Текст книги "Полное собрание сочинений. Том 22. Прогулки по опушке"

Автор книги: Василий Песков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Путь запаха

(Окно в природу)

Однажды в гости ко мне пожаловал шмель. Готовясь к чаю, я открыл банку варенья, и почти сразу на земляничный запах в форточку прицельной пулей он залетел. Пришлось нарядного, в бархатных одежках красавца как следует угостить. В ложке с вареньем шмель изгваздался так, что был похож на курортника, принимавшего грязевые ванны. Насытившись, гость не мог улететь. Пришлось его как следует помыть и под лампою обсушить.

Когда визитер улетел на свободу, я стал размышлять о пути его в форточку. Во-первых, как оказался он в чахлой зелени городского двора? И каким образом безошибочно выбрал нужную форточку? Конечно, шмеля привлек запах. Но каким же надежным был его чувствительный механизм, чтобы очертя голову ринуться в незнакомое место!

Обонянье – одно из важнейших чувств у животных. У человека, получающего девяносто процентов информации из окружающего его мира с помощью зрения и слуха, обонянье играет второстепенную, но, конечно, важную роль – позволяет распознать качество пищи, почувствовать запах гари, опасных летучих веществ, насладиться ароматом цветов, вина и духов.

У животных роль обонянья зависит от среды, где они обитают. На открытых пространствах – в степях и саваннах – главную роль для многочисленных антилоп, грызунов, хищников и практически всех птиц играют зренье и слух. В лесу же, где видимость ограниченна, на первое место у кабанов, волков, лисиц и оленей выходят обонянье и слух, обонянье – в первую очередь. Только идущему против ветра охотнику удается к зверю приблизиться.

Потомки волков – собаки некоторых пород – имеют обонянье феноменальное. Они чувствуют запах следов, оставленных зверем, идут иногда «верхним чутьем», улавливая летучее вещество, оставленное зверем и птицей. Это качество самых древних своих помощников человек улучшит селекцией, и сегодня собаки помогают людям выслеживать дичь и преступников, по запаху обнаруживать взрывчатку, наркотики, утечки газа, искать невидимые глазу грибы трюфели. (У французов это делают свиньи, унаследовавшие от дикарей-кабанов прекрасное обонянье.) В носу собаки находится 225 миллионов чувствительных к запаху точек, тогда как у человека их всего 500 тысяч.

Запахи хорошо чувствуют рыбы. Это знают удильщики, приваживающие их в нужное место с помощью всяческих ароматов – анисовых капель, жмыха, растительных масел.

Водных хищников запахи не волнуют, но акула на большом расстоянии чувствует кровь и стремится в нужное место.

У птиц обонянье почти отсутствует, но есть исключения. Чувствуют запах, и довольно неплохо, некоторые морские птицы (альбатросы, буревестники, глупыши), можно назвать еще северо-американских грифов, а в Южной Америке на острове Тринидад в пещерах живут птицы с названием гуахаро, ночами они по запаху находят зрелые плоды масличных пальм.

В природе обоняние запахов служит множеству целей – выслеживание добычи и поиск пищи, меченье границ своих территорий (метят мочой, пометом, выделеньем слезных каналов и разных желез), средство коммуникации, узнаванья «своих» и «чужих» даже в рамках одного вида (крысы, муравьи, пчелы).

Запах может служить защитой. Американский скунс, например, полностью на него полагается и не спешит убегать от врагов. Получив в морду струю отвратительно пахнущего вещества, даже медведь будет впредь стороной обходить маленького зверька. Вонью гнезда отпугивает всех любопытных и тех, кто не прочь поживиться яйцами и птенцами, щегольски нарядный удод.

Некоторые змеи испускают неприятные запахи, отпугивая тех, кто на них покушается. Особо это свойственно змеям неядовитым. Многие знают, как неприятно пахнет возбужденный чем-нибудь уж. А однажды это же свойство мы обнаружили у анаконды. Принесенная из зоопарка в телестудию в корзине большая змея так разволновалась от незнакомой для нее обстановки и обилия света, что всем участникам передачи «В мире животных» пришлось зажать носы, а анаконду спешно увезли в зоопарк.

С помощью запахов животные передают друг другу важную информацию. Удивительно видеть болонку с нарядным бантом, вдруг решившую поваляться на пахучей помойке или остатках падали. Такое поведенье – наследство, сохранившееся у собак от прародителя волка, – важно принести сородичам в стаю сообщение, что где-то есть чем поживиться, но, возможно, на мехе собаки приносят волнующие сородичей запахи, действующие на них как музыка.

Некоторые из животных подают друг другу запаховые сигналы опасности. В детстве, помню, когда рыба сходила с крючка, мы говорили: «Ну все, теперь расскажет другим и клева не будет».

Это было наивное перенесение образа мыслей людей на животных. Но вот установлено: раненые рыбы распространяют «запах опасности», что побуждает других к осторожности. Этот запах химиками даже выделен, и, когда в аквариум капали лишь чуточку этого вещества, среди рыб начиналась паника.

Особую роль играют запахи в жизни множества насекомых. Я видел в пустыне, с какой поспешностью слетаются к помету, оставленному верблюдом, жуки-скарабеи; видел, как быстро обнаруживают падаль жуки-могильщики.

Пчел и других насекомых – охотников за нектаром – растения привлекают опыления ради не только яркостью цветов, но также и запахом. (Вспомним шмеля, привлеченного даже вареньем.) Вся сложная жизнь общественных насекомых – пчел, ос, муравьев и термитов – регулируется почти исключительно запахами. Ульи стоят рядом, но пчелы летят только в свой дом, в чужой их не пустят – пропуском им служит запах. Матка начинает откладывать яйца, когда запах, разносимый по улью многотысячным семейством, ей сообщает: «Нас становится маловато». В свою очередь, запахи, исходящие от матки, которые пчелы быстро разносят в улье, побуждают их делать те или иные работы. Запаховая информация действует и в таинственной для нас жизни муравьиной семьи. По запаху тут тоже отличают своих от чужих, которые могут нагрянуть, чтобы пограбить колонию: утащить главную ценность – «муравьиные яйца». По запаху муравей находит еду, по запаховой дорожке даже в сумерках находит дорогу домой.

И особенно впечатляют фантастические способности некоторых ночных бабочек почувствовать по запаху полового партнера, находящегося на расстоянии в несколько километров.

Рекордсменами являются наши ночные бабочки сатурнии и некоторые виды павлиньего глаза, но «олимпийцами» считаются некоторые виды тутового шелкопряда. Феромоны (выделения половых желез самки) улавливаются самцом на расстоянии, в которое трудно было поверить.

Но опытами последних лет, с мечением самцов, доказано: каждый пятый находит самку на расстоянии в одиннадцать километров, а на расстоянии в четыре километра уже почти каждый второй.

Улавливают молекулы пахучих веществ самцы бабочек при помощи таких вот (смотрите снимок) разветвленных антенн. Одной молекулы феромона, попавшей на эту чувствительную конструкцию, уже довольно, чтобы самец возбудился, а два десятка молекул заставляют его полететь в нужную сторону. Но важно отмстить одну особенность: живой приемник настроен только на единственный запах, только его принимает, все остальное проходит мимо.

Живые антенны самца бабочки-шелкопряда.

У людей давно замечена таинственная связь между картинами, запечатленными зреньем, и запахом, который был доминирующим в этот момент. Помню, по пути в школу в доме приятеля я услышал крики: «Куликовы горят!» Выбежав, мы увидели: горит соломенная крыша соседнего дома. На крыше нашей избы стоял отец и, подхватывая ведра с водой, поливал готовую вспыхнуть солому. «Мишака, прыгай – сгоришь!» Отец быстро с крыши спустился, и она тут же взвилась кверху в огненном вихре.

Вернувшись из школы, я увидел наш дом без крыши. Поразил меня резкий, до этого незнакомый запах сгоревшей, политой водой соломы. С тех пор подойдешь где-нибудь в поле к куче сожженной весной соломы, прикроешь глаза и сразу видишь картину драматического пожара, увиденного в детстве.

По запаху знакомых духов вспоминаются встречи с любимым человеком (об этом знаменитый рассказ О. Генри «Меблированная комната»). А индейцы племени майя в момент какого-нибудь важного для юноши события давали ему понюхать сильно пахнущее вещество (забыл названье), и всю жизнь, почувствовав этот запах, человек сразу вспоминал картины важного, увиденного события… Каждый припомнит что-то подобное.

_{Фото из архива В. Пескова . 4 июля 2003 г.}

Уход из тайги

(Таежный тупик)

Неожиданная новость: из тайги домой, в Москву, к маме, к дочке и внучке вернулась женщина, пять лет делившая одиночество с Агафьей Лыковой.

Мы познакомились в первый год ее пребывания в Тупике. На вопросы: откуда? как? надолго ли? – собеседница ответила коротко: «Василий Михайлович, называйте меня Надей. О себе рассказывать надо долго. Много грешила. Потом одумалась. Поехала в Сибирь искать Бога, а точнее, как следует познать себя. Много всего повидала. А тут решила остаться…» Я не счел возможным лезть человеку в душу, полагая, что неожиданная «прихожанка» проживет тут недолго: жизнь городского человека в тайге отшельником – не каша с маслом. На моих глазах такого рода людей перебывало тут больше десятка. Неделя-другая, и удалялись немедленно, если залетал сюда вертолет.

Но Надя прижилась. Приспособилась к непростому характеру Агафьи, к строгой вере, втянулась в бытие, которое иначе как борьбой за существование не назовешь. Прилетавших сюда она сторонилась, но со мной была откровенной.

Несколько раз я снимал их вместе с Агафьей в огороде и на рыбалке, с ружьем в тайге. А на этом вот снимке мы видим троицу: Ерофей на протезе, Агафья, не убоявшаяся в этот раз фотографии, и рядом с ней вполне таежного вида Надежда.

Вся троица: Надя, Агафья и Ерофей.

Жизни «коммуной» тут не было с самого начала. Каждый жил «своим домом» – три избушки, три маленьких огорода, отдельно козы и куры, отдельно молились, но кое-что делали и совместно – ловили, например, рыбу, готовили дрова. Такой строй жизни тут я считал неизбежным и даже желательным – меньше ссор, трений и неувязок, меньше друг другу люди надоедают. Однако уединенная жизнь и при подобном укладе отношения обостряет, что хорошо известно психологам, знающим, что происходит в маленьких группах людей, удаленных в космос, живущих на северных или антарктических станциях или даже на лесных кордонах.

Женщины жаловались мне обе. Надежда немногословно, Агафья эмоционально – «часто и до большого доходим!». Виноватых в этом напряженном житье обнаружить было нельзя.

Каждый по-своему прав. Агафья могла пошуметь, даже постучать палкой о землю, Надежда предпочитала на день-другой удалиться в тайгу – «побыть одной». Ерофей в «бабские дела» не встревал – «попадешь между двух жерновов». Выслушивая всех, я думал о возможной развязке – Надежда из тайги «утечет».

Но минувшей зимой побывавший тут художник из Харькова Сергей Усик меня успокоил: «Замирились. Вместе за сеном на «старое место» ходят, вместе молятся, на Пасху праздничный обед учинили и пригласили нас с Ерофеем».

Я подумал тогда: замиренью способствовал там Сергей мягким своим характером и помощью в разных работах.

И вдруг две недели назад звонок от Сергея: «Мы с Надей вместе из тайги вышли. Я половину лета ждал вертолета, но его не было. Решил выходить пешком. А Надя вдруг говорит: «Я с тобой!..»

– «А где сейчас Надя?»

– «Да вот рядом стоит».

Стали думать, где встретиться. Надя говорит: «Давайте у памятника Пушкину – не разминемся».

И вот мы у памятника. Таежную схимницу я с трудом опознал: «Ты же вдвое помолодела!»

От комплимента Надежда вежливо отмахнулась, но понимала, конечно, что тут, в Москве, она совершенно другая. «А как Москва?»

– Ой, голова кругом идет – не все узнаю, да и от тайги еще не совсем отошла».

Надежда Небукина.

Часа два втроем – Надя, Сергей и я – беседовали у Пушкина на виду, за столиком под зонтом. На этот раз Надежда охотно о себе рассказала.

Родилась в Москве в 1961 году. Фамилия – Небукина. В годы учебы занималась спортом – входила в юношескую сборную команду по ручному мячу. На соревнованиях побывала во многих местах страны. «Пережив семейную драму, в 1991 году в смятении стала думать: кто я, зачем живу?

В поисках Бога добралась до Индии – была в Мадрасе, Бомбее». Там один старец ее вразумил: «Боли свои утолишь в уединении». «После этого с дочкой подалась я в Сибирь. Присматривалась к разным сектам. Дочка Анна там, на Заячьей заимке, прижила ребенка, но жить в тайге не захотела. Оставила девочку отцу-старообрядцу и уехала в Москву к бабушке. А я после этого пешком с проводниками добралась к Агафье. И тут житья моего ровно пять лет».

– Как жили, я знаю. А как решилась расстаться с тайгой?

– Всего не расскажешь. К тайге привыкла, и трудности меня не согнули. Но сложное дело – уединенье. Когда людям не на кого «собак спустить» – спускают на ближнего. Не виню ни себя, ни Агафью. Просто очень трудное житье у двух-трех людей в уединении. Мысль «уйти» стала постепенно меня посещать. А тут дошло письмо от мамы – старенькая, два инфаркта перенесла. Написала: «Наденька, могу умереть, тебя не увидев…» И дочка пишет: «О ребенке затосковала…» Рассказала я это Агафье. При первой беседе она ничего не сказала, но вижу, озаботилась сильно. А дня через три решительно заявила: «Благословенье на уход не даю! Ты из мира вышла, крестилась тут. Как можно?» «Но ведь мать, говорю, зовет…» На это Агафья не нашлась что сказать. А я сорвалась неожиданно.

Сергей решил выходить с Ерината пешком, и у меня вдруг мелькнуло: «Вместе!» Сказала об этом Сереже. Он не стал отговаривать. Вечером собрала я в заплечный мешок еду и все необходимое на дорогу. Уходить решили утром еще до рассвета, чтобы не было тягостного прощанья. Оставила на столе для Агафьи ласковую записку с благодарностью за приют. Сказала, что никакого зла на нее не держу, и попросила прощенья… Только Тюбик озабоченно гавкнул, когда мы в тумане стали подыматься на гору…

Сергей: – Двигались тайгой без дороги. Дело это нелегкое. Но заблудиться мы не могли: стоит подняться на какую-нибудь вершину – сразу видно, правильно идем или нет. Десять дней двигались. Ночевали под кедрами, сварив на костре ужин. Видели по пути глухарей, рябчиков, медведя и двух маралов. Надежда оказалась ходоком неслабым – ни разу не пожаловалась…»

– Пять лет в тайге… Какой опыт необычной, нелегкой жизни накоплен?

– О, многому научилась! Я ведь городской человек – подмосковного леса раньше боялась. У Агафьи первое время дальше реки не ходила. Но постепенно перестала тайги страшиться – уходила с ночевками на два-три дня за грибами, за ягодами, за сеном, за целебными травами.

Первый раз в руки взяла ружье и неожиданно стала охотницей. За год десятка три-четыре рябчиков добывала. Капканом однажды кабаргу изловила. Научилась ночевать у костра, научилась рыбу ловить, за огородом ухаживать, научилась управляться с топором и пилой, коз доить научилась и запасать для них корм, научилась кур обихаживать. Встречалась с опасностью: медведица на рыбалке однажды подошла на десять шагов… И научилась терпенью.

В уединенном житье с человеком другого склада это совершенно необходимо. Научилась неприхотливости – ешь перловку, сваренную на воде без масла, и думаешь: раньше ни за что бы в рот не взяла. А вот хлеб мы с Агафьей научились печь очень хороший – в Москве такого не знают… Чего больше всего хотелось? Людей! Сильно скучала по маме, по дочери, вспоминать стала: где-то растет моя внучка…

– Что испытываешь сейчас, вернувшись в Москву?

– Больше всего – какое-то облегчение, сознанье, что люди должны все-таки жить среди людей. Дочь у меня имеет в Москве хорошую работу. Съездила в Сибирь за своей дочкой. Та на заимке жила с бабушкой (отцовской матерью). Нас с Аней она не знала и поначалу не хотела знать. Но таежная бабушка сумела ей все хорошо объяснить, и вот сейчас мы все вместе.

– Счастливы?

– Не знаю, как и сказать. Но, думаю, случилось то, что должно было случиться.

– А как думаете, что там было утром, когда Агафья неожиданно поняла: на одного постоянного жильца в «усадьбе» стало меньше?

– Ну что… Побежала Агафья в избу к Ерофею, показала записку. Тот, почесав бороду, наверное, сказал: «Я ж тебе говорил…»

– Как у них сейчас там дела?

– Думаю, как обычно. На огороде в этом году все хорошо уродилось. Козы доятся, куры несутся. Но тяжело, конечно, Агафье и Ерофею – одна больная, другой – без ног.

– Надя, а вдруг захочешь вернуться?

– На житье – вряд ли. А в гости… В гости обязательно съезжу, когда все как следует утрясется. В уголке сердца до конца дней моих будут жить и Агафья, и Ерофей, и горы, и речка, и кедры. Это не шутка – пять лет трудной, незабываемой жизни.

_{Фото автора. 7 августа 2003 г.}

Льгов

(Окно в природу)

Упредим заблужденье: Льгов – это вовсе не Львов. И еще: Льгова два – один очень древний, находится на землях курских, там, где течет река Сейм. А этот Льгов (степное село на Орловщине) сделал известным Тургенев. Помните, с Ермолаем он приехал сюда поохотиться? Экспедиция их, живо описанная (прочтите о ней в «Записках охотника»), закончилась трагикомически. Плоскодонка («дощаник») хлебнула воды, и охотники вместе с владельцем лодки, стариком, имевшим во Льгове прозвище Сучок, оказались в воде. Забавный эпизод этот представлен читателям на фоне здешней природы, большого села и двух колоритных его обитателей, переживших бедствие вместе с заезжим барином и неизменным спутником его охотником Ермолаем. Это он «подбил» Тургенева поехать на пруд села, лежащего в ста верстах от Спасского-Лутовинова. И это ему подражал приятель мой, редактор детского журнала «Муравейник» Николай Старченко: «А поедемте-ка во Льгов!»

День был ясный, солнечный. Захотелось глянуть на село и на пруд. Возглавлявший компанию нашу директор Тургеневской усадьбы-заповедника Николай Ильич Левин сказал: «Едем!» И мы немедленно тронулись.

Дорога шла лесостепью. На непаханом поле вблизи от села в будяках и пожухших кустах конского щавеля бродило десятка два пегих коров, среди которых щипала траву оседланная лошадь с жеребенком. И увидели мы пастуха. Это был приветливый человек не то с Кавказа, не то с Востока. Оказалось: турок-месхетинец.

Он указал нам на близость Льгова: «Вон церковь видна за деревьями…» Еще мы узнали: в селе уже несколько лет живет с десяток семей «инородцев», занесенных сюда ветрами нашего времени…

Все внимание подъезжающих ныне ко Льгову со стороны Волхова поглощается церковью. Ее возродили недавно из полуразрушенной кирпичной «культи» и, надо сказать, на редкость удачно. Вряд ли даже изначально старинная церковь была так величественно хороша. Приземистый куб постройки соседствовал с колокольней. Сверканием белизны и золотом главок церковь со стороны гляделась лебедем, плывшим за полосою приземистых ветел и зажженных осенью кленов. Кованая ограда вокруг мощеной площади перед церковью была богатой и привлекательной. Проехав по селу и увидев его обветшалость, мы поняли: «Белый лебедь», еще не обкуренный восковыми свечами, появился тут стараниями орловской власти, потому что дорога из Льгова прямо у церкви поворачивает в Национальный парк «Орловское полесье», которым орловцы очень гордятся. Церковь как бы освещает въезд в лесные угодья, но, конечно, и селу кое-что достается от ее величавости. Селенье же, как многие села и деревеньки сегодня, выглядит выморочным и пустынным. В облике Льгова есть кое-что от лежащих рядом лесов – избы бревенчатые, всюду дрова, припасенные на зиму, грибы на нитках сушатся во дворах. Но и степь уже проглядывает кое в чем – в глаза бросаются колодцы с журавликами, погреба перед избами. Стайки гусей за гумнами предполагали речку или, может быть пруд, характерный для поселений в степи.

У въезда в село.

Пруд нас очень интересовал. Но кого ни спросишь, где он, пожимают плечами: «Не знаем…»

– «Но Тургенев же был во Льгове…»

Кое кто и Тургенева тоже не знал. «Сходите в магазин, поговорите с Алексеем Владимировичем Демидовым. Он должен знать».

Мы сразу поняли: продавец продовольственной лавки во Льгове – лицо авторитетное, уважаемое.

Нас он встретил приветливо и нисколько не походил на обычно вороватого человека торговой точки. Покупателей в лавке не было. «Что же, весь день так сидите?» – спросили мы после знакомства. «Да нет, заходят. Кому хлеба, кому маслица, ну и, разумеется, это, – продавец указал на разнокалиберную батарею бутылок. – Безденежье! Вон, гляньте в окошко, новая библиотекарша Люба Ранжева пошла. Высшее образование. А знаете, сколько она получала в заменившем колхоз акционерном обществе? Триста рублей. Муж получает побольше, но ненамного. Двое детей. Часто ли могут они заглянуть в магазин?»

Разговор наш долго не прерывался никем. Узнали мы: добрейший Алексей Владимирович в продавцах уже тридцать пять лет. «В тюрьме не сидел, потому что свои карманы с чужими не путаю». Касаясь жизни во Льгове и окрест его.

Алексей Владимирович сказал: «Вот вам один только факт. Мне – пятьдесят пять. Вроде как юбилей. Почетную грамоту привезли. А знаете, какую премию отвалили? Не смейтесь – 50 рублей! Как говорят по телевизору, комментарии излишни».

Алексей Владимирович знает историю здешнего края. Назвал несколько колоритных русских фамилий: Крестовоздвиженский, Сумароков, Апухтин, Акатов. Свою фамилию в этот же ряд поставил. Читал, конечно, Тургенева, но где находится пруд, на котором случилась потеха с охотниками, Алексей Владимирович тоже не знал. «Даю совет: к библиотекарше Марии Петровне Чекулаевой загляните. Она должна знать».

Но Марии Петровны ни на службе, ни дома не оказалось. «Сдает библиотеку. Ушла в другую деревню уточнять, за кем что числится, – сказала дочь Марии Петровны. – Заходите поближе к вечеру».

Чтобы скоротать время, решили увековеченный Тургеневым пруд поискать сами и по лесной дороге добрались до самых границ заповеданного «Полесья», но зайти за ограду нам расхотелось. Рядом шло сооруженье растущих ныне со скоростью грибов кирпичных дворцов, никак не вязавшихся с назначением заповедника, и мы повернули обратно во Льгов, бросив якорь у дома библиотекарши.

Она появилась раньше урочного времени. Оказалось, друг мой из «Муравейника» студентом журфака в Орле был на практике, писал о Марии Петровне очерк в газете. Сейчас двое людей узнали друг друга и под шипение сковородки с грибами обратились к бурным воспоминаньям… Потом мы прошли в сиротскую библиотечку рядом. В ней же помещался и местный «музей», в коем насчитал я четыре всего экспоната: прялка, глиняный горшок, старинный утюг и железный безмен.

Прослужив во Льгове библиотекарем сорок девять лет, пережив оккупацию немцев, расстрел отца-партизана и видавшая всё, что было тут хорошего и плохого, Мария Петровна действительно о селе знала всё. Она показала, где жил дед Сучок, показала у церкви местечко, где мог сидеть, ожидая неугомонного Ермолая, Тургенев. Сказала, что после войны в селе было восемьсот дворов, сейчас осталось сто десять.

«А теперь пойдемте к пруду…»

Оказалось, пруд был поблизости, но о нем, поглощенном зарослями лозняков, ольшаника, черемухи, крапивы, плетями ежевики, «бешеного огурца», хмеля и всего, что вырастает на месте прудов и озер, все позабыли. Но по сторонам непролазных сейчас «амазонских дебрей» угадывались берега когда-то немаленького водоема.

Тургенев пишет: «На этом-то пруде, в заводях или в затишьях между тростниками, водилось и держалось бесчисленное множество уток всех возможных пород… Небольшие стаи то и дело перелетали и носились над водою, а от выстрела поднимались такие тучи, что охотник невольно хватался одной рукой за шапку и протяжно говорил: фу-у!» Охота удачно тут началась, но скоро закончилась. Лодка пошла ко дну. Охотники, сопровождаемые дедом Сучком, двинулись к берегу».

Ермолай «достал под водой из кармана веревку, привязал убитых уток за лапки, взял оба конца в зубы и побрел вперед…

Иногда вода доходила нал» до горла, и раза два бедный Сучок, будучи ниже всех нас ростом, захлебывался и пускал пузыри». Это было тут сто пятьдесят с лишком лет назад. Сейчас вода нигде не блестела. Захотелось все же узнать: сохранилась она где-нибудь в зарослях? «Ох, не застрять бы!» – испугалась любезная Марья Петровна, глядя на мою отвагу постигнуть тайну погружавшихся в темноту зарослей. Лезть в них было и впрямь рискованно. Но как же иначе?

Я брел, с трудом выдирая ноги из цепких капканов растений, и подавал друзьям голос, что покамест жив. Без настойчивости и Америка не была бы открыта. Выбиваясь из сил, я добрался наконец до воды. Она светилась тут, похожая на обширную прорубь в покрывале из плотной желтеющей зелени. В воде отражалась заря, и по красному зеркалу резво плавал небоязливый маленький куличок. «Михалыч!» – кричал редактор «Муравейника», боясь, что в сумерках придется меня извлекать из трясины. Но твердь под ногами доходила до самой воды.

Постояв, сколько можно, у остатков большого пруда, хранившего память о временах уже очень далеких, я заметил погрызы бобров и услышал шорохи кого-то, потревоженного в камышах.

«Возвращаюсь!» – протрубил я спутникам и стал выбираться из зарослей.

«А у вас тут бобры», – доложил я Марье Петровне. Но это не было для нее новостью. «Да, однажды весной на льдине видела древогрыза. Живут И утки к этому месту вечером прилетают…»

В ожидании уток мы постояли на давнем берегу пруда. Лебедем белела в сумерках церковь. Прогнал коров, качаясь в седле, турок-месхетинец. На иномарке укатил из церкви бородатый, но не старый духовный пастырь льговчан. На велосипеде поехала домой новая библиотекарша Люба Ранжева, пешком из медпункта пошла в соседнее село фельдшерица. И вышел проститься с нами работник прилавка, милый Алексей Владимирович Демидов.

Послушав уже в темноте кряканье уток, взяли курс мы на Мценск. Километров пять или семь ехали в плотном дыму – на полях жгли кучи оставленной на пшеничном поле соломы. Свет фар иссякал в двадцати шагах от машины, а по сторонам в дыму плясали огни дразнящих и тревожных костров. А покинув дымную полосу, машина понесла нас к Мценску, как птица.

Тургенев в своем тарантасе два дня ехал до Льгова. Мы одолели дорогу за два часа. Скорости сделали землю меньше, чем она казалась людям еще недавно. А из космоса глянуть: Земля и вовсе похожа на хрупкий шарик, висящий на новогодней елке. Но если пешком, то маленьким шар не покажется. Травы, леса, земля в мышиных и лисьих норах, озера, реки, стареющий пруд, приютивший куликов и бобров. И дороги, дорога…

До свидания, Льгов!

_{Фото автора. 17 октября 2003 г.}