Текст книги "Осень семнадцатого (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Мечты мои прервало жужжание зуммера.

Я поднял телефонную трубку.

– Алексей, ты не забыл? Сегодня Большой Обед!

– Не забыл. Буду в срок.

– Смотри у меня! – это сестрица Ольга. Строгость шутейная, но сам Большой Обед – дело нешуточное.

Глава 2

2 сентября 1917 года, суббота

Обед с отступлениями

– Прошу покорнейше, – сказал Манилов. – Вы извините,

если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и в столицах,

у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца.

Н. В. Гоголь, «Мертвые души»

Большой обед был, по правде говоря, не таким уж и большим, но всё-таки, всё-таки… В этом «всё-таки» заключалась вся суть нынешнего положения вещей. Некоторая неопределённость, попытка остановить время, остановить, или даже обратить вспять, ради величия страны, которое, как всем нам смутно представлялось, должно было вот-вот подвергнуться тяжелейшим испытаниям.

Сегодня на Большом обеде присутствовали волостные старшины близлежащих губерний. Не все, конечно, – волостей в империи неисчислимое множество, а дворец, увы, не резиновый, да и казна, что греха таить, тоже. Но и не сказать, чтобы народу было мало. Числом до шести дюжин, лучшие из лучших, цвет русского крестьянства, этакие «уездные атланты», на чьих плечах, по заверениям патриотических газет, и держится могущество державы.

Отбор проводился тщательнейший, многоступенчатый, словно для допуска в святая святых, а не к царскому столу. Хотя… Есть ли разница? Сначала отбирали уезды, затем фильтровали губернии, а напоследок все кандидатуры дотошно проверяла собственная Е. И. В. Служба Безопасности. Искали не только явно неблагонадежных – с этими-то всё было более или менее ясно, – но и душевно неуравновешенных, и тех, кто мог попасть под дурное влияние в связи с долгами, тайными пороками и прочими человеческими слабостями. Прошли те времена, когда государь мог запросто христосоваться с сотнями и сотнями подданных. Август четырнадцатого года положил всему этому конец. Теперь безопасность – превыше всего! Империя, ведомая своим славным правителем через бурю, словно гигантский линкор, шла сквозь туман, и любая мелочь могла оказаться роковой. Как будто мало было убийства Столыпина на глазах у Императора! Этот выстрел в киевском театре прозвучал набатом, предупреждением, которое, увы, так и не было услышано до конца. Чего ждали? Нового покушения? Бунта? Революции? В воздухе пахло грозой, и все это чувствовали, но вслух произносили лишь самые отчаянные.

Ну, теперь-то, слава Богу, всё иначе. Теперь Служба Безопасности в надежных, железных руках! Можно спать спокойно. По крайней мере, так нам говорили.

Мы восседаем за главным, празднично убранным столом – Papa, ma tante Ольга Александровна, сёстры и я, наследник, Алексей. Пусть видят, пусть запомнят и потом передадут в самые глухие углы необъятной родины: императорская семья едина и крепка как никогда! В этом, собственно, и заключался весь сокровенный смысл этих Больших Обедов – не столько накормить, сколько продемонстрировать сплоченность, которая дорогого стоит. У нас, по счастью, не какая-нибудь Франция, где что ни президент – так жулик, или волокита, или вовсе атеист. А то ведь слухи, слухи, слухи… Они ползут по стране, как плесень по стенам сырого подвала, отравляя умы и сея смуту. Что Papa – не государь, а спивающийся инвалид, управляемый тёмными силами; что наследник, то бишь ваш покорный слуга, – немощный цыпленок в два вершка ростом, чуть ли не на посылках у доктора Боткина; что сёстры – здесь я лучше промолчу, ибо сплетни о них и ядовиты, и непристойны. И кто же их распускает, эти нелепые, уродливые сказки? Известно кто – наш добрый духовный и простодушный народ-богоносец. Увы, чем нелепее слух, тем он заразнее. «Слышал? Да ну, брехня собачья!» – восклицает мужик, а сам при первом же случае с упоением перескажет её всякому, готовому слушать, приукрасив и добавить от себя. Получается этакое вирусное обсеменение умов, после чего ничего путного в голову уже не вместится.

А тут старшины увидят нас воочию, а потом, и трезвые, и пьяные, будут нести по деревням благую весть: что у младшей царевны голова самая что ни на есть обыкновенная, человечья, а вовсе не собачья; что государь пьет одну лишь особую воду, «куваку», совсем без спирта, отчего и выглядит благостно и умудрёно; а уж цесаревич и вовсе скоромного не употребляет, а питается исключительно тёртой репой с постным маслом, да кусочками чёрного, словно воронежская земля, хлеба с кружочком сладкого красного лука. С виду же, мол, высок и статен, румянец во всю щёку, кровь с молоком. И, говорят, из леворверта на лету в брошенное яблоко попадает. Мастер! Нет, как стреляет, конечно, не видели. Но слышали.

Роскошью стол, надо сказать, не потрясал. Щи да каша – пища наша, как говаривали предки. Щи, доброе жаркое, на десерт – виноград да мороженое. Ни тебе изысканных французских соусов, ни трюфелей, ни устриц. Режим экономии в действии. В воздухе пахнет грозой. Скуповато живем, что есть, то есть. Бережем государственные денежки для более важных, стратегических целей. Личный пример царской семьи должен воодушевлять подданных на лишения. Но зал великолепный, с балкончика квартет балалаечников тихо и ненавязчиво играет подобающую случаю музыку, за спиной Государя стоит пара высоченных негров в экзотических нарядах, всё, как царям полагается.

К нашему столу пригласили ровно дюжину старшин, самых благообразных, представительных и самых что ни на есть возрастных, с седыми бородами лопатой – этаких былинных патриархов, сошедших с лубочной картинки. Вспыхивал ослепительный магний – это для истории, для прессы, для грядущих поколений. Пусть весь мир видит нерушимое единство царя и народа! Papa задавал гостям дельные, толковые вопросы (из специального вопросника, что накануне подготовили знающие люди из министерства земледелия), милостиво, с легкой усталой улыбкой выслушивал пространные, путаные ответы, а под конец обеда, откашлявшись, произнес коротенькую, но ёмкую речь. О том, что крестьянство было, есть и пребудет главная опора государства Российского; что труд хлебопашца нелегок, но почётен пред Богом и государем; что он, Николай Александрович, и все его чада каждодневно возносят молитвы о благополучии народа и делают всё от них зависящее, дабы жилось крестьянину с каждым годом всё лучше и, что немаловажно, веселее. А войны мы, дескать, не хотим, нет. Чужой земли нам не нужно ни пяди! Но и своей, родной, вершка не отдадим! Такова воля царская и народная.

Такая вот речь. Нет, я ее не писал и не редактировал. Она родилась в недрах ведомства, где хорошо знают, что именно должно звучать в подобных случаях. Я лишь в разговорах с Papa по забывчивости или из юношеского щегольства несколько раз обронил некоторые из этих фраз, эти любимые цитаты из старых песен, книг и кинофильмов моего времени. Для меня они – из давнего, запыленного прошлого, а здесь, в этом зале, пахнущем жарким и луком, они – из будущего, из того самого прекрасного далёка, которое мерещится всем нам, как сладкий сон. Почему-то все здесь непоколебимо уверены, что будущее непременно будет прекрасно, что лет через двадцать, в крайнем случае, через двадцать пять, так оно и случится: непременно станет и лучше, и веселее. И, разумеется, богаче. Войны никогда не придут на нашу землю, хлеб родится сам-сто, и в каждой избе будет по граммофону. Уверенность эта была трогательна и, если вдуматься, совершенно иррациональна.

Старшины слушали государя, стоя с почтительно склоненными головами, умильно улыбались, согласно кивали, поглаживали вымытые дегтярным мылом окладистые бороды. А что они думали на самом деле – одному Богу ведомо. Может о том, что царь-батюшка, оказывается, и впрямь очень толково говорит, хоть и смотрит куда-то поверх их голов, в какую-то свою, лишь ему одному видимую точку. Кто там, ангел, апостол, или сам Святый Дух?

А потом они поедут домой, и их рассказы, пройдя через десятки уст, превратятся в новые, еще более причудливые слухи. Колесо истории, неумолимое и слепое, делало очередной поворот. Но его скрипа за игрой балалаечников расслышать было почти невозможно.

Окончание обеда, когда старшины, глубоко и, полагаю, искренне впечатлённые оказанной им неслыханной честью, покинули дворец, ознаменовало собой краткую передышку. Papa удалился в собственный покой, сказав, что через час… нет, через полтора он ждёт нас в кабинете. Слушать доклад Владимира Николаевича. «Удалился» – это, разумеется, для протокола, для истории, которая, быть может, когда-нибудь и опишет сей день, тщательно вымарав все неуместные детали. На самом деле он укатил. Вернее, его кресло катили Питер и Поль, эти немые и непроницаемые, как истуканы, специалисты по уходу. Умелые санитары, с навыками охраны, и современными медицинскими навыками – не всякий наш доктор знает и умеет столько.

У Papa было и самодвижущееся кресло, превосходное творение фирмы «Вестингауз электрик», на аккумуляторах, но на публике он с неукоснительным педантизмом предпочитал передвижение на живом ходу. Вдруг в решительный момент электричество подведёт? Ирония судьбы: повелитель величайшей империи, чья воля, как принято считать, движет армиями и определяет судьбы континентов, вынужден рассчитывать не на мощь машин, а на надежность мускулов двух негров-санитаров. И был прав – Питер и Поль не подводили никогда.

После катастрофы, в которой погибла дорогая Mama, а Papa лишился возможности ходить, многое, разумеется, изменилось в нашей жизни. Многое, но далеко не всё. Формально, по-прежнему, Papa – столп и основа нашей семьи. И, разумеется, великой российской державы. Но мы-то, те, кто внутри, мы стали другими. Пришлось перемениться, ибо иного выбора, кроме как выжить, у нас не оставалось. Я знал это наверное, сестры чувствовали инстинктивно – не всё ладно в нашей империи, не просто ладно, а катастрофически неладно. История России знала всякое: бунты, смуты, нашествия, дворцовые перевороты, – но вот покушение на императрицу… это, кажется, впервые. Оно знаменует собой качественно новый уровень того безумия, что медленно, но верно овладевает страной.

И когда лучшие врачи империи вместе с Papa боролись за его жизнь, а господин Маклаков, рыл землю в поисках злоумышленников – рыл буквально, пусть и не собственными руками, исследуя подкопы, обнаруженные на пути следования поезда, числом три, чтобы уж наверняка, если не сработает адская ловушка на мосту, – мы, я и сестры, собрались в детской комнате Александровского дворца. Поплакать о Mama, да, это было первым и естественным движением души. Но затем наступили сумерки, зажгли лампы, и в их мягком свете стало ясно, что слезами и скорбью ничего не поправить. Нужно было решать, что делать дальше. Великие князья, наше ближайшее родство, нам не опора, вряд ли. Скорее, напротив: uncle Michel, Великий Князь Михаил Александрович, примчавшись из лондонской дали, уже являл собою картину самого трогательного рвения и явно намеревался примериться к роли регента, а там, как знать, и императорскую корону водрузить на свою легкомысленную буйну голову. Николаша, то бишь Великий Князь Николай Николаевич, наш «друг семьи», уже настаивал на регентском совете, где играл бы ведущую роль, как человек несомненно позитивный, авторитетный в армии и, по его собственному, ничем не смущающемуся убеждению, самый близкий к Papa человек, не чета ветреному дяде Майклу. Кому, как не ему, громовержцу с усами и в блестящем позументами фельдмаршальском мундире (он мечтал стал фельдмаршалом, вот повода никак не случалось, но он его создаст, повод), встать у руля великой державы в столь ответственный час? Другие Великие Князья, почуяв перемену ветра, тоже зашевелились, подобно ракам в корзине, оставшимся без присмотра ловца.

Будущее, которое еще вчера виделось нам в ясных очертаниях, внезапно пахнуло плесенью, темнотой и тленом. Склепом. И в этом склепе уже слышался гул голосов, делящих то, что еще даже не стало наследством, но уже перестало быть незыблемой властью.

Я давно, еще по смерти моего настоящего отца, случившейся в том призрачном двадцать первом веке, понял одну простую вещь: в беде нужно не раскисать, не упиваться собственной жалкой участью, а делать дело. Любое дело. Механическое, рутинное действие – лучший щит от отчаяния. Помогает. Оно создает иллюзию контроля там, где его нет, и это уже лучше, чем ничего.

И вот, глядя на заплаканные, но полные трепетного ожидания лица сестер, я собрал наш малый семейный совет. Почему я? Формально – потому что цесаревич. Наследник. И все здесь, в этой комнате, относились к сему факту серьезно, чрезвычайно серьезно. Особенно сёстры, эти четыре девушки в черных платьях, видевшие во мне не только и не столько брата, сколько будущего Государя, помазанника Божьего, ту последнюю инстанцию, за которой нет ничего, кроме Бога и истории. Их вера была моим главным, и, быть может, единственным, капиталом. И я понимал, что этот капитал нельзя промотать. От нашего решения, принятого в этой детской, среди игрушек и книг, зависело теперь – ни много, ни мало – продолжение истории. Или ее бесславный конец.

– Мы должны надеяться на Бога, – сказал я, и слова эти прозвучали в тишине детской комнаты с такой торжественной наивностью, что мне самому показалось, будто я слушаю со стороны какого-то другого, весьма юного и искреннего оратора. – Бог дал нам всё – положение, знание, волю. Значит, мы просто обязаны воспользоваться ими, чтобы что? Чтобы Империя жила и процветала, вот что!

Я произносил эти фразы, словно заученные уроки из курса законоведения, и в глубине души смутно чувствовал их некоторую книжную неубедительность. Однако в минуты кризиса именно общие места, произнесенные с достаточной твёрдостью, действуют на слушателей вернее самых изощренных диалектических построений. Сёстры слушали, затаив дыхание. Их взгляды, устремленные на меня, были полны не детского доверия – в них читалась вера в носителя высшей власти, в живую эмблему того порядка, который теперь, казалось, трещал по всем швам.

– Смута, – продолжал я, стараясь придать голосу металлические нотки, слышанные мною у Николаши, – ввергнет страну в хаос, мерзость запустения захватит города и села, доныне составляющие оплот державы, и потому не допустить смуту – задача номер один.

Слова «мерзость запустения» я извлек из недр памяти, из ветхозаветных образов, они звучали грозно и апокалиптически, вполне соответствуя всеобщему настроению.

План, который я излагал, был прост до гениальности и, как всякая гениальная простота, абсолютно невыполним в мире взрослых, где правят интриги, амбиции и вековые предрассудки.

– Никакой передачи власти Великим Князьям – ни в какой форме. Uncle Michel не может быть регентом по определению, как вступивший в морганатический брак, это первое. От Николаши нам не отвертеться – мы молоды, даже юны, а он – фигура видная даже внешне. Но если совет, то совет. В него непременно должны войти Ольга и Татьяна, а также тётушка Ольга Александровна.

Я говорил это, а сам думал о том, какая буря возмущения поднимется в великокняжеских дворцах и петербургских салонах при одном лишь упоминании о таком феминизированном регентстве. Россия, эта патриархальная, мужицкая страна, никогда не управлялась женщинами – разве что урывками, да и то ценой дворцовых переворотов и кровавой смуты. Анна Иоанновна, Елизавета, Екатерина Великая – все они приходили к власти на штыках гвардии, а не в силу ясных юридических предписаний. Но именно в этой юридической ясности я видел наш единственный шанс – противопоставить родовым притязаниям незыблемость Закона, того самого, что столетие назад император Павел Петрович, наш прапрадед, в сердцах и в страхе за судьбу своего потомства, вложил в железный ларец.

– Теперь второе, – продолжал я, чувствуя, как нарастает воодушевление, – когда Papa поправится, а это произойдет непременно, никаких сомнений, я так вижу (я ничего не видел на самом деле, но в политике, как я уже начинал понимать, уверенный тон часто значит куда больше, чем правдивость), мы должны стать не обузой ему, но опорой. Сподвижниками, верными, толковыми, знающими. А для этого все мы должны учиться, обязаны учиться, учиться и учиться самым настоящим образом. Учиться управлять государством.

Я произнес эту фразу, ставшую в другом мире столь знаменитой и столь зловеще переиначенной, в полной ее первоначальной чистоте и наивности. Она не имела никакого отношения к марксистским догматам – это был крик души юноши, вдруг осознавшего чудовищную пропасть между гигантскими задачами управления и скудным багажом знаний, который ему предоставили.

– Оно, государство, велико и обильно, и если будет на то Божья воля, поведёт все государства на Земле к справедливому миру на века.

Сёстры приободрились, в их глазах зажёгся тот самый огонь сознательного долга, который я и надеялся увидеть. Наш малый семейный союз, казалось, обрел новую цель.

А тут еще, словно в подтверждение моих слов о Божьей воле, из Иркутска пришла телеграмма от Распутина. Что делал он, божий человек, в сибирском городе, в тысячах верст от двора, в оставалось загадкой. Но послал он телеграмму именно мне. Депеша была лаконична и многозначительна, как оракул: «Испытания закаляют сталь, всё будет хорошо». И эта глупая, в сущности, телеграмма, лишенная всякого конкретного смысла, ободрила сестёр еще больше, равно как и остальных придворных, от старого графа Фредерикса, кивавшего седой головой, до поваров, садовников и горничных. Откуда они узнали содержание депеши? Я точно не читал им вслух. Но при дворе, этом огромном организме, живущем по своим тайным законам, вести разносятся быстрее, чем по телеграфным проводам.

Но главный ход сделал, разумеется, Papa. Выйдя из беспамятства, он, не откладывая в долгий ящик, проявил ту самую волю, о которой я так пафосно рассуждал. Он издал «Указ о престолонаследии», ставший прямым продолжением и развитием указа прапрадедушки Павла Петровича. В нем он с холодной, почти бесстрастной ясностью разъяснил всем подданным, как настоящим, так и будущим: в случае пресечения мужской линии в семье первенство переходит на прямое потомство женского пола по старшинству, сохранив поправку Александра Павловича о недопустимости морганатических браков. То есть, «пожалуйста, женитесь, – словно говорил указ, – но тогда ни вы, ни ваши дети-внуки-правнуки на трон претендовать не будете». И прямо указал, что в случае его, Николая Александровича, смерти, до совершеннолетия цесаревича, то есть меня, он назначает регентский совет в составе Великой Княгини Ольги Александровны и Великих Княжон Ольги Николаевны и Татьяны Николаевны. В случае же и моей кончины корону наследует Ольга Николаевна, затем на очереди Татьяна Николаевна, Мария Николаевна и, наконец, Анастасия Николаевна.

Этот документ был подобен молнии, расколовшей небо. Его юридическая безупречность была столь же очевидна, сколь и его политическая несвоевременность. Великие Князья протестовали, но, как это часто бывает, не очень громко и недружно – Papa быстро поправлялся, и в его выздоровлении все увидели знак свыше. Кроме того, железная логика указа, восходящая к воле Павла Петровича, лишала их всякой законной почвы для возражений. Вопрос о регентстве, столь актуальный еще вчера, мгновенно утратил свою остроту. Империя вновь обрела твердую руку, а мы, дети, – не только отца, но и государя. Казалось, кризис миновал.

Глава 2
Продолжение

Тогда, три года назад – а это было в тысяча девятьсот четырнадцатом, когда мир шел по лезвию бритвы, – нам пришла в голову спасительная, как виделось, идея. Мы решили учредить нечто вроде параллельного кабинета министров. Теневого? Это слово показалось нам мелким, уничижительным, лишённым романтики. Разве мы тени, сказала Анастасия, всегда находившая самое меткое выражение. Мы звёзды!

Что ж, в этом был смысл. Если уж быть точным, то мы были детьми императора, что и впрямь приравнивалось к положению небесных светил. Значит, и кабинет наш решено было именовать Звёздным.

Мы рассуждали, как нам казалось, весьма здраво. Министры – временщики, приходят и уходят, подчиняясь прихотям сиюминутной политики, дворцовым интригам или просто воле случая. Естественно, и курс любого министерства не может не быть путанным, лишённым стратегической цели: шаг вперёд, два шага назад, три шага вбок, порой составляя петли или порочные круги. История, увы, подтверждает эту нехитрую максиму с завидным постоянством. Мы же – мы будем пребывать всегда. Наша ответственность вневременная, мы отвечаем лишь пред Богом и Государем. И – кто знает? – каждый из нас при известном стечении обстоятельств… Впрочем, эту мысль, столь естественную для нашего круга, мы до конца не договаривали, но она витала в воздухе, придавая затее особую, почти сакральную значимость. Кому же, как не нам, свободным от политических интриг, возни в парламенте, низменного лоббирования капитала и прочих подводных рифов, подстерегающих министров обыкновенных, управлять государством «в долгую», с высоты наших внепартийных и надсословных принципов?

Следует, однако, оговориться: мы вовсе не помышляли о том, чтобы сию минуту занять реальные министерские посты и погрузиться в трясину повседневной рутины, в эти бесконечные доклады, протоколы и согласования. Нет, мы хотели именно управлять, задавать генеральный курс и зорко следить – с высоты нашего орлиного полёта – следуют ли министерства нашим мудрым командам. При необходимости – мягко поправлять, указывать на неверное решение. Я нашёл тогда довольно изящную аналогию: ну, как опытный седок, знающий дорогу, говорит извозчику, куда ехать, и вмешивается в его работу лишь в том случае, если тот вздумает свернуть не туда – либо по незнанию, либо, что гораздо опаснее, с умыслом.

Заседание нашего кабинета состоялось, если память мне не изменяет, в одной из малых гостиных Александровского дворца. С соблюдением некоего подобия протокола и права выбора по старшинству, мы разобрали между собой основные министерства, руководствуясь, разумеется, склонностями и характером каждого.

Ольга, как старшая, с присущей ей рассудительностью, выбрала внешнюю политику. Сегодня и всегда она значит многое для России, сказала она, и с этим трудно было не согласиться. Её всегда интересовали сложные хитросплетения европейской дипломатии.

Татьяна, чей ум всегда отличался практичностью, рассудила, что не менее, а может, и более важны промышленность и торговля. В её словах звучало нечто от смитовской «невидимой руки рынка», хоть вряд ли она тогда читала шотландского экономиста. Как государство богатеет, и чем живёт, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет, – примерно так она сформулировала свою программу, обнаружив недюжинное для её лет понимание основ национального хозяйства. Ну, и знакомство с Солнцем Русской Поэзии, разумеется.

Мария, чья натура всегда тяготела к простому и ясному, предпочла сельское хозяйство, образование и здравоохранение. Странный, на мой взгляд, букет: хлеб насущный, грамота и врачевание. Но, как известно, в России всё связано – деревня, школа и больница. Нас мало, забот много, резонно заметила она, и спорить не приходилось.

Анастасия же, наша вечная непоседа, выбрала искусство вообще, и кино – в частности. У нас же нет министерства культуры, возразила Ольга с лёгкой улыбкой. Нет, так будет, нимало не смутившись, парировала Анастасия. Ибо для нас важнейшим из искусств является кино! Вот им-то я и буду заниматься!

Фразу про кино обронил как-то я, а она, с свойственной ей цепкостью, запомнила и использовала к месту. Что ж, кино – дело не только важное, но и, как выяснилось, чрезвычайно прибыльное. Мы как раз в тот период твёрдо решили ограничить казённые траты на Великих Князей, дабы раз и навсегда отбить охоту у либеральных публицистов злословить о наших привилегиях. Начать решили, разумеется, с себя. Но требовались деньги на всякие благие начинания, и деньги немалые. Где взять? Зарабатывать. Причём зарабатывать самым что ни на есть открытым, прозрачным способом, дабы выбить почву из-под ног у клеветников. «Барон ОТМА» – наше первое коммерческое предприятие – это раз. А кино, это дитя двадцатого века, – будет два. Чего-чего, а сюжетов для картин у нашей семьи, надо признать, было предостаточно. Особенно у меня.

Ну, а ты чем займёшься, спросила меня тогда Ольга, обводя всех своим спокойным, тёплым взглядом.

Я был в затруднении. Тогда, в том самом четырнадцатом, мне было и вовсе лишь десять лет от роду. Кто прислушается к мальчику? Что может мальчик? Мои претензии на роль министра казались мне смешными.

Нет уж, не увиливай, строго сказала Ольга, взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Ты визионер. Ты полярную экспедицию Седова отыскал мысленным оком. Отыскал и спас. А покушение на эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево предсказал? Предсказал.

Было, не отрицаю. Но всё это приходило свыше, как озарение, а не как результат систематической работы ума. Что будет дальше – я не знал. Однако, отринув сомнения, я ответил, что беру на себя военное министерство и министерство внутренних дел. Армия и полиция – два столпа, на которых держится империя. Выбор был сделан не без внутренней тревоги.

На том и порешили. Заседание закрылось. Мы разошлись, исполненные самых серьёзных намерений.

Но даже нашему детско-юношескому сознанию было очевидно, что для того, чтобы судить о работе любого министерства, требуются не только благая воля и высокое происхождение, но и солидные знания. Для начала. А затем – опыт, и советы мудрых, бывалых наставников, видавших виды на своём веку. Потому, дабы наша светлая идея не встала в один ряд с прочими инфантильными мечтаниями вроде «убежать к индейцам» или «создать тайное общество полётов на Луну», мы принялись за учёбу. Решились посвятить в наши планы Papa. Он выслушал нас с тем особенным, немного грустным вниманием, которое было ему свойственно, не рассеял наших иллюзий, но и не поддержал их с излишним энтузиазмом. Однако мудро скорректировал наше дальнейшее обучение, придав ему более практический, я бы сказал, государственный уклон. Теперь нам предстояло не просто играть в министров, но и по-настоящему готовиться к роли, которую мы выбрали.

Учиться по индивидуальным планам самым настоящим образом – дело непростое. Но эффективное. Это я понял ещё в двадцать первом веке, на собственном опыте. Но то, что было организовано для нас тогда, в девятьсот четырнадцатом, превосходило все мои прежние представления о педагогическом процессе. Это был, если угодно, уникальный образовательный эксперимент, не имевший аналогов. Нас учили самые компетентные преподаватели России, да что России – всего цивилизованного мира! Нам читали лекции, проводили семинары лучшие умы со всех концов земли. Принцип отбора был прост, прагматичен и потому неоспорим: где лучшая промышленность, самые передовые технологии? В Германии, конечно, и в Северо-Американских Соединённых Штатах. Значит, надлежало выписать профессоров оттуда, пусть даже на короткий срок, дабы они поделились с нами своими знаниями. Где сельское хозяйство поставлено на научную основу, но при схожих, суровых климатических условиях? Опять же в Германии, с её образцовыми поместьями в Восточной Пруссии, и в Канаде. Значит, и оттуда следовало пригласить специалистов. Где лучшая, научная, но консервативная и потому надёжная медицина? В Британии и опять-таки в Германии. Позвать оттуда. Где система образования считалась эталонной для всего мира? Во Франции, с её великими лицеями, и, как ни странно, снова в Германии, с её университетами. И так далее, и так далее. Примечательно и несколько тревожно, что во всех этих списках неизменно, как рефрен, фигурировала Германия. Это многое говорило внимательному наблюдателю о расстановке сил на мировой шкале прогресса и предвещало, увы, не слишком доброе.

Профессора, надо отдать им должное, не отказывались. Ещё бы: платили им поистине по-царски, щедростью, которая могла показаться чрезмерной. Нет, не из казны, – за всё без исключения расплачивался барон А. ОТМА. Но, к чести его деловой хватки, он отнюдь не разорился на этом предприятии – приглашали мы светил науки не на весь год, а, как правило, на неделю, редко – на две. Этого, при интенсивности занятий, оказывалось вполне достаточно для усвоения генеральных линий и основных принципов. И, разумеется, отечественные умы, наши, российские профессора, тоже непременно привлекались к этому своеобразному симпозиуму. Пусть разъяснят, что к чему в местной, русской специфике, в чём приглашённые западные корифеи могут заблуждаться или быть излишне теоретичными, – если они, конечно, заблуждаются. Возникавшие при этом научные споры были подчас чрезвычайно поучительны.

Учились мы интенсивно, баклуши не били – времени на это попросту не оставалось. Ещё бы: каждая минута занятий оплачивалась из нашего собственного кармана, а это, как известно, совершенно иной коленкор, нежели когда платит безличное государство. Это дисциплинирует и заставляет ценить время необычайно. С нами рядом в аудитории, за теми же столами, сидели лучшие ученицы Мариинской гимназии – отобранные по рекомендациям и за особые успехи. Нам ведь в будущем понадобятся умные, образованные помощницы, верно? Я бы, конечно, пригласил и мальчиков из лучших лицеев, но смешанное обучение пока не приветствовалось в приличном обществе, да и, рассудили мы, едва ли от этого будет польза для собственно учёбы: вздохи, томные взгляды – ну их.

Вообще, в моих личных, далеко идущих планах было ускорить получение женщинами полного избирательного права. А то получалась нелепая коллизия: в Финляндии, в составе Империи, оно есть, а на остальной, куда большей территории – нет. Непорядок. Несправедливо. И тогда, рассуждал я, когда женщины станут полноправными гражданками, позиция Звёздного кабинета упрочится несомненно. Я так думал тогда. Возможно, я ошибался в своих политических расчётах – кто из молодости не ошибался? – но не попробуешь – не узнаешь.

В те же самые недели, пока мы погружались в изучение политической экономии и прочих наук, внешняя жизнь, жестокая и неумолимая, напоминала о себе. Papa, потеряв Mama и сам став инвалидом после того злосчастного крушения, сильно изменился. В нём появилась каменная, непрошибаемая твердость, он стал жестче, непреклоннее, словно бы очерствел ко всему, кроме нас, детей. Эта перемена в его характере вскоре проявила себя в полной мере.

Маклакову, тогдашнему министру внутренних дел, человеку умному и энергичному, удалось, наконец, разузнать, что крушение царского поезда было делом рук боевого крыла польских социалистов, той самой партии Пилсудского, что металась между идеями независимости и социалистическим террором. Следы злоумышленников привели сыскное отделение прямиком в Варшаву, где группа боевиков была заблокирована в большом, шестиэтажном доходном доме. Маклаков, получив донесения, готовился к приступу. Надо отдать боевикам должное – в них ещё оставались следы некоего подобия рыцарства: они не стали брать жильцов в заложники, а позволили всем покинуть здание. И лишь после этого начался штурм. Боевики, обречённые, отчаянно отстреливались; к удивлению властей, у них оказались на вооружении не только револьверы, но и пулемёты системы «Максим», и ручные гранаты. Видя упорное сопротивление и неся потери, Маклаков, имея на руках открытый лист, подписанный Государем, – а тот, узнав подробности, был неумолим, – призвал армейскую артиллерию. Под угрозой расстрела дома прямой наводкой из орудий он потребовал немедленной и безоговорочной капитуляции. Боевики, видя бесполезность дальнейшего сопротивления, но будучи фанатиками своего дела, предпочли смерть позорному плену – и подорвались, приведя в действие заранее заложенные заряды. Позднее подсчитали, что в их распоряжении было не менее десяти пудов динамита. Чудовищной силы взрыв не только полностью уничтожил дом, обратив его в груду дымящихся развалин, но и изрядно повредил близлежащие здания. Были, естественно, пострадавшие как среди армии и полиции, так и среди варшавских обывателей.