Какой Лосев? Иди проспись, пацан, – пробурчал дежурный. – А не то закрою на пятнадцать суток за хулиганку. Нашелся герой…

– Да нет, вы не поняли, в клубе драка была. Там смерти, а я… – я постарался показаться растерянным. – Я с Вокзальной, был у бабушки в деревне и вот только узнал, что всех ищут. Хочу тоже дать показания. Всё-таки я там был и многое видел… Нет, если не надо, то я тогда пойду…

Ну да, лучше всего сыграть такую роль, чтобы мне поверили. Если буду напирать в наглую, то и в самом деле закроют, а потом доказывай, что не верблюд.

– Да вроде бы всех ваших уже перетаскали, – буркнул дежурный, но всё-таки взял телефонную трубку, прокрутил несколько раз диском и проговорил: – Степаныч, тут какой-то пацан пришел… Лосев с Вокзальной. Да я бы послал, но говорит, что видел драку в клубе. Да? Сейчас направлю. Второй этаж, семнадцатый кабинет.

Я кивнул и прошел через турникет. Поднялся на нужный этаж. Со стен смотрели плакаты с надписями типа «Работник милиции! Ты ни на минуту не имеешь права ослаблять свою настороженность!». Также были развешаны стенды с различными приказами и утверждениями. Больше, чем уверен, что подобные приказы мало кто читал, а находились они в основном только для галочки проверяющих.

Остановившись возле нужного кабинета, я глубоко вздохну и неторопливо выдохнул. Отпустил трясучку последних дней. Сейчас нужно быть предельно собранным и невозмутимым. Да, играть испуганного пацана, но не поддаваться на провокации, а не то можно себе на срок наговорить…

Со страху совершаются великие подвиги, а также величайшие глупости. Ляпнуть что-нибудь, а потом рвать волосы на жопе, что не то сказал. Всё-таки тут работают люди, которые не одну лягушку съели на различных раскалываниях непорядочных граждан.

Телевидение в моем времени каждый день нагоняет ужас, что в полиции бьют и пытают. Да, бывает бьют, пытают. Только если бояться заранее, это значит ставить в опасность себя и своё окружение на долгие годы.

Кстати, осуждённых в колонии тоже бьют. А условия содержания можно назвать пыткой.

Поэтому лучше собраться с мыслями сразу и не поддаваться эмоциям страха. Даже если бьют, это пройдёт быстро, а вот несколько лет по приговору суда, которые могут последовать за минутной слабостью, покажутся настоящим адом.

Дверь кабинета, которую украшала цифра «семнадцать», была ещё оснащена табличкой, уведомляющей, что здесь работает «Следователь Ковальков Ю. С.». Ну что же, Ковалькова я знал ещё по прошлой жизни. Суровый мужик, но правильный. Порой в большей степени склоняющийся на сторону людей, а не закона.

Я постучал, и дождался, пока раздастся усталый голос:

– Войдите…

– Можно? – я засунул голову в прокуренный кабинет, словно в классную комнату, когда в молодости опаздывал на урок.

– Можно Машку за ляжку… – привычно проговорил немолодой следователь и показал на стул напротив. – Садись. Рассказывай, чего пришел.

Да, я слышал, что так сразу выбивается. И если идет привычная отговорка про Машку, то у человека, который отбывал срок в местах не столь отдаленных, слово «садись» тоже вызовет ответку. Сорвется присказка «не садись, а присаживайся». Или же движение губ выдаст подобную фразу, даже если удастся её сдержать.

А у нас «бывших сидельцев» немало… Ну да, если проживаешь в тридцати километрах от двух колоний общего режима, одной строгого режима и колонии для больных туберкулезом, то поневоле подобным контингентом будет полниться городок по соседству.

– Меня зовут Александр Лосев, с Вокзальной. Слышал, что ищут тех, кто был вечером в клубе… – я выполнил указание и сел на краешек стула.

– Да почти всех отыскали. Зря только прятался. Полную картину составили, виновные будут наказаны. Ты что-то хотел добавить? – спросил следователь, с трудом подавив зевоту. – Или видел, кто замочил Левона и остальных добил?

– Нет, я этого не видел. Просто танцевал и видел, что Гурыль с Малышом всё время находились в нашем кругу. Они не выходили никуда, когда залетели Лимон с Карасём.

– Ну что же, это тоже показания… Но понимаешь… Приехали ивановские следаки, они носом поводили и определили, что Гурыль с Малышом должны пойти по этапу. Пацаны молчат, так что всё на них и повесят. Тут уж ничего не попишешь… Иди домой, Александр Лосев. Всё уже решено.

– Но это же неправильно. Невинные пострадают…

– Невинные? А эти «невинные» четырем ребра на хер вынесли, а двум ноги поломали. Так что не такие уж они невинные.

– А остальные? А как же Серега Курышев? Его же не в клубе убили!

– А откуда ты знаешь, где убили Курышева? – вкрадчиво поинтересовался следователь.

Я вовремя себя одернул. На миг забылся, что передо мной сидит матерый розыскника, который слышит не только каждое слово, но и каждую интонацию отслеживает. И ведь начал раскручивать ситуацию, показывая себя уставшим и задолбавшимся человеком, втираясь неторопливо в доверие.

– Я только слышал, что его в парке нашли. Вроде даже на рога повесили… уроды! – я стиснул зубы и ударил кулаком об ладонь.

Наблюдавший за мной следователь подался вперёд.

– А чего же ты не говоришь, Александр Лосев, что лучшим коршем был Курышеву? Что с садика друг друга знаете и вообще друг за друга горой стояли? Чего же об этом умалчиваешь? Или ты знаешь больше, чем хочешь сказать? Ну? Говори, чего молчишь?

Теперь уже следователь не выглядел тем уставшим человеком, который только что проснулся и ещё даже не умылся. Теперь рядом со мной застыл матерый волкодав, которого от броска отделяет всего одно движение, всего один неправильный звук. И это в самом деле напрягало.

Умеет же следак жути нагнать! Понятное дело, что он всё узнал про убитого и моё появление не было сюрпризом, но чтобы вот так вот сыграть…

– А чего говорить? – «испуганно» пролепетал я. – Как драка началась, так мы пробиваться начали. На нас было больше народа… Потом ещё Стандартные подвалили, потом мен… кхм, милиция приехала. Мы рванули прочь, в парке разделились, а потом… Потом меня отчим отправил в деревню к бабушке на пару дней и вот… Я не смог там находиться и приехал обратно.

– И узнал, что Курышева замочили в парке и повесили на оленьи рога. А как только узнал про смерть корешка, так сразу же помчался в милицию, – следователь сел на своё место и снова принял сонный вид. – Не вяжется чего-то, Сашка. Не вяжется… Эх, столько головняка с вами, пацаны… И чего вам спокойно не живется-то? Чего асфальт делите?

– Да не мы первые начали, – с жаром попытался я достучаться до следователя.

– Да я уже понял, что не вы. Но ивановским нужно отчитаться, вот они и отчитаются. А Гурылю и Малышу… Может быть им будет даже лучше, если по этапу пройдутся. Может, образумятся…

– Как же так? Они же не виноваты…

– А кто виноват? Молчишь? Покрываешь? Вот и получится, что из-за твоего молчания пострадают невиновные. Пацанский кодекс блюдешь? А ведь помимо этого кодекса есть и человеческие законы. И мы поставлены их соблюдать. Ты пойми, чудак-человек, если не скажешь нам, то сядут невиновные. Да, по молодости лет отсидят и выйдут ещё не старыми, но ведь могут и не сидеть вовсе, а отбывать будут те, кто в самом деле виноват. Десять человек замочили! Десять! А сядут те, кто даже рядом не стоял. Вот такая вот цена твоему пацанскому кодексу, молодой человек.

Я помолчал. Он прав. Если промолчать сейчас, то дальше будет только хуже, как для вокзальных, так и для серковских. Поднял глаза на следователя:

– Новенький старшак появился у серковских. Карась погоняло. Он с Левоном и Лимоном отходили, а потом залетел этот самый новенький и заорал, что Левона порезали. У него ещё нож-бабочка такая, с зеленой ручкой. Тогда я этот нож и увидел, весь в крови…

Ну что же, я по пацанским понятиям «мусорнулся». Правильно или неправильно это сделал? Думаю, что правильно. Если в самом деле Гурыля с Малышом закроют, то это откроет дорогу серковским на Вокзальную. А дальше всех подломят и начнется полный беспредел.

По понятиям это неправильно. Однако, понятия – это не закон. Это правила, по которым следует жить, но исключения из правил бывают. Если пацаны не поймут, то пусть. Я же это всё делаю не только для пацанов, но также для их родителей.

Следователь вытащил из стола чистый лист бумаги, положил передо мной на стол и прихлопнул тяжелой ручкой:

– Пиши как было, Александр Лосев. Ничего не скрывай. От твоих слов зависят человеческие судьбы. Ивановские пусть себе своё дело разматывают, а мы своё размотаем. Пиши, не ссы.

– Сегодня будут похороны… Серёгу станут хоронить. Я успею на похороны друга? – спросил я несмело.

– Успеешь, – кивнул следователь. – Успеешь…

Он вытащил полупустую пачку «Примы», достал приплюснутую сигарету и размял её в руках, придавая круглую форму. После этого отошел к окну и закурил. Я же начал писать.

Глава 13

«Не залезай во время игр в стоящие бесхозные машины, подвалы и другие подобные места»

Памятка «Правила поведения на улице»

Всегда тяжело терять близких… А друзей, с которыми знаком целую вечность, терять тоже непросто.

Когда я добрался до дома Серёги, то сердце сдавило ледяной рукой от вида стоящей у двери красной крышки гроба. «Был пацан – и нет пацана! Без него на земле весна! И шапки – долой, и рюмку – до дна – за этого пацана!» – пронеслись в голове строчки ещё ненаписанной песни Михаила Танича.

На глаза сами собой навернулись горячие слезы. Я попытался глубоко дышать, сдерживать их, но предательская капля всё-таки вырвалась наружу. Она прочертила по щеке небольшой след прежде, чем я её смахнул.

Рядом с домом Серёги Курышева курили мрачные мужики. Женщины были в дому, суетились, помогали матери погибшего друга. Неподалёку от дома стоял автобус-катафалк. Его задняя часть для принятия гроба была поднята, словно раскрытая пасть бегемота, который жаждал еды. Скоро должны были вынести гроб…

Я увидел своих пацанов, подошел, протянул руку для приветствия. Они были одеты в рубашки с коротким рукавом, на ногах, несмотря на жаркую погоду, штаны со стрелками. Начищенные ботинки пускают зайчиков. Ковыль и Лысый мрачно посмотрели на меня, но руки не протянули в ответ.

– Это что ещё за новости? – спросил я. – Чего бойкот врубаете?

– Да с тобой вообще здороваться западло, – проговорил Лысый.

– Чего? Ты охренел? С каких это радостей такие пляски? – я от удивления даже глаза округлил.

– Да потому что Пухлого одного бросил, – буркнул Ковыль. – Надо было тащить пацана до последнего…

– Я и тащил. Он сам вырвался, – ответил я. – А там ещё серковские налетели…

– Люди говорят, что ты спецом его бросил, чтобы за тобой не побежали.

Теперь свою лепту в общие обвинения внёс Лысый. Мда, ситуация…

– Люди говорят, что в Москве кур доят. А как к нам привезут, то только яйца несут, – ответил я. – Вы рядом были? Вы всё слышали и видели? Вы сами же рванули по Советской так, что только пятки засверкали. Друганы, называются… Вас хрен догнать было, вот и пришлось прорываться через парк. А там… Да что я вам рассказываю-то? Вы же людей больше слушаете, чем друга своего. Не хотите руки протягивать – не надо. А только могли бы и у меня спросить за дело, прежде чем в лошпари записывать.

Я отвернулся от них, пытаясь усмирить дыхание. В голове стучало – кто-то на меня наговаривает. Кто-то пытается меня столкнуть с друзьями лбами. И кому же это нужно? Кто пытается развести нас по разным углам?

– Ты это… Лось, не быкуй. Мы в самом деле не знаем ничего. Видели вас только и думали, что вы следом рванете, – проговорил за спиной Лысый. – А потом от Коротыша узнали, что такой слух по Юже ходит…

От Коротыша? А тот при каких делах?

– А при чем тут Коротыш? Вы вообще его в клубешнике на махаче видели? Он когда свинтить успел? Чего молчите? В лошпари записать записали, а ответ держать не можете? Да пошли вы… Друзья ещё… – я сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с подступившим волнением.

– Лось, да завязывай, – после небольшого молчания раздалось за спиной. – Мы же не в курсах, что там у вас творилось. Могли и подумать не то. Ты же сквозанул и вон сколько времени не было. Мы хрен знаем, что и думать про тебя. А как всех в мусарню начали таскать, так тут вообще можно подумать всякое-разное…

– Так вот он я. Спрашивайте, а уже потом определяйте, – буркнул я в ответ.

– А чего спрашивать? Ты сам что скажешь? – спросил Лысый. – Пока что мы слышали только хреновое про тебя. А ещё ты вроде как сам в ментовку пошел утром?

Я повернулся и ответил:

– Да, пошел. Пошел сказать слово за Гурыля и Малыша. Их по беспределу закрыли, вот я и подписался.

– Мусарнулся? – спросил Лысый.

– Нет, – покачал я головой. – Никого не сдавал, а рассказал не больше вашего. Мне же показывали ваши протоколы. Там вы тоже особо ничего не нарисовали. Пытались меня развести на имена и фамилии, а я только про Серёгу рассказал. Как нас догнал Колесо, как они сцепились. Как Колесо Серёге по башке кирпичом съездил, а Пухлый тому пенделя отвесил, что в овраг улетел. И что не смог я Серого вытащить, а он меня оттолкнул и послал на хрен, потому что двоим не выбраться было… Это мусарнулся? Всё одно бы это выплыло наружу, а так… Да что я вам говорю… Вы же людей слушаете, а друга своего послушать в ломину.

Прости, Серёга, что на тебя повесил смерть Колеса, но тебе уже всё равно, а мне ещё задуманное делать нужно. Как встретимся на небесах, так во всём тебе покаюсь, но сейчас… Сейчас нужно спасать живых, чтобы они продолжили дело мертвых!

– Мы же это… мы не знали… – начал неуверенно Лысый. – Чего ты так? Тут же всё так завертелось. Родаки наехали, мне батяня пару раз по мордасам навез за клубешник. Ковылю вон тоже по спине прилетело. А ещё менты и смерти… Вот и хрен знает, что думать-то…

– Я никого не предавал, – со вздохом проговорил я. – И никого не предам… Никогда. Слово пацана.

Ребята переглянулись. Похоже, что моя речь была достаточно убедительной.

– Извини, Лось, мы же не знали, – протянул руку Ковыль.

– Так вы спрашивайте, если что, – я помедлил, но пожал руку в ответ. – Спрашивайте, а я отвечу.

Остальные тоже протянули руки. Я пожал каждому. Похоже, что этот раунд остался за мной.

– Ну что, поплясали, мальчишки? – к нам подошел Семен Степанович, старик запредельных лет, живущий по соседству – Раньше хоть за дело в морду сували, а теперь за чо? Што не поделили-то?

– Дядь Семён, это не мы начали, – ответил я за всех. – На нас напали…

– Дык и надо было мужиков позвать. Раньше-то мы вона как с Нефёдовскими билися – половину поля вытаптывали, но никого не пришибали. Да, костяшки ломали, носы сворачивали, но чтобы так… До чего страну довели… Как звери, ей-богу… – дедок переводил слезящиеся глаза с одного на другого. – И ведь немца прогнали для чего? Чтобы самим друг друга гвоздать?

– И так хреново, дядя Сеня, – ответил Лысый. – Мы же друга пришли проводить, а ты на рану соль сыплешь.

– Да вам не соль сыпать, вам уксус надоть лить. Мало вас били в детстве, мало… – покачал старик головой.

Мы смолчали и отошли в сторону. А что тут скажешь? У старика своя правда, у нас своя. А что страну довели… Не увидит Семен Степаныч, до чего в самом деле страну доведут. Умрет через пару лет, тихо уйдет во сне и присоединится к своим однополчанам, такой же молодой и полный сил, как на фотографии, где он улыбается, сидя на танке.

– Смотрите, смотрите, сейчас будут выносить, – дернул меня за руку Ковыль

Я внутренне подобрался. Возле ступенек крыльца засуетились женщины. Мужчины отошли подальше. Из дома аккуратно вывели плачущую мать Серёги. Во всем черном ещё не старая женщина теперь шла с видом древней старухи. Из-под черного платка выбилась посеребренная прядка.

Неужели она за это время поседела? Никогда раньше такого не замечал.

Тетю Марину поддерживали под руки две соседки. По их щекам тоже текли слезы, но они старательно не давали упасть матери Серёги.

Она увидела меня, стоящего поодаль и направилась ко мне. Женщины поддерживали её, сурово смотря на нас. Пацаны сделали шаг назад, когда тетя Марина подошла ближе. Она вытерла слезы тыльными сторонами ладоней, а потом тихо так спросила:

– Саш? Как же так, Саш? Почему Серёжка не встаёт? Вы ещё дрова не докололи, а он лежит там, и не встает… Он заболел, наверное, да? Саш? Чего ты молчишь?

– Теть Марин, я… – ком в горле мешал говорить.

Я опустил глаза и шмыгнул носом.

– Не мешайтесь под ногами, – пробурчала одна из соседок и потянула тетю Марину в сторону автобуса.

В это время из сенцев показались мужчины, аккуратно выносящие гроб. Ярко-красная лодочка плыла на руках, выходя из берегов родного дома. Внутри был всего один капитан, который вскоре закончит свой недолгий заплыв…

Гроб вынесли наружу. Тут же раздались женские рыдания. Мужчины украдкой прятали глаза, стараясь не смотреть на то, как гроб поставили на две табуретки. Мы с пацанами подошли ближе, встали по правую сторону.

Серега лежал в гробу как живой, как будто уснул или притворяется и сейчас со смехом откроет глаза и скажет, что он всех обманул, что это шутка такая, что это всего лишь прикол… Только неестественная бледность выдавала его с головой. Неестественная бледность и заострившийся нос.

Над ним явно поработали в морге – синяков не видно, ссадины тоже заботливо замазаны. Глазам стало горячо. В горле снова возник проклятущий ком. Люди кругом что-то тихо говорили, но я не слышал. Я смотрел на того, кто уже не встанет и не улыбнется. Кто не даст списать химию или не ткнет в спину ручкой, чтобы я выручил его на контрольной по математике.

Серый отправляется в последний путь.

А ведь в моём мире он живой! Ведь в моем мире он нянчится с внуками!

А в этом… в этом вот он, холодный и скуластый. Неживой…

Люди подходили, прощались, клали деньги в ноги. Женщины отходили с прижатыми к глазам платочкам. Мужчины тяжело вздыхали. Наконец, гроб погрузили в катафалк. Отец Серёги молча залез в автобус, сел рядом с матерью и уставился невидящим взглядом в стенку напротив.

Мужчины и женщины в черных одеждах начали заходить следом. Основная же масса чуть отошла. Автобус ещё вернется, но уже без капитана в алой лодке. Как только Серёгу похоронят, так провожающие приедут поминать невинно убиенного… Тогда другие и подтянутся, а пока…

Мы дернулись было в автобус, но были остановлены на подходе деловитой соседкой:

– Санька, ты с мальчишками сюда не лезь. Добирайтесь как-нибудь сами. Тут и без вас места нет.

– Но мы хотим проводить друга, теть Ир, – запротестовал Ковыль.

– А вы как-нибудь на мотоциклетке своей. Автобус нескоро ещё доедет, так что успеете туда добраться. Давайте, мальчишки.

В это время на Стадионную вырулил «Жигуль» Гурыля. Я невольно усмехнулся, глядя на водителя. Всё-таки быстро его выпустили. Похоже, что мне поверили…

Впрочем, рядом на сидении обнаружился следователь Ковальков. Он хмуро смотрел на нашу троицу. Гурыль же остановился в десяти метрах от собрания.

На него покосились, но никто из взрослых не подошел, чтобы поздороваться. Для многих он ещё считался убийцей, а милиционер рядом только подтверждал это убеждение. Слухи по маленькому городку разносятся моментально – в одном конце города пукнешь, а на другом тут же скажут, что обосрался.

На «Карпатах» мы втроем уместились бы с трудом, поэтому я сказал пацанам:

– Вы давайте без меня, а я вон с Гурылем попробую смотаться. На кладбище встретимся.

– А с чего ты взял, что он тебя возьмет? – спросил Ковыль. – Вон и мент рядом.

– Мне почему-то кажется, что возьмет, – уверенно ответил я и зашагал к машине.

Глава 14

– Здрасте, – я забрался на заднее сиденье «Жигулей».

– Забор покрасьте, – буркнул майор в ответ. – Видел своего дружбана?

Я вздохнул.

– Чего вздыхаешь? Не понравился? А ведь и ты мог также сейчас лежать, если бы не смылся в тот вечер, – проговорил Ковальков.

– Смылся, говорите? Значит, бросил другана? – повернулся ко мне Гурыль.

– Он сам меня оттолкнул, – буркнул я в ответ. – Вместе бы мы не выбрались…

– Не по-пацански это, – покачал головой Гурыль. – За своих надо стоять до конца.

– Я до конца и стою! И тащил его до последнего… Я не струсил, но серковских было больше и нам вдвоем было не выбраться. Колесо зарядил Пухлому так, что тот идти не смог. Серёга меня оттолкнул и остался прикрывать. Я бы сам никогда его не оставил.

Гурыль только хмыкнул и отвернулся. Тронулся следом за автобусом.

Думаю, что он понимал моё состояние, но вот пацанский кодекс стоять за друга до конца не принимал подобное понимание. По факту мы должны были принять бой и лечь там оба. Но это по факту, по пацанскому благородному кодексу…

И неважно, что ты умрешь – главное, что ты не бросишь товарища в беде!

Самураи, блин…

Хотя это сейчас считается, что самураи – это образцы достоинства. На самом же деле они предавали и не считали это грехом. У японцев до сих пор существует поговорка «семь падений, восемь подъёмов». Именно столько раз сёгун, по идее, мог простить предавшего его доверие вассала. Или временно освободить подданного от службы, чтобы тот не возмущался.

– Колесо сегодня сам в землю ляжет, – проговорил Ковальков. – И закопают в паре десятков метров от Курышева.

– Да ну на х… – вскинул брови Гурыль. – Это получается, что серковские сейчас рядом с нашими будут?

– Там взрослые, – покачал головой Ковальков. – Они не допустят разборок. Это у молодых кровь кипит и в башке моча плещется. Те, кто в возрасте, умеют ценить то, что есть.

– Давно ли сам перестал пацаном быть? – хмыкнул Гурыль.

– А вот как женился, как дети появились, так и перестал в эту романтику впрягаться. Смешно сказать – один раз треснули по мордасам, и я уже приготовился закопать долбо…ба, а потом в голову стукнуло – а ведь я не один. Ведь я не только за себя отвечаю, за спиной ещё жена и дочка. Тогда и понял, что уже не пацан. Это у вас пока ветер в одном месте гуляет, верите в пацанские идеалы… В пацанский кодекс чести… – с горечью откликнулся следователь.

– И что? Спустил плюху на тормозах? – спросил Гурыль.

– Нет, не спустил. Со временем ударивший ответил за неё. Но не так ответил, как пацаны перед пацанами, а уже по-взрослому…

– Посадил его, что ли?

Следователь вздохнул и повернулся ко мне:

– Что ты хотел сказать? Зачем нас двоих позвал? Учти, если всё окажется хернёй, то я найду способ, как научить тебя ценить чужое время.

– Я знаю, что такое чужое время. И также знаю, что у нас его мало, – придвинулся я ближе к водителю и пассажиру. – Вы сами видите, что сейчас происходит с СССР?

– А что происходит? – нахмурился Ковальчук. – Ну да, лихорадит слегка, но… Во всём мире так. Вон, на китайцев посмотри, у них вообще людей валят почем зря.

– А то и происходит, что по сравнению с тем, что ждет нас, беда китайцев покажется легким разочарованием. Как будто один из полутора миллиардов китайцев палец занозил…

– Чего? Их уже полтора миллиарда? Вот же плодятся узкоглазые… – донесся голос Гурыля.

– Ну не полтора, а пока миллиард. Но это пока, они и в самом деле расплодятся в полтора раза больше, когда мы еле-еле будем держаться на среднем показателе. И то, на том показателе, который останется после распада СССР.