Текст книги "Ветер в ничто (Стихотворения)"

Автор книги: Василий Пригодич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Распни Христа и счастлив будь, безбожник. Поэт, заткни гугнявых губ сортир. Зарежь в себе художника, художник, Перекрестись и важно выйди в мир.

Теург, переболей шизофренией, Зиждительным горением творца... Взлети над мглисто-пепельной Россией И мудро жди амнистии конца.

8 ноября 1977 года

X.

Друзьям

Оплеван я и завербован Тоской, раскаяньем, стыдом. Мой путь давно предзнаменован На выбор: кладбище? Дурдом?

Я жить устал. Сладчайший Боже, В свои нескучные сады Возьми меня, пусть я ничтожен, Но знал фонемные лады.

Смерть-избавительница, ныне Приди... сочтемся за труды. Я, словно туарег в пустыне, Хочу испить твоей воды.

Мне ничего уже не надо. Я понял все и испытал. Моя посмертная награда Мной недописанный хорал.

Я – полутруп живой и тленный. Рассейся, Майи пелена. Потустороннею вселенной Моя душа полонена.

Моя затейливая совесть Фальшивит звонким бубенцом. Жизнь – утомительная повесть, К тому ж с разгаданным концом.

Прощайте, господа и дамы! Счастливо бегать по Руси! Исчерпана земная драма, А эпилог – на небеси.

Рифмованным чревовещаньем Гневлю я Господа, дурак. Храни, Христос, по завещанью Жену и всех моих собак.

28 сентября 1980 года

XI.

Д.

Не обижаясь на смешки Друзей, родителей, знакомых, Я собирал свои стишки, Как новобранцев военкомы.

Угрюмой ватничной гурьбой, Дыша портвейным перегаром, Они бредут, как на убой, По петербургским тротуарам.

Несут заплечные мешки, Где спички, мыло, поллитровка, Мои нелепые стишки, Обкарнанные под нулевку.

Тот кривоног, тот лопоух Кретины с блоковской ухмылкой Сыны мои... У крайних двух Шестнадцать глаз и семь затылков.

Ваш бестолковый командир Вас не расставил по ранжиру, Стащил и заложил в трактир Обувку, каски и мундиры.

Клоповоняющая рать Приказу моему послушна Идет Россию воевать Грязна, больна и безоружна.

18 апреля 1979 года

XII.

Вен. Ероф.

Что есть поэзии сакральное зерно Российской, перемазавшейся, странной... Поэты водку пьют, а не Перно, Портвейн, дешевый вермут, не Чинзано.

Куда им до германских метафизик, Французских шуток, аглицких затей. От века русский сочинитель – шизик, Крамольник, шут, опасный прохиндей.

Когда писака огненную воду Привычным жестом заливает в пасть, Какую ощущает он свободу, Неправедно божественную власть!

Взрываются кометные химеры, Огонь бесовский, серный камнепад... Никео-сталинградский символ веры: "Кубанская". "Колхети". "Айгешат".

Святая Русь, похмельная держава, Уснувшая в придурочных сынах, Твоя неукоснительная слава Не оскудеет в диких временах.

28 марта 1979 года

XIII.

О. и В. П.

Короновался свежий русский Дарий Тиарой беззакония и зла... Простреленная печень Государя Истлела в трупном пламени дотла.

Корвет державы наклонился жутко. Повеял вольнодумства сладкий бриз... И в нерасстрельное подполье промежутка Мы высунулись мордочками крыс.

Срамно ложатся на бумагу строфы. Господень серп преуготован жать. И бешеной вселенской катастрофы Нам не дано, как Делии, бежать.

Повремени, Отец, пусть наши внуки Не узрят твой топор и Страшный Суд, Отбросив азбуку глухой земной науки, К твоим стопам пречистым припадут.

И пусть во мгле родного бездорожья Меж виселиц, бараков и ракит Их осенит надеждой Матерь Божья, Заплачет, задохнется и... простит.

Идем к Тебе, Христос, в крови и гное, В хитросплетеньях дьявольских тенет... И пусть на нашем вещем перегное Растет иная поросль и цветет.

15 февраля 1989 года

XIV

Ей.

Читал "Деревню"... Жил в деревне. Чернику ел. Грибы искал. И чайке – выспренной царевне Носил огрызки на канал.

Мои смешные пустолайки Смущали тявканьем быков. Я, уподобившись всезнайке, Усердно слушал мужиков.

Заря над озером косила Серпом лучей тугой камыш... Какая яростная сила. Какая сладостная тишь.

Луна чадила над болотом. Звезда ныряла, как бобер. А за оконным переплетом Неслышно ткался трав ковер.

В лугах возились перепелки. Грыз дом вульгарный таракан. Нагие девственные елки Укутывал фатой туман.

Русалки плакали и пели. Лешак валежником хрустел. На мшисто-глинистой постели Сверкала нежить слизью тел.

Немой придурок Пашка Дунин Мне самовар разжечь помог. Как с родиной Ивашка Бунин, Я вел с ним странный диалог.

Попробуй Пашке поперечь я, Господь на суд и скор, и лих. В дырявой сетке просторечья Тяжелым сигом бьется стих.

Плач похоронный над крестьянством Стрелой татарскою в боку... С невыразимым окаянством Я нижу рифмы на строку.

9 августа 1981 года

XV.

Ей.

Поет военная труба С латинским мерным напряженьем... Не по закону, по рожденью Я – сын, отец и брат раба.

Завербовавшись в солдатню За горсть истершихся монеток, Как несмышленыш-малолеток, Сто раз, смеясь, реву на дню.

Мой путь осознанно неплох... В злодейских поисках покоя Пою, опершись на древко я, Как бравый эллин Архилох.

Меня сжевала без слюны Разноязыкая фаланга... Но не хочу, чтобы до Ганга Дошли имперские слоны.

Бежать бы марсовых забав, Форель ловить на Тразимене... По обвинению в измене Боюсь лишиться рабьих прав.

И Лесбия не верещит То яростно, то усмиренно... Приветствуя центуриона, Стучу мечом в свой медный щит.

9 марта 1982 года

XVI.

Н. С.

Кинжала трупную победность Вновь восславляет исламит. Армения, Мадонна Бедность, Твоя лампадка чуть дымит.

О, Господи, Тебе укоры: Почто ты на своих рабов, На внуков Гайка, двинул горы, Похоронив тех без гробов?

Почто Армению без срока Терзаешь тяжко и когтишь?.. Склонись, зеленый стяг пророка, Покрыв кладбищенскую тишь...

Христос – армян оплот и твердость Маштоц к стопам Твоим приник... Армяне, стержень ваш и гордость Крест досточтимой Шушаник.

Отец, я буду пререкаться: Пока достанет жалких сил... Неужто вещий Нарекаци Тебя в слезах не умолил

Не отверзать ворота ада... Державу храмов и полей Сберечь... Армении лампада Чадит: в ней кровь, а не елей.

Армяне! Грозные хачкары Не отразили бесов рать. Под ятаганом Божьей кары Вам не учиться умирать.

...Зима. Покойницкая бледность Гор исполинских и равнин... Армения, Мадонна Бедность, С Тобой я – в Духе – армянин.

12 декабря 1988 года

XVII.

М. Л.

Одарен чужой судьбой немало Выспренной гортанностью стиха, Ну-с, я уродился шестипалым, Спрячу руки в рыбии меха.

В косности приличного уродства Пакостил, любил да водку пил. Забубенной сладостью юродства Жизнь свою я , чай, пересластил.

Холодно, душа болит, и черти Водят туповатый карандаш. Только ты одна меня от смерти И спасешь, и Господу предашь.

Пусть я кособокая химера, Вылепленная Бог весть из чего. Радостна пленительная вера В Господа и воинство Его.

Пахнет подозрительно паленым. Век перевалил кровораздел. По каким кармическим законам Шкуру человека я надел.

Крикну гладкошерстным чистоплюям, Птицам, насекомым и скотам: Я, как ухмыляющийся Клюев, Чувствую родство свое к котам.

А шестой мой палец бестелесный, Нужный, как стихам упругий метр, Даден, чтобы было мне известно: Где, какой, откуда дует ветр.

Дабы я, как спорттурист бывалый, Послюнив, высовывал бы перст... Ну-с, я уродился шестипалым, Чую ветер, Господи, норд-вест.

25 января 1976 года

XVIII.

Г. Б.

Со страстью пьяницы в запое, Пьянеющего от воды, Я, как Дюпен Эдгара Поэ, Усердно тасовал ходы.

Приди на помощь мне, удача, Скандальный пересвист молвы. Удар. Противника подача. Он в нападении, увы.

Летит волан подобно пуле. Ракетку сжав, я весь в игре. Я дурака валял в июле И мало думал в сентябре.

Ревут трибуны. В мертвой зоне Идет игра, под дых, под вздох. Оказывается, в обороне И я, по-своему, не плох.

Неправеднейшему судейству, Обманным пассам и финтам Я возражаю лицедейством И лишних пол-очка не дам.

Ах ты, проказливая сука, Как метко лупишь по углам... Ну что же, будет мне наука Бежать спортивно-нервных драм.

Подобно банковскому счету Растут очки то вверх, то вниз. Идет игра не по расчету: Здесь жизнь и свет главнейший приз.

Пока что я в полуфинале, Удачлив в общем до поры... Пока меня не наказали Мне нужно выйти из игры.

23 сентября 1980 года

XIX.

Коту Дисе

Хвостатый брат, кошачий гений, Магистр непознанных наук, Адепт пленительнейшей лени, Мой ангелоподобный друг, К тебе мой стих неоперенный Взлетит надломленной стрелой, Двойник, судьбой пресуществленный, Ты важно шествуешь за мной По хлипким планкам огражденья, Что отсекают полигон Души, где в огненном сраженье Христос и бесов легион. Ты – Лар несбывшегося дома, Ты – бог предавшего жреца, Ты – плоть астрального фантома, Сын блудный блудного отца. Тебя ласкаю суеверно, Боясь расстаться снова, впрок. Ты – воплощенное инферно, Мурлыкающий сыто рок. Четырехлапый Гаутама, Побудь со мной, не уходи... Сверхчеловеческая драма Не разорвет твоей груди. Ведь в зыбком сне перерожденья Ты станешь мной, а я – тобой, Тогда с животным наслажденьем Меня потрогаешь рукой... Потрись еще щекою лысой Об мой заношенный бушлат, Пока меня, как злую крысу, Не стащит черт за шкирку в ад.

6 ноября 1978 года

XX.

Гар. М.

Спешу в деревню, как семиты в Мекку. Мой дом стоит на силурийском дне. Ведь надобно когда-то человеку С душой своей побыть наедине...

Мне тридцать три. Сопилку скомороха Стащил на торг, за тугрик заложил. Курносая похмельная эпоха Развешивает макраме гниющих жил.

Друзья мои на дыбе и в успехе Невнятно тягомотину несут. Вострю перо и штопаю доспехи, Ведь скоро выходить на Божий суд.

Мне некий первозванный соплеменник На поединке кишки пустит вон... Пора вам знать, что я не современник, А соучастник, гад и пустозвон.

Стихов моих невкусные купаты (Что шпиговал и жарил тупо сам) Сиятельнейшие куропалаты Швырнут брегливо туголапым псам.

1 октября 1981 года

XXI.

Д. Л.

Жизнь – крушенье. Песнь – свершенье. Медитации ЗК. Поварское потрошенье Внутренностей языка.

Сила. Слабость. Напряженье. То в поту, а то – продрог. Обморочное круженье Юрких рифм и скользких строк.

Философский склад и звучность Хлещут пеной из мехов... Неуемная сургучность Пожирателей стихов.

Нет, брательник и подельник, Коль писать – так наповал Про того, кто в понедельник Бога с чертом срифмовал.

Не забава, не игрушка Вирши... Круче наркоты, Раз за эти безделушки Возят аж до Воркуты.

Беспечален и беспечен Что ни взлет, то пируэт В свою жареную печень Вилкой тыкает поэт.

Из простреленных воскрылий Каплет кровь и лезет пух... И в венок загробных лилий Приплетается лопух.

27 апреля 1983 года

XXII.

N N.

Поэзия – глупая драка Меж тьмой, волхвованьем, бедой. Поэт умирает от рака, Обрюзгший и немолодой.

Щелкунчик, трескучие фразы Не сможешь дотла расколоть. Разлапистые метастазы Разъели трухлявую плоть.

Запроданное бормотанье Слюнявого рта и пера Не скрасит, увы, ожиданья Спасительного топора.

Завистлив ты был и портачлив, Неряшлив, похабен и лжив. Однако ж сметлив и удачлив По части различных нажив.

Отменная штука капуста В любой из возможных валют. Что ж так тебе горько и пусто, Что ж так ты кромешен и лют.

И верные други, на дроги Прилежно твой гроб возложив, Не скажут, что в Господе Боге Ты вечно покоен и жив.

Бесспорным и щедрым талантом Некролог тебя обзовет. А скольким Барковым и Дантам Успел надломить ты хребет.

Ты станешь – воздастся сторицей Тебе до скончанья веков Чтецом в преисподней столице Тобой смастеренных стихов.

17 сентября 1980 года

91.

Ст. Коб.

Я довел себя до точки... Пепел серный, дым и чад. Огненные молоточки В голове моей стучат.

Окрылен, смешон, ничтожен На линованных листах Я пою одно и то же В утомительных стихах.

Ангелочки, тихо рея, Снегом кроют огород. Под настырный лязг хорея Водят рифмы хоровод.

Взявшись за цевье двустволки, Подзываю свистом сон. За каналом воют волки Вразнобой и в унисон.

Сатанинское уменье Рифмовать житейский сор Будит страх, недоуменье, Омерзенье и позор.

Но истершийся до ниток, Как помойное тряпье, Оголтелый недобиток Все вострит перо-копье.

Не умывшись, спозаранку (Что сегодня, что вчера) Протыкаю в небе ранку Грязным кончиком пера.

Не заплачу и не охну, Не приму ничей совет. Поболею, да издохну... Чую, чаю вечный свет.

Костоломная эпоха Воровски из-за угла Идиота-диадоха Приласкала, как смогла.

Пусть зудит утробный зуммер, Что порвалась жизни нить. Я пока еще не умер! Рано жабу хоронить!

От несносной заморочки (Утомлен я, нездоров) Исцелят пилюли-строчки Без рецептов докторов.

Побарахтаюсь... а надо ль? Хлопну дверью... что взамен? Как в лесном овраге падаль, Я валяюсь, супермен.

Обезумевший и жуткий, Выползаю из гнезда. Тучи. Снег... Но в промежутке Вифлеемская звезда.

25 ноября 1983 года

92.

Пленка Волги. Ощипанный бор. Лакированный теплоход. Чебоксары. Введенский собор. Дурно кормленный тихий народ. Пиджаки, шушуны и платки. Джинсы здесь у людей не в чести. Под иконой с лампадкой – лотки Для даров: ведь сюда принести Может каждый, что может, и тут Хлеб и яблоки, сахар и лук. Денег Богу совсем не кладут. Он – не мытарь – защитник и друг. Чуваши по-славянски поют, Вряд ли вдумываясь в смысл слов. Стародавний церковный уют. Обездоленных отчий кров. Заскочил я в собор, турист, На каких-нибудь десять минут. Богородицын взор лучист. Фрески черные: Страшный Суд. Странный день. Четверток. Первый Спас. Иисус со взглядом судьи... Что ж Ты, Господи, их не спас, Это – братья и сестры Твои. Иисусе, во славу Твою Они бьются башкой об пол. После смерти Ты им в раю Предоставишь жилплощадь и стол... Велелепен посмертный венец Бессловесной земной туги. Умоляю Тебя, Отец, В жизни этой им помоги... Хора жалоба не слышна. Взял юродивый свой костыль. Как Россия моя страшна. Человечий серый ковыль.

17 августа 1980 года

93.

Зачем, естествоиспытатель, Ты мнишь, что с Господом – ничья... Просеиваешь, как старатель, Песок научного ручья. Знай, филозоф и математик, Ботаник, химик и теург, Что оловянный ты солдатик, Который вынул Демиург Кипящей лужицей металла Их чрева матери твоей И бросил остывать в Валгаллу Шизофренических идей... Бунтующая протоплазма В сыром галактики углу, Не тщись в словесные миазмы Облечь на Господа хулу. Экстраполируй, неумеха, Естественно-научно смерть. Узришь: от дьявольского смеха На части разлетится твердь. Несчастный раб гниющей плоти, Природы каверзный отброс, Поймешь: надежда лишь в оплоте, А имя оному – Христос. Науки капища служитель, Улитка дерзкая и царь... Ведь всепрощающ Вседержитель, А ты – обоженная тварь... Склони жиреющую выю Пред животрепетным крестом, Услышишь: ангелы живые Играют в салочки с Христом.

16 сентября 1979 года

94.

Внукам

Я торчу в избе-пенале, Как чернильный карандаш... Воют волки на канале, Полоумный раскардаш.

В пасть кладу печи-толстухе Скользкие охапки дров. Ночью демоны и духи Навещают утлый кров.

Сквозь немытые окошки Вижу дождь и снегопад. Псы блошистые и кошки Колготятся невпопад.

В атмосферной мешанине: То тепло, то снег и лед. Я строчу на пишмашине Дни и ночи напролет.

С жирной важностью гусыни, С обреченностью ножу Тупо думаю о сыне И молитвы возношу.

Дай, Господь, ему стократно То, что Ты не додал мне... Не пойми меня превратно, Я – как бритва – на ремне.

Боже, не бывать мне Крезом, Императором в строю... Пусть мой мальчик хлеборезом Будет в зоне и в раю.

Господи, не будь педантом, Перст простри на молодца, Одари его талантом, Как беспутного отца.

Отче, юноша сгодится, Переборет немоту, Дай ему Твоей водицы Налакаться, как коту.

Опьяни безумным хмелем, Дай избранничества знак... Мы с дитятей перемелем Терпкий Твой и горький злак.

Дай ему любви, покоя... Длани, душу, как врачу... И за это я такое Про Тебя наворочу,

Что слетят ворота ада С густо смазанных петель... Больше ничего не надо. Утро. Обморок. Метель.

13 ноября 1988 года

95.

Д. Л.

Десять лет – ресниц смеженье Шивы. Прежнее – как вишня в сентябре. Десять лет – беззубый и плешивый Я бренчу уныло на домбре Стихотворства, буйства, окаянства. Милая – в рыданьях и в соплях... С тобой в юдоли постоянства, Как с коханой пани юркий лях. Жизнь – такая пакостная штука (Головопроломен пируэт), Но непоправимого кунштюка Все еще не вытворил поэт. Ктесифон – священный город Кеев. Глух свинец начитанных страниц. В государстве пьяниц и лакеев Стерегут засовы у границ. Споловинив жизнь, ушел из мира, Толком ничего не возлюбя. Кособоко сотворил кумира: Праведную, мутную – тебя... Протяни ладонь – булыжник брошу, Вытру слезы, опахну крылом. Улыбнись щербатому Гаврошу. Марш вперед – не думай о былом.

23 декабря 1982 года

96.

Боль становится терпимой. Мозг из глаза не пролей. Тяжко женщине любимой Притворяться Лорелей.

Раздосадован навеки, Жабой плюхнувшись в кювет, Не могу размежить веки, Посмотреть на белый свет.

С хамской спесью Чингизида Глотку рифмами деру... В ветхой мантии Изиды Я проделаю дыру.

Что молчанка, что волчанка Коль такая полоса: Пропадай, моя тачанка, Все четыре колеса.

13 февраля 1983 года

97.

Л. Щ.

С годами прошлое видней, Отчетливей и откровенней. Пишу. Струится рой теней. Витает череда мгновений.

Брутальный привкус новизны Набил оскомину до рвоты. Боюсь полярной белизны Новооткрытого блокнота.

Мои умершие дружки, Мои угасшие подружки... Червонцев звонкие кружки, Обмененные на полушки.

И в чьей-то памяти и я Шутом остался, пьяной рожей, Хоть посвист инобытия Не слухом чуял я, но кожей.

Сомнительный христианин, Обрюзгший юноша конторский, Я обречен катить один Сизифов камень бутафорский.

Филосемит и мизантроп С прилипшей к мясу грязной маской, Рукой ощупываю гроб, Повапленный дешевой краской.

22 августа 1982 года

98.

Построили зеки Роскошный канал Плывут человеки Плюют на причал...

Недетские игры На ужин – икра Над пристанью Кимры Гудит мошкара

На сваи причала На солнце и дождь Глядит с пьедестала Насупленный вождь

Понижены цены Повышен удой Разрушена церковь И смыта водой

Избушки косые Некормленный скот Мальчишки босые Любезный народ

Не суйся к ним Запад Гнилое нутро Не лучше ли лапать Софию Бардо

Мусью диссиденты Скажи пуркуа Сосут экскременты Твои – буржуа

Хоть брюхом не слабы Да дело их швах Спросили б у бабы О ейных правах

А что им ответит... Сказать не берусь! Одна на планете Надменная Русь

9 августа 1974 года

99.

Витальной нити остов тонок Локтем заденешь и – убит. Я не подарок, не подонок Я – гуру – не бандит – пандит.

Я болен пакостною хворью: В болячках мозг, душа смердит. Как Кот бреду по Лукоморью Меж раком съеденных ракит.

Я сдох душой, но тело живо Очаровательный кадавр Людей прельщаю, жду наживы Наук оккультных бакалавр.

Штиблеты, брюки и подтяжки, Надменный взор, пристойный вид. На фотокарточке Смертяшкин С супругой суженой сидит.

Она прелестные рацеи Ему о благостном поет И в Императорском лицее Достойно курс преподает...

Пора сдыхать, да нет силенок. Копейка брошена на кон. Помог бы мне какой бесенок Перескочить сей Рубикон.

Господь, прими в дыму, в кровище, В блевоте, кале и моче... И пропуском в свое жилище Дай целованье на мече.

18 марта 1984 года

100.

Вздорной мамкой онемечен, Пьяно горд, хорош собой, Благодетельно отмечен Был я скаредной судьбой.

Ловко складывал эклоги, Рвал подметки, клал в суму.., Перышком, как бисер, слоги Собирая на тесьму.

Словно радиоприемник Выборматывал я стих, Добродетельный наемник, Воровавший у других.

А потом кнутом и палкой Как коню британский грум Муза – дряблая весталка Мне вколачивала ум.

И с тех пор пою по нотам Не заемным, а своим... Тихим счастьем идиота И виденьями томим.

Горьким даром измочален Ни навара, ни двора Стал я, робок и печален, Опасаться топора.

Коль придется лечь на плаху И уйти в крови во тьму... Лишь тогда стихов рубаху Вместе с кожей я сниму.

26 мая 1982 года

А. Ос., Д. Ющ.

Мое ничтожество-высочество, Усевшись гузном на диван, Подумало, что дар пророчества Не спрячешь – кукишем в карман.

Оно болезнью венерической Разъест и душу, и костяк, Поманит властью химерической Ценой в горячку, в дым, в пустяк.

Оно сродни падучей с корчами Поэт, как Соломон, не лжив... Вы что такие хари скорчили Се аксиома: Сталин жив

И будет жить... У бесов с магами Непрекращающийся секс, Что слаще войн и игр с бумагами. Абракадабра. Бре-ке-кекс.

Люблю я Господа с лампасами. Приму достойно смертный час. Простив убийства с прибамбасами, Бог ждет нас, думая о нас...

...Люблю, жалея, человечество. Глотаю правды мумие. Мое единое отечество Поэзия... Я враг ее.

26 июля 1997 года

ПРИЛОЖЕНИЕ I.

ВИКТОР КРИВУЛИН

МАСКА И ЛИЦО Классическое наследие в современной артикуляции

Советская критика более всего преуспела на поприще раскрытия литературных псевдонимов. Она вполне усвоила полицейские навыки, позволяющие, орудуя в веселящейся толпе, ловко и безнаказанно срывать все и всяческие маски, хотя не всегда под масками оказывались искомые лица. Балаганное же оживление на маскараде словесности всякий раз после таких вторжений стихало, возникала заминка, паспортные данные угрюмо торжествовали над игрой воображения. К псевдонимам прибегали все реже и реже, их предпочитали выбирать лишь для маскировки – в армейско-разведывательном, а не в театрально-площадном смысле. А между тем псевдоним как словесная маска остается частью великой ярмарочно-карнавальной культуры. Маски на Руси издревле именовали "личинами", их вырезали из картона в ожидании рождественских колядований, пестро раскрашивали и запирали в чулан до наступления Святок, до времени, когда личина ненадолго становится реальнее лица. Еще недавно мне бы в голову не пришло раскрывать псевдоним "Василий Пригодич", под которым издана небольшая книжка стихов с названием, игриво указывающим на маскарадное происхождение авторского имени: "Картонные личины". Но что-то в самом воздухе времени обнаруживается картонное, нереальное, карнавально-кровавое, этакий праздник навыворот, не дозволяющий человеку, у которого развито чувство стыда, появляться на людях в костюме оскорбленного Арбенина. Когда какой-нибудь Лукьянов мог позволить себе явиться перед читающей публикой под личиной элегического Осенева и, лишь потеряв пост парламентского дирижера, как бы ненароком выглянуть поверх опереточной вуалетки, следует ли вообще относиться всерьез к игре с именами. Думаю, следует, потому что Василий Пригодич – это псевдоним, возникший в ином понятийном и нравственном климате. Он принадлежит С.С.Гречишкину, ведущему специалисту по литературе русского "серебряного века", весьма уважаемому в филологических кругах, члену Союза писателей Санкт-Петербурга. Именно сфера профессиональных интересов определила для него выбор поэтического псевдонима, а не какие-либо иные соображения, поскольку как раз в начале нашего века маска осознается как ключевая стилистическая категория – и вольная игра с авторскими именами приобретает эстетическое по преимуществу измерение. У декадентов литературные маски начинают срастаться с лицами. Если в прошлом веке критик Н.Добролюбов ничтоже сумняшеся прячется в своих поэтических опусах под пародийными вымышленными именами, меняя их, как шейные платки, купленные в галантерейной лавке, то поэт Ник.Т.О., выпустивший в 1904 г. сборник "Тихие песни", не столько скрывается под псевдонимом, сколько дает шанс проницательному читателю (в античернышевском смысле) узнать по псевдониму род занятий анонимного автора: вы помните, конечно, что под именем Никто хитроумный Одиссей представился Полифему. А ежели это имя нарисовать как небрежно-торопливую роспись должностного лица на поздравительном листе начальству или в ведомости, или в кондуите нерадивого гимназиста, то мы узнаем учителя-античника, озабоченного не герметическим сохранением анонимности, но, напротив, проблемой внутреннего понимания. Речь идет об Иннокентии Анненском, чье культурное влияние ощутимо до сих пор. Поэтические имена в XX веке значимы как никогда прежде, ибо выступают в роли концептуального ключа к той или иной авторской системе, и их побочные, предметные лексические значения активизируются необыкновенно, как если бы они оказались включенными в напряженный поэтический контекст. Символиста Бориса Бугаева быть не могло – вместо него явился Андрей Белый со своей пародийной тенью – Сашей Черным. Любопытно, что фамилия "Бугаев", подобно замаскированному подковообразному магниту, охватывает временные полюса русского авангарда: предавангард связан с именем Белого, тогда как постмодернизм нашел своего, современного нам Бугаева (Сергея), известного публике под кличкой "Африка". Сейчас культура начала века реанимируется, воскресает "почерному", и только подлинное, глубинное понимание происходивших в ней процессов поможет нам обрести самих себя, не повторить дедовских ошибок, приведших известно к каким последствиям. Вот тут-то и может пригодиться богатейший профессиональный опыт Василия Пригодича опыт интенсивного осмысления "серебряного века", уроки тех непрестанных и полупотаенных штудий, которые велись два десятилетия, вопреки идеологическим запретам и фобиям застойного времени. Этот опыт мог так никогда и не выразиться в художественных формах, если бы не произошло радикального слома всей нашей прежней системы ценностей. Пришло кризисное время, и аналитический холодок исследователя сменился поэтическим жаром. Обычно бывает наоборот, но мы живем в перевернутом мире. Явление прекрасного, тонкого и, может быть, поэтому не замеченного критикой поэта – лишнее доказательство тому. Впрочем, стихи Василия Пригодича публикуются не впервые. Это имя появилось в 1982 году на страницах эмигрантского журнала "Грани" (№ 126), где были напечатаны 9 стихотворений из книги "Картонные личины", причем ни один из девяти текстов не вошел в советское издание. То были другие стихи, да и автор словно бы другой человек – избравший псевдоним, скорее в конспиративных, нежели в эстетических целях.

"Картонные личины", изданные в 1990 году Ленинградским отделением "Художественной литературы", – книга замечательная прежде всего подкупающим сочетанием высочайшей поэтической культуры, мощного филологического багажа и поразительной наивности, почти инфантильности видения. В подлинном поэте всегда есть нечто подростковое, тинейджерская ранимость, "ранняя раненность", но когда поэтическое отрочество преломляется сквозь возрастную мудрость и литературоведческую искушенность, возникает странный эффект двоения смыслов. У подростка нет трепета перед чужим словом, ему кажется, что он может сказать лучше, сильнее, чем кто-либо до него, но если поэт при этом еще и ориентирован филологически, то значимость любого собственного высказывания будет казаться для него тем более спорной и сомнительной, чем тверже он убежден в своей правоте. Стыд словесный – вот чего не хватает нашей поэзии по причине ее полной филологической безлюбовности. И это ощущение стыда словесного, переводящего в разряд артикуляционной гримасы любую цитату, которая осознанно включается в оригинальный текст, само по себе спасительно. Нельзя человеку, влюбленному в Слово, жить без чужого слова, но нельзя жить и чужим словом, как собственным. Вслушаемся же в современные нам стихи, держа в уме другие, написанные за десятилетия до нашего появления здесь:

Десятилетия разгула

Невероятной бесовни

(Пригодич)

Испепеляющие годы!

Безумья ль вас, надежды ль весть?

(Блок)

Или:

Сорви картонную личину

С лица, повязку с гноем – с век...

(Пригодич)

Сотри случайные черты,

И ты увидишь: мир прекрасен...

(Блок)

Или:

Ты не умрешь – горенья плоти тленной

Ты убежишь – печальна и светла...

(Пригодич)

Нет, весь я не умру. Душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит...

...печальна и светла

Адмиралтейская игла

(Пушкин) "Картонные личины" построены на постоянном внутреннем диалоге автора с классическими текстами, книга читается как дословная черновая запись горячечного спора все о том же – о судьбе России, "о приключеньях индивида на этой маленькой планетке", – сколько об этом было говорено в 70-е годы во время бесконечных кухонных застолий, ставших в те годы единственной формой свободного выражения общественного мнения! Но то, что активными и непосредственными оппонентами, собеседниками (едва ли не собутыльниками) Пригодича оказываются Г.Державин, А.Пушкин, Ф.Тютчев, К.Случевский, А.Блок, Андрей Белый, В.Ходасевич, Н.Клюев, Б.Пастернак, А.Солженицын, придает речевой атмосфере сборника высоту, недосягаемую для большинства современных русских поэтов. Одический строй речи, то и дело перебиваемый хлестким, только что не бранным словцом, заставляет вспомнить не столько Мандельштама, сколько какофоническую стилистику шутовских казней, которыми развлекался Петр Великий, отдыхая от казней реальных:

Подлец. Мастурбатор. Садист из скопцов (Это о поэте)

Вотще возопит к небесам...

И нет ему чаши на пире отцов,

И сын его выгонит к псам. Грань между измывательством и подлинной патетикой в этих стихах необнаружима. Они слишком серьезны для того, чтобы видеть в них торжество пародийного, смехового начала, и в то же время их серьезность какая-то ненастоящая, карнавальная. Но тем более приложимы они к нашему сегодняшнему состоянию, когда трудно признаться, что ты населяешь пространство фарса. Каждый из нас предпочел бы видеть в себе персонаж трагический, а свое время – как Время Апокалиптическое, и только стыд словесный удерживает от такого соблазна. Словесный стыд не позволяет поэтизировать собственные беды и садистически любоваться бедами Отечества. Нас спасает горечь, а не сладкоязычие, боль, а не красота. Бог распятый, а не "серебряный Дядька", который на свой лад "толкует Закон". Слова Достоевского о том, что "Красота спасет мир", годные сегодня разве что для рекламы третьесортной рижской косметики, обретают прежний высокий смысл лишь в мучительно-иронической артикуляции, будучи произносимы как бы в момент нервного тика с вываливающимся наружу языком. Именно так эти слова

произносит Василий Пригодич, и я не сомневаюсь, что значимость их в его устах будет возрастать по мере обнаружения беспочвенности иных способов современной артикуляции великого классического наследия.

НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА. 1993, № 21 ( 4 февраля). С. 7.

ПРИЛОЖЕНИЕ II.

ОЛЬГА МАЛЫШКИНА "Я ВЫРЫВАЮСЬ ИЗ ПЛЕНЕНЬЯ..."

Поэзию издавна и до недавних пор чтили в России, чтили настолько, что даже русские философы (Вл.Соловьев и многие другие) были на самом деле поэтами и мечтателями, точно так же, как и российские политические деятели, революционеры и нереволюционеры. Неумеренное потребление поэзии с ее неизбежными головокружительными полетами фантазии и неуемной возвышенностью вызвало теперь в стране болезненный рецидив – пресыщенность словом. Поэзии не верят, не верят слову как таковому. В такой ситуации представлять нового или малознакомого поэта непросто. Однако имя Сергея Гречишкина (поэтический псевдоним – Василий Пригодич) известно в Ленинграде-Петербурге уже давно. Историк русской литературы "серебряного века", автор многих ярких статей и публикаций, некогда сотрудник Пушкинского дома, он отдал немало сил и поэзии. Естественно, в коммунистические времена о публикации его стихов не могло быть и речи – это были "не те стихи": в них не было ничего жизнеутверждающего, светлого или хотя бы детски трогательного и наивного, что мог стерпеть официоз. В итоге Сергея Гречишкина как поэта хорошо знали лишь в относительно нешироком культурном кругу. Теперь – совсем новые и весьма "лихие" времена. Повсеместная занятость "боями за выживание" не оставляет в сознании значительного места для поэзии, даже сохранившиеся до сих пор духовные искания стали прагматичнее – интересуют не "туманные стихи", а конкретные религиозные организации и миссионеры, обещающие смертным что-то осязаемое – несомненное успокоение или "точный" идеал. Тем не менее сохранился интерес к истории, в том числе к истории культуры, а настоящие стихи – это ведь летопись духа или, если угодно, своего рода "кардиограмма души", "снятая" в определенной стране и эпохе. В этом качестве поэзия Сергея Гречишкина, бесспорно, ценна, она – поэтическая исповедь питерского интеллигента 70-80-х годов, честная и не раскрашенная гигантскими претензиями, как это нередко бывало в "подпольной" литературе. Доминирующее настроение Гречишкина-поэта – горечь, слитая воедино с угрюмой самоиронией. В этом нет ничего удивительного таковым было и время, в которое довелось поэту жить, время тихого внутреннего саморазложения огромной страны, бурный финал которого, перепутанный с фантастическими надеждами и полный неслыханных событий, мы с вами и видим ныне. Есть старое мнение, согласно которому художник должен быть выше времени и, в сущности, "превыше всего". Мы так не думаем. Здесь, на земле, человеку не избавиться от времени, и неспособность чувствовать и выражать его – как слепота. Не интересно читать романы или, тем более, стихи, которые "превыше всего" – они всегда надуманны. Этой последней черты, надуманности (кстати, вовсе не редкой) в поэзии Сергея Гречишкина решительно нет. Он – не творец вымышленных миров, не создатель напыщенной "зауми", а тонко чувствующий человек, создавший относительно простыми поэтическими средствами выразительную и (подчеркнем!) чуждую позы лирическую исповедь в стихах.