Текст книги "Прорыв (сборник)"

Автор книги: Василий Веденеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Вы кто? – Кэлвин смотрел в небо.

Сарджент вертелся: никак не удавалось сесть так, чтобы солнце согревало его целиком; затарахтел мотор катера, и вопрос Кэлвина потонул в захлебывающихся звуках.

– Не валяйте дурака. – Брюс с опаской посмотрел на увесистый камень всего в десятке дюймов от пальцев безумца; ему показалось, что Кэлвин незаметно придвигает руку к камню, и Сарджент крепче сжал рукоятку револьвера, чтобы в случае чего защищаться: неужто понадобится треснуть Кэлвина по затылку? Если не рассчитать, случится беда, и тогда Сарджент окажется в скверном положении: контракт с Бейкером наверняка не всплывет, и получится, что Брюс убил или покалечил ни в чем не повинного человека, больного и несчастного. Сарджент отшвырнул револьвер и отодвинулся.

– А вы ничего, – улыбнувшись, сказал Кэлвин, – другие тряслись в страхе… от моих штучек…

– С чего вам надоело жить?

– Кто вам сказал? – Гордон приподнялся на локтях. – Бейкер? Он думает, я сошел с ума. Смехота! Вы на него посмотрите: сам настоящий психопат. Он всего на свете боится – пауков, поноса, летучих мышей, лягушек, женщин, а больше всего, что прикарманят его денежки.

Сарджент согрелся, успокоился, он слушал Кэлвина и не находил ничего необычного в том, что тот говорит, но знал: часто душевнобольные – приятные собеседники и… все же они поражены тяжким недугом, и поведение их непредсказуемо.

– Глупо торопиться, – пробормотал Сарджент.

– Я и не думал, – Гордон усмехнулся, – просто сорвался с кормы, перепугался и вцепился в железку.

Кэлвин обсушивался, не раздеваясь, только разул ботинки. К машине он шагал босиком, в каждой руке моталось по туфле, длинные шнурки волочились по траве.

У ворот особняка Сарджент вверил безумца попечению Нелсона; уходя, Кэлвин помахал Сардженту, подмигнул и выкрикнул: «До завтра».

…На следующее утро Брюс проснулся от приступа кашля, знобило. В его положении любая простуда грозила большими неприятностями. Он с трудом поднялся, добрался до ванны, глянул в зеркало: глаза ввалились, щеки запали, заросший подбородок заострился. Сарджент провел ладонью по лбу: волосы у корней намокли, на виске бешено пульсировала взбухшая вена. Брюс опустился на табурет в ванной комнате – мыться не было сил.

Он с трудом собрался, на ходу сжевал полплитки белого шоколада и, обваляв в сахаре, проглотил дольку лимона.

Позвонил Майер: Бейкер доволен Сарджентом, особенно отчетами – толково, точно, кратко. Брюс не понял, знает ли Бейкер о вчерашней истории на реке; запись о ней он только сегодня собирался передать Нелсону.

Сарджент закашлялся. Майер выспросил, что с ним, и, не раздумывая, предложил недельку отдохнуть – Кэлвин тоже посидит дома. Брюсу стало неловко оттого, что из-за его простуды ничего не подозревающий безумец обречен на заточение.

На третий день от простуды не осталось и следа.

Сарджент встал, открыл шкаф, увидел костюм, в котором приходил в «Бо-Сит», когда познакомился с Майером. Дотронулся до кармана, нащупал ключи от машины Майера. Забыл отдать их владельцу, а у того, как видно, не одна связка, даже и не вспомнил. Неожиданно шевельнулось сомнение, стремительно прокрутилось в голове: игра в рулетку, вальяжность Майера, мертвенные лица стареющих кокоток, нагло-масляные лица гангстеров и побег через бильярдную… Сарджент отчитал себя за подозрительность, но раз уж выдалось свободное время, то лучше либо напрочь подрубить сомнения, либо…

Он прихватил револьвер и отправился в «Бо-Сит». Бармен у стойки скользнул по нему безразличным взглядом: обычный посетитель. Узнал ли он Брюса? Пожалуй, да: бармена выдало безразличие, а Сарджент умел читать в глазах людей.

Сарджент положил ключи на стойку. Бармен не шелохнулся. Брюс придвинул ключи, едва не вдавив бородки в брюхо бармена:

– Нашел тут недавно. Не подскажешь, кто потерял?

Бармен сосредоточенно протирал стаканы.

– Ты глухой?

– Слышу – лучше не бывает. Могу передать ключи тому, кто спросит.

– А кто спросит?

– Почем я знаю, сэр? Спросит тот, кому надо, – терпение не изменило бармену.

Неожиданно Сарджента резко толкнули в спину:

– Джентльмен любопытен!

Брюса резанул знакомый голос. Повернувшись, он увидел Даниеля Поганку, а с ним еще двоих гангстеров, как раз тех, от которых он спас Майера.

Поганка – тридцатилетний красавец, глядя на которого и не подумаешь, чем он зарабатывает на хлеб, – придвинулся к Брюсу вплотную и предложил:

– Давай удавим тебя на галстуке… бычье дерьмо.

Сарджент прижался к стойке как можно плотнее. Единственное, чего он опасался, как бы бармен сзади не ударил его по голове. Бандит схватил Сарджента за галстук на уровне второй пуговицы от ворота и потянул на себя. Никто и не заметил, как Брюс ткнул Поганку в живот большим пальцем, так что у того перехватило дыхание, и, цепляясь за стойку, он сполз вниз. Сарджент сжался, готовый отразить удары других гангстеров, взметнулись кулаки и… застыли в воздухе: появился Хорхе Барселонец, или Носарь, как его величали за глаза, потому что вначале показывался устрашающих размеров, напоминающий яхтенный киль нос, а некоторое время спустя – его обладатель.

– Привет, Брюс. Говорят, тебе укоротили дыхалку.

– Привет, Носарь, – вызывающе ответил Сарджент, – а у тебя рубильник на месте, его никто не посмел укоротить?

И без того темные глаза Барселонца почернели, он придвинулся вплотную к обидчику. Правую руку Барселонец держал в кармане, и все же Брюс решил рискнуть – Носарь предпочитал не таскать с собой оружия, особенно среди бела дня и особенно там, где его знают. Брюс молниеносным движением выхватил револьвер и приставил к животу Барселонца. Выстрел?.. Тишина! Значит, Носарь без оружия. Брюс выиграл секунды и знал, что теперь он выкрутится.

Даниель Поганка с трудом поднялся с пола, схватился за карман. Барселонец сделал предупреждающий жест:

– Я провожу Сарджента до машины. Не кипятитесь, ребята. Хоть город велик, но люди рано или поздно встречаются. – Барселонец взял Сарджента под руку, и, как два добрых друга, они двинулись к выходу; ствол револьвера покоился между третьим и четвертым ребром Барселонца.

На улице, не доходя шага до машины, Барселонец откашлялся.

– У тебя сегодня пасха, Брюс. – Он хотел сказать: «На твоей улице праздник, но еще не вечер».

– Носарь, – Сарджент оперся о капот, – ты что-нибудь имеешь против меня?

– Ты проколол нам дело, Сарджент, вроде как обляпал любимые белые брюки, понял? К тому же, – Барселонец попытался подняться выше уязвленной гордости, криво улыбнулся, – дался тебе мой нос…

– Я слышал, тысячи за две тебе вырежут новый.

– Слушай, Сарджент, – Барселонец медленно пятился от машины, – я живу не носом, а башкой и еще тем, что никогда не забываю платить по счетам.

– Меня пугать бесполезно. – Брюс упрятал револьвер и уселся за руль…

Дождь зарядил с утра, контуры особняка почти растворились в потоках воды, щетки носились по лобовому стеклу машины. Сарджент вглядывался в муть – опасался пропустить «остин» Гордона Кэлвина. Подопечный выехал в десять двадцать три, миновал эстакаду, нависшую над железнодорожными путями, быстро проскочил развязку у памятника Героям и устремился к Мышиным озерам.

Неужели снова купание? Сарджент висел на хвосте «остина» и обрадовался, когда тот притормозил у ресторана «Танцующая креветка».

Кэлвин вошел по-хозяйски. Сарджент застыл на пороге. Гордон обернулся и поманил его. Брюс нерешительно приблизился. Ситуация нелепа, но… неизбежна.

– Я приглашаю вас, – с напускной торжественностью Кэлвин сделал плавный жест и потащил Брюса к столу.

«Оказалось, безумец – простецкий парень с юмором и располагающими манерами. Наверное, у него помрачения полосами», – подумал Сарджент, так бывает. Сидели долго, смакуя блюда, перебрасывались фразами мирно и тихо, так что через час Брюс удивился: неужели его приятный собеседник, разумный и доброжелательный, болен? Припоминали смешные случаи своего детства, немного поболтали о первых привязанностях, умело обходя темы, касаться которых не хотелось.

Брюс ловил себя на том, что безумец ему симпатичен: неглуп и держит себя именно так, как ценил это Сарджент в серьезных, приличных мужчинах. Кэлвин внимательно слушал собеседника, время от времени отпускал тонкие замечания, предлагая вместе с ним посмеяться над той или иной нелепостью, которыми изобилует жизнь; он мог рассказывать забавные истории с подтекстом, причем так ненавязчиво, что слушатель не чувствовал его превосходства, беседующие будто вдвоем изобретали все то, о чем Кэлвин рассказывал один. В какой-то миг Сарджент пожалел, что, дожив почти до сорока, так и не обзавелся другом; как хорошо вот так говорить, зная, что тебя поймут и поддержат, а если и предостерегут, то без нажима, так, что вовсе не возникнет желания поступить наоборот. Улыбка Кэлвина добила Сарджента открытостью и беззащитностью, и он подумал: «Понятно, что Бейкер не может допустить, чтобы погиб такой славный человек». К концу обеда Брюс ничего так не желал, как спросить: «Что я могу для вас сделать?» Но что он мог? Его возможности сейчас на удивление скудны: платил ему Бейкер, и единственное, что мог Сарджент, умерить свою бдительность. Но тогда и Бейкер, и он потеряли бы этого человека. Выходило, Сарджент ничем не мог быть полезен своему новому другу. Брюс не заметил, как в его сознании полупрезрительное, жестокое «безумец» оказалось вытесненным понятием «друг».

Расставаться не хотелось, и Кэлвин смущенно заметил:

– Уже поздно, время вышло…

Прощаясь, он пожал руку Брюсу и вовсе без рисовки, естественно и просяще произнес:

– До завтра.

Час ночи. Сарджент сидел, нахохлившись, отбросив одеяло; ночник едва освещал изголовье кровати. Рука его не раз тянулась к телефону и безвольно замирала, почти касаясь трубки: он еще и еще представлял, что же скажет Дайне; он знал, что больше не сможет юлить, избегать прямого разговора, хотя бы потому, что она терпеливо ждала и ни разу не попыталась подтолкнуть его к объяснению, но… с глазами она ничего не могла поделать, и, когда Брюс видел невыразимую тоску там, где раньше жила радость, он понимал, что ответствен за судьбу мисс Фаулз хотя бы потому, что не нашел в себе сил прервать их отношения через месяц после первой встречи.

Сарджент с изумлением смотрел на руки: одна твердо сжала трубку, другая уверенно набрала номер, и через минуту сухой надтреснутый голос, выдающий крайнее напряжение говорившего, произнес:

– Дайна, я хочу, чтобы ты приехала.

– Хорошо, – ответила мисс Фаулз.

Утром Сарджента впервые встречал у дверей особняка не Нелсон, хотя он мелькнул в глубине коридора и кивнул, а сам Гордон Кэлвин. Он провел гостя по особняку, который внутри был много больше, чем казался снаружи. Кэлвин вышагивал впереди в короткой, из верблюжьей шерсти куртке с шалевым воротником, перехваченной в поясе витым шнуром; Гордон показывал Сардженту какую-нибудь картину, и Брюс не скрывал восторга, а хозяин не сомневался, что его картины, мастерство их творцов так обрадовали его нового друга.

Между делом Кэлвин предложил Сардженту сыграть в гольф, хотя бы завтра; Брюс поморщился: после операции он избегал сильных физических нагрузок – ему хватало каждодневной гимнастики и стрельб за городом время от времени. Кэлвин объяснил, что играть вовсе не обязательно – можно побродить, подышать и провести время в приятной обстановке. Сарджент согласился, кивнул, заметил Нелсона, который застыл на середине лестницы на второй этаж и внимательно прислушивался к их разговору.

За час до прибытия самолета Сарджент прикатил в аэропорт. Встреча с Дайной прошла так, как он ожидал: ни на кого не обращая внимания, Брюс целовал ее глаза, а потом усмотрел в них такое, на что и не рассчитывал.

Мисс Фаулз восхитилась столом, который заранее накрыл Сарджент, и поддела его, предположив, что старинное столовое серебро он, наверное, взял напрокат. Сарджент беззлобно объяснил, что купил с первых гонораров для украшения их дома. Дайна виновато потупилась и… расхохоталась. Брюс возился с холодильником, извлекая одно за другим любимые блюда Дайны.

Вечер пролетел незаметно, Дайна быстро заснула; опираясь на локоть, полулежа, Сарджент, не отрываясь, смотрел, как она дышит в подушку и губы ее шевелятся, будто она объясняется с неизвестным. Заснул Сарджент, только когда Дайна, не открывая глаз, пошарила рядом рукой, будто проверяя, рядом ли он…

Развалившись на раскладном стуле, Сарджент лениво наблюдал, как Кэлвин играет в гольф с тучным коротышкой в гетрах и замасленных шортах с брелоками на поясе. Кэлвин загонял мячи в лунки мощными, точными ударами; коротышка от напряжения покусывал губы.

Брюс смежил веки, разомлел на солнце, провалился в дремоту и… вздрогнув, открыл глаза: едва не забыл, зачем он здесь и кто такой Кэлвин, которого уже вытащил однажды из воды, что бы ни говорил Гордон, как бы ни был приятен Сардженту, а может, именно ввиду симпатии к нему Брюс обязан не спускать с него глаз.

Он любовался Гордоном: стремительность, сильные мышцы, чуть запрокинутая голова; та же черта, что отделила для Брюса безбрежное море времени от вполне обозримого его озерца, отрезала для него пору одиночества от поры, в которой с ним всегда будет близкая женщина и… друг мужчина, которого он обрел при странных обстоятельствах, и тем не менее радовался, что у него появился Кэлвин.

За полгода до игры в гольф Гордон Кэлвин пережил нелегкое время.

После гибели «боинга» у берегов Ирландии все покатилось под гору: он утратил интерес к жизни и только смаковал страх, научившись отличать тончайшие его оттенки; страх играл с ним, как кошка с мышью: то ласково гладил, то жестоко выпускал когти, то почти давал скрыться в норке утешительных соображений, то оттаскивал на середину комнаты и начинал мучить, смрадным шепотом описывая ужасающие исходы.

Уверения человека, которого всегда боялся Кэлвин, медоточивые внушения, из коих следовало, что Гордону ничего не грозит, не только не приносили облегчения, а, напротив, давали дополнительную пищу его разгулявшимся нервам.

Однажды Кэлвин подумал, что может спасти себя только сам и только при одном условии – если признаться; в конце концов он действовал не один, его вина неоспорима, но и другие ответят; Гордон надеялся, что его помощь следствию зачтется и, если не жалеть денег на адвоката и отдать все, что у него осталось, можно выторговать смягчение наказания.

Кэлвин понимал, что для разоблачения нужны факты, а их-то как раз и не было: ни одной бумаги, ни одного письменного свидетельства понуждения – он получал только устные распоряжения и всегда с глазу на глаз. Что ж, придется добыть факты!

В неприметном магазинчике Гордон приобрел крохотный магнитофон, выпущенный предприятием Бернгарда Шпинделя – кумира полиции, частных сыскных агентств и гангстеров, специализирующихся на шантаже, – фирменный «минифон». Кэлвин долго сидел в машине и тренировался записывать и стирать; емкость ленты и запас хода поразили его.

Все произошло так, как и задумал Гордон. Он включил магнитофон, еще не войдя в кабинет, зная, что больше часа не проговорит, а его крошка мог тянуть ленту два часа.

Говорить он начал осторожно, сказав, что газеты и комиссия по расследованию причин гибели «боинга» не ведают усталости и их интерес не притупился.

Неожиданно человек, которого всегда боялся Кэлвин, разоткровенничался, наговорил столько, что за глаза хватило бы лет на двести тюрьмы. Гордон даже изумился: такая неосторожность! Или ему наконец повезло? Впервые за долгие годы… Он взмок, на минуту подумав, что магнитофон не сработает, второй раз такая удача не свалится. Он, видно, чем-то выдал свое волнение: ортопедические ботинки скользнули под кресло, глаза их владельца, мгновенно умолкшего, расширяясь, вперились, в Гордона Кэлвина.

Молчание длилось недолго. Кэлвин боялся за сердце, он накачал себя до предела, раскалил добела и сейчас – говорят, есть люди с таким слухом – дрожал, представив, что в тишине его собеседнику удастся услышать работу моторчика.

Пронесло!

Проговорили около часа. Кэлвин ушел успокоенным: все получилось, теперь его никто не остановит.

Он мчался домой, проскочив два красных светофора, взлетел на свой этаж, забыв воспользоваться лифтом, пот катился градом, когда он ввалился в квартиру и толкнул двустворчатую дверь в гостиную так сильно, что застекление одной из створок жалобно пискнуло и черная трещина зазмеилась сверху донизу; Кэлвин подключил магнитофон к усилителю и нажал воспроизведение…

Отличная машина! Вот его шаги, он входит, едва слышный скрип двери и сразу приветствие – постылый голос; вот пепельницу передвигают к краю стола; обмен ничего не значащими фразами – идеальная слышимость. Вот про газеты и комиссию. Кэлвин сорвал плащ и швырнул на пол – сейчас начнется, после слов: «Вы слишком изводите себя!»

Но что это?! Шорох, назойливый и ровный, щелчок, потрескивание, чуть усиливающееся, чуть стихающее… Что это?

Гордон не подозревал, что, когда магнитофон включен на запись, работает генератор записи, и это все равно что включен микропередатчик. Как только он переступил порог кабинета человека, которого всегда боялся, люди того уже знали, что Кэлвин пришел с магнитофоном.

Кэлвин перематывал пленку назад, ничего не понимая: отлично записаны шаги, проклятая пепельница до одури елозит по столу, слышно все! Он изучил запись до мелочей, посекундно, обнаружив ранее не услышанные звуки: вот плюнула пламенем зажигалка, вот сдавленный хрип прочищаемого горла, снова слова про газеты и комиссию, которая заполучила черный ящик с «боинга», рухнувшего у берегов Ирландии, и… неожиданно обрыв, похоже, слушаешь тишину, пустоту.

Гордон не знал, что работа его магнитофона была зафиксирована сразу же, как только он его включил, и запись – все то, о чем так неосторожно говорил человек, которого он всегда боялся, – стерта. Он не подозревал о такой возможности, не знал аппаратуры и технических ухищрений, не понимал, что произошло, но сразу догадался: погиб!

Кэлвин истерично задвинул три стальных засова на входной двери и, вернувшись в комнату, достал пистолет, зная наверняка, что не сумеет воспользоваться им; он приставил ствол к виску и увидел в зеркале, как светлые волосы облепили вороненую сталь. Гордон швырнул пистолет на диван и разрыдался.

В этот вечер он не считал проносящиеся в ночи автомобили, а ждал, когда к нему наведаются, ждал так упорно, так изводя себя, что к полуночи стал молить Бога, чтобы пришли поскорее.

…Все в жизни Гордона изменилось с появлением Мэрион Пуш. Он – взрослый мужчина – совершенно потерял голову; когда они виделись – опыт, хватка, умение не доверять и не восторгаться отлетали; он терялся, как мальчик, поражался: глупа! И тем более удивительно, что он цепенеет, когда ее пухлые губы шевелятся в ленивой улыбке, обещающей ласку и негу. Из-за Мэрион Кэлвин ушел от семьи, из-за Мэрион его финансовые дела пошатнулись, из-за Мэрион он пошел на риск: согласился принять помощь того, в ортопедических ботинках, и дал затянуть себе петлю на шее.

Юное создание, не скрывая, пировало победу над взрослым мужчиной, позже чутье подсказало Мэрион, что толика великодушия лишь укрепит ее позиции, и она, поступившись обычным безразличием, заводившим Кэлвина с пол-оборота, стала время от времени выказывать своему избраннику по виду искреннюю признательность.

Когда денежные дела Кэлвина пошли на лад, Мэрион стала мягче и податливее, уделяла ему много времени, похоже, если не полюбила, то привязалась; Гордон надеялся, что привязанность неизбежно перерастет в любовь, о большем в жизни он и мечтать не смел. И сейчас он решил действовать всего лишь оттого, что внешняя сила, грубая и жестокая, грозила отнять у него Мэрион.

Ночь тянулась бесконечно долго и нехотя уступила место неверному свету утра. Кэлвин не сомкнул глаз, красные веки слезились, он брился, стараясь растянуть процедуру, чтобы не встать вновь перед необходимостью действовать.

После телепрограммы «Ваш аквариум» Гордон решил записать видеокассету с признанием – рассказать о своем участии и роли других в подготовке гибели «боинга» у берегов Ирландии. Он переоделся в свежую рубаху, повязал неброский галстук и, к собственному удивлению, не волнуясь, выложил и записал все, что хотел.

Мэрион позвонила сама, и он расценил это как добрый знак. Он попросил о небольшом одолжении. О чем именно? Пустяк! Заедет – узнает. Мэрион жила с родителями, и Гордон не настаивал, чтобы она переехала к нему, цепляясь за образ приличной девушки, которой небезразлично, что о ней скажут и подумают отец и мать.

Мэрион приехала быстро – в субботу она принадлежала себе, Гордон встретил ее внизу и передал видеокассету. Он надеялся, что в лицо девушку никто не знает: мало ли кто выходит из подъезда многоквартирного дома? Кэлвин испытывал угрызения совести, думая, что подвергает Мэрион опасности, но сам успокаивал себя, что ей ничто не грозит; он полагал, что его личная жизнь никого не интересует, а его обычная осторожность в контактах гарантирует скрытность его интимного бытия. Мэрион сунула кассету в сумку, привстала на цыпочки и поцеловала Кэлвина: она преисполнилась важности выполняемого поручения, обычная дурашливость уступила место подтянутости.

Обычно Гордон не провожал Мэрион дальше дверей подъезда, где она бросала «миникупер»: сегодня девушка сказала, что припарковала машину на площадке у отеля. Мэрион шла не спеша, и Кэлвин любовался ее фигуркой, он даже приоткрыл дверь и невольно сделал несколько шагов вслед, его обдало горячей волной обожания и страха: что же он наделал? Вдруг с ней что-нибудь случится? Кэлвин, не понимая, что с ним происходит, бросился вслед, замер и… нет! Невозможно! Это видит не он! И впереди не Мэрион!

В конце квартала пласталась машина – не ее «миникупер», а другая, и Мэрион юркнула в нее. Гордон видел, как Мэрион скрылась в машине, которая принадлежала одному из людей человека, которого всегда боялся Кэлвин. Значит, она и приехала на этой машине, они знали ее, а она знала их и давно?

Кэлвин вернулся домой и на полную мощность запустил концерт Баха. Лавина звуков придавила; он молил Бога, чтобы сойти с ума, утратить возможность отличать следствия от причин, не понимать мотивов чужого поведения, не понимать вообще ничего, погрузиться в вязкое бессознательное марево, в котором всю жизнь плавают сумасшедшие.

Днем позвонил скрипучий голос, осведомился, как дела, и высказал предположение, что вчерашний разговор прошел не без пользы. В конце Гордону сказали: «Все глупости, которые вы могли сделать, вы сделали».

После такого признания Гордону Кэлвину оставалось лишь одно – ждать.

Прошло полгода, и сейчас Брюс Сарджент, развалясь в удобном кресле посреди травяного поля гольф-клуба, провожал глазами фигуру Кэлвина, чуть грузную, передвигающуюся и ловко, и вразвалку.

Сарджент упрекнул себя, что дал Гордону слишком оторваться от себя, разделяющее их расстояние сразу не покроешь. Брюс нехотя поднялся и неспешно направился за Кэлвином. Ускорил шаг: ему показалось, что Кэлвин припустил, словно пользуясь тем, что Сарджент безмятежно греется на солнце.

И вдруг Гордон побежал! Вот и угол клубного здания… Его бег бросил Брюса в жар – он тоже побежал, и сразу словно цепкие пальцы сжали глотку и перекрыли дыхание.

Кэлвин резко обернулся. Сардженту показалось – слишком велико расстояние! – что губы безумца сложились в «прощай» и он скрылся за углом здания.

Сарджент бежал что было мочи, почти не дыша. Его отделяли от угла здания всего две-три секунды бега, когда прогремел выстрел.

Брюс замер, будто пуля поразила его, дыхание перехватило намертво, он вцепился в шею, пытаясь захватить хоть глоток воздуха, перед глазами поплыли красные и оранжевые круги…

Спешить не имело смысла. Брюс выровнял дыхание и обогнул угол здания: первое, что он увидел, – открытый багажник автомобиля.

Подобрав к животу ноги, лицом в пыли лежал Гордон Кэлвин, рядом – винтовка, та самая, выбранная в оружейной лавке в присутствии Сарджента. Скорее всего, Кэлвин выстрелил себе в рот; Брюс немало повидал за годы работы в полиции, но привыкнуть так и не сумел; он отвернулся и сделал глубокий вдох, чтобы подавить рвотные позывы.

Люди с носилками бежали слишком медленно от флигеля, примыкающего к клубному зданию; нелепо размахивал руками высокий человек в панаме, бледнели лица игроков, медленно приближавшихся со всех сторон и напоминавших безвкусно раскрашенные куклы в руках неумелого кукловода.

Над телом Кэлвина склонились люди. Сарджент знал: напрасно, после такого выстрела выжить невозможно. Он подошел поближе: винтовка лежала как раз там и так, как если бы Гордон сам помог себе решить свои проблемы; когда Брюс только обогнул угол клубного здания, он успел заметить: рядом никого, густые кусты близко подступали к «остину» Кэлвина, и все, что произошло, случилось без участия посторонних.

Безумец добился своего!

Полиция прибыла быстро, во главе с самим Макги; капитан безмолвно ткнул ладонь Сардженту и кивнул.

Все делали сноровисто и толково. Макги сказал, что присутствие Сарджента удачно: не возникнет кривотолков, очевидное самоубийство. Брюс старался не замечать, как ворочают тело Кэлвина, как его светлые волосы полощутся в пыли, а на брюки налипает кровь пополам с грязью.

Мелькали рулетки; эксперт с мышиной мордочкой крутился вокруг машины Кэлвина и время от времени исподлобья посматривал на Сарджента.

«Все, как и раньше», – думал Брюс и старался запомнить подробности: кто как стоял и что делал – лишь бы отогнать дурные мысли: снова без средств к существованию и не выполнил контракт с Бейкером. Теперь неустойка по соглашению и долги, которые неосторожно наделал Сарджент, ставили его в безвыходное положение.