Текст книги "Спецвыпуск: Миссия Будильник (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Глава 4

– Нужны мне от Платона приветы как козе – баян, – заявила Брюнхильда.

– Ну, ну… Цыпа, ты язычок-то прикуси. При живом муже нагуляла, – кивнул щуплый на Понтия, – а ещё в позу становишься. Радоваться нужно, что муж от тебя не отказывается. Отсидит своё, выйдет – поговорите. А до тех пор он меня попросил, чтобы я за тобой присматривал. Ты не боись, я тебе ничего не сделаю. Если кто подкатит – так и говори, что за тобой Щавель приглядывает, все вопросы к нему. Ну и, это… С мужиком жить тоже негоже. Да, мужик? Сам-то не сообразил, что на чужой каравай рот не разевай, а? – Щавель хлопнул дядю Гену по плечу. – Давай, пакуй манатки и катись.

– А не пошёл бы ты сам отсюда? – выдвинул дядя Гена встречное предложение.

– У-у-у, как разговор-то повернулся! Малыш, вытащи господина на улицу, мы с ним там по-мужски переговорим, чтобы даму не пугать.

– Не трогайте его! – подскочила Брюнхильда. – Да кто вы вообще такие, чтобы мне…

– Сядь, – срезал её Щавель. – В мужские дела не лезь. Место своё знай. А то ведь я Платону могу сказать, что ты нечаянно на ножик упала. Раз пятнадцать. Пол помыла, скользкий был.

Амбал по кличке Малыш положил руку на плечо дяди Гены. Тот встал и повернулся к выходу. Дядя Гена был взрослым и опытным. Он прекрасно понимал, что драке – быть, и что в этой драке ему не выстоять, а может, и не выжить. Но не считал это поводом разносить общую кухню. На улице действительно будет удобнее. А согласно славянским поверьям, и душа в открытое небо, без потолка, легче и охотнее улетает.

Поэт тоже был опытным, пусть и не настолько взрослым, как дядя Гена. Он как упал в прихожей – так и лежал, имитируя потерю сознания. А что? Одного взгляда на Малыша хватило бы любому вменяемому человеку, чтобы понять: ловить тут нечего, если у тебя нет дробовика. Поскольку Господь не осчастливил поэта дробовиком, он притворился мёртвым. Впрочем, на него никто не обращал уже внимания и за мужика его никто почему-то не считал, хотя именно он таковую роль в отношениях с Брюнхильдой недавно исполнял, в отличие от дяди Гены, который страдал сейчас ни за что.

Малыш толкнул дядю Гену в спину, направляя его на выход, куда тот и без того стремился. Что ж, бывают такие люди, которые полагают необходимым вмешиваться в процессы, прекрасно и без них налаженные, чтобы создавать иллюзию собственной полезности. Автобус, отъезжающий от остановки толкать, например.

И тут за спиной Малыша появилась Диль.

Без лишних слов она врезала амбалу ногой под коленку. Тот вскрикнул и рухнул на оба колена. Диль схватила его за жиденькие волосы, рывком оттянула голову назад и ребром другой ладони долбанула куда-то в область горла. Глаза Малыша закатились, и он обрушился уже абсолютно, лишившись сознания.

Щавель сориентировался молниеносно, однако не в ту сторону. Бывают, знаете, такие люди, которые, увидев несущийся на них со скоростью выше сотки грузовик, задорно кричат: «А ну, кто первым свернёт⁈»

Щуплый бандит схватил со стола нож, которым Брюнхильда нарезала хлеб, и попытался воткнуть его в спину Диль. Та плавным движением перехватила его руку, выкрутила. В сопровождении сдавленного крика нож выпал и вонзился в половицу рядом с головой лежащего Малыша.

– С-с-с-су-у-у-у… – вопил Щавель, выгибаясь так, будто осознал, что всю свою жизнь жил неправильно, и чтобы сохранить к старости хоть какие-то двигательные функции, самое время заняться йогой.

Наверное, он хотел сказать: «ка», но не успел. Так его вопль и остался постыдным признанием в неслучившемся конфузе. А не успел он потому, что Диль заговорила холодным тоном:

– Ещё раз сюда придёшь – убью. Пришлёшь кого-то – убью обоих. Я тебя запомнила и найду, не спрячешься. Платону передашь сообщение от моего хозяина, запомни дословно, за каждую ошибку я буду ломать тебе палец: «К Брюнхильде не лезь. Если она захочет, чтобы ты к ней вернулся – даст знать сама. Хватит женщине жизнь портить. Все ошибки совершают, и жизнь каждого наказывает, вовсе не обязательно самому трудиться». Повтори!

– С-с-с-су-у-у-у…

– Мизинец или указательный?

– Да понял я! Пусть к бабе своей не лезет, пока сама не попросит!

– Ты должен был запомнить дословно. Повторяю…

Пять минут спустя Щавель повторил слово в слово всё, что от него требовалось. К этому моменту потянулся и проснулся Малыш, и оба незадачливых рэкетира покинули гостеприимные стены.

– Их счастье, что я легко сознание теряю, – сообщил, поднимаясь, поэт. – Уж у меня бы так легко не отделались.

– Может, оно и к лучшему, – сказал дядя Гена. – Что б мы потом с телами делали…

– Я бы помогла избавиться от тел, – сказала Диль. – Есть много способов.

– Ты ведь говорила, что никому не причинишь вреда, – вспомнила Брюнхильда.

– Да. Но я прилетела к хозяину, описала ему ситуацию, и он дал разрешение.

Маленький Понтий вышел из-за стола, приблизился к Диль и обнял её. Фамильярка вздрогнула, погладила ребёнка по голове.

– Научи меня драться, – попросил Понтий.

– Я… не умею драться. Я просто сильная и быстрая.

– Я тоже хочу стать сильным и быстрым!

– Ты ведь просто человек. Даже если станешь самым быстрым и сильным среди людей, я всё равно буду сильнее. И быстрее.

– Но я не хочу с тобой драться. Только с негодяями. Чтобы маму защищать.

* * *

Проснувшись утром, Брюнхильда зевнула, открыла глаза и увидела сидящую на подоконнике Диль. Фамильярка выглядела как котёнок под дождём: несчастной и покинутой.

– Ты чего? – удивилась Брюнхильда.

– Последний день.

– Какой последний… А, да. Ну и хорошо. К хозяину вернёшься. Или он у тебя сволочь?

– У меня самый лучший хозяин в мире!

– А чего тогда нос повесила?

– Я так и не пригодилась тебе. А хозяин надеялся, что я тебе жизнь изменю.

Брюнхильда хмыкнула и встала. Подошла к подоконнику.

– Много хочет твой хозяин, вот что скажу. Чтобы человеку жизнь изменить, надо, чтобы человек изменился. А как ты его изменишь, когда он сам не хочет? Может, и хочет, но не будет…

– А ты хочешь измениться?

– А ты думаешь, я, дура такая, сама себе сильно нравлюсь? Думаешь, не понимаю, что сама себе всё это устроила? Мы с Платоном, вообще-то, душа в душу жили. Слова худого мне ни разу не сказал. Если б не надурила, так и жили бы…

– Тогда Понтия бы не было.

– Был бы. Только от Платона.

– То был бы не Понтий.

– Ну и что ты хочешь сказать? Что я всё правильно сделала?

– Нет, конечно. Я хочу сказать, что правильные поступки надо совершать в настоящем, а не в прошлом.

– Легко сказать, да трудно сделать. Что ж я, виновата, если мне любой мужик только подмигнёт – и я себя не помню!

Диль размышляла секунд десять, после чего спрыгнула с подоконника. Её холодная ладонь схватила запястье Брюнхильды.

– Едем!

– Куда?

– К другу.

– Мне ж работать надо!

– Не надо, я в обед всё перестираю.

– А Понтий?..

– Дядя Гена его с собой на работу возьмёт.

* * *

За прошедший год Серебряков аклиматизировался и вновь перешёл с ранних подъёмов на ранние отбои. Ложился он часов в пять утра, просыпался, как следствие, после полудня и до двух часов точно был не в кондиции. Соображал туго, избегал важных решений и сторонился людей. Только в эти часы он мог нормально общаться с матушкой, потом же у них начинались конфликты по поводу грядущего бракосочетания.

Матушка упиралась как живая и втюхивала сыну, что ничего хорошего не выйдет из мезальянса. Что любовь – это такой себе повод для создания семьи. Что, наконец, никто не запрещает Вадику иметь любовницу, хоть трёх, а жениться стоит на достойной женщине, которая, к тому же, не была замечена в убийствах представителей рода Серебряковых.

– Взять хотя бы ту Кунгурцеву, на которой твой Дмитриев женится! – кричала матушка. – Вот прекрасная была бы жена! Аристократка, скромная, с положением в обществе. Приличная женщина!

– Я вас, матушка, признаться, не понимаю. Вы что же хотите, чтобы я у друга женщину отбивал?

– Во-первых, ну какой он тебе друг, без роду без племени. Во-вторых, Кунгурцеву я для примера привела. Мало ли подходящих аристократок! Что тебе это чудище морское покоя не даёт? Да по ней тюрьма плачет!

Дальше Серебряков снова и снова объяснял матушке, что Прасковья ни в чём не виновата, что она, напротив, жертва вероломства одного из Серебряковых, что убивала не она, а та монстрическая сущность, которая в ней благодаря вероломству пробудилась, и сама даже того не помнит, и что свадьба, помимо прочего, хороший способ окончательно восстановить историческую справедливость и пофиксить негатив при помощи позитива, победить вековую ненависть искренней любовью.

Матушка была неумолима. Аргументы она не воспринимала, да и были они, откровенно говоря, весьма слабенькими с точки зрения формальной логики.

Диль с Брюнхильдой приехали к полудню. Серебряков уже полчаса как соскрёб себя с постели и теперь сидел за завтраком, пытаясь понять, что с ним не так, и почему он проснулся ни свет ни заря.

– Это пока тебе кажется, что вы с нею душа в душу жить будете, – жужжала матушка. – Как поженитесь – тут-то ты и взвоешь. Нужна тебе сто раз такая, которая в глаза глядит, будто щенок побитый. Породы нет, гордости нет.

– Да, матушка, – покорно говорил Серебряков.

– Жениться на ровне надо. Богато одарённой. Чтобы и дети сильными магами получились. А эта твоя Прасковья – что? Дар еле теплится, ни на что не способна! Думаешь, дети в тебя пойдут? Нет, сынок, дети всегда посерёдке будут между двумя родителями, и это в лучшем случае. Представь, приводишь ты сына в академию, а у него едва-едва пара Мережковских. У Серебрякова! Вообрази, как над ним потешаться станут. Позор! На весь город позор, на всю страну! У Соровского сын будет с шестью Мережковскими, а у тебя – с двумя!

– Да, матушка.

– Отмени, отмени ты эту свадьбу, прошу я тебя. Дадим ей денег, много дадим. Дом ты ей уже купил. Не пропадёт! Найдёт себе какого-нибудь мужа, красотой-то её бог не обидел.

– Да, матушка, спасибо, выпью.

– Чего выпьешь?

– Кофию вторую чашку.

– Да что ж такое-то! Слушает, а не слышит.

– Без сахара, матушка.

– Кофейник перед тобой стоит!

– Это вопрос перемежающийся.

Матушка махнула рукой. Сын говорил с кем угодно, только не с ней, и вряд ли это можно было как-то изменить.

В дверь позвонили. Гордый лакей прошуршал к прихожей отворять. Спустя минуту вошёл в столовую.

– К господину Серебрякову визитёры.

– Кто такие? – спросила матушка.

– Фамильяр господина Соровского с женщиной, мне не известной.

– Пусть придут через два часа.

– Соровский⁈ – дёрнулся Вадим Игоревич. – Пусть войдёт, приму сейчас же!

– Проснулся! – всплеснула руками матушка. – Я с тобой уже битый час разговариваю, а ты мне только мычишь невразумительное. Как про Соровского услышал – так проснулся!

– Доброго утра, матушка. Соблаговолите, прошу, объяснить, сколько я кофию выпить успел?

– Одну.

– Так и ощущается. Необходима вторая.

Серебряков схватил кофейник и под печальным взглядом родительницы наполнил чашку. Лакей озадаченно стоял. Метнув на него взгляд, Серебряков разозлился:

– Чего ждёшь? Сказал же: проси!

– С вашего позволения, господин, господина Соровского там нет. Только его фамильяр и неизвестная женщина.

– Матушка, это становится невыносимым. Простейшее указание слуге приходится повторять трижды – трижды! – прежде чем оно будет исполнено. Я настаиваю на том, чтобы заменить весь штат.

– Вот женишься на своей Прасковье, станете жить вместе – и нанимай каких угодно слуг. А моих не тронь.

Лакей вздохнул с облегчением и поторопился к двери.

В столовую вошли Диль и Брюнхильда. Последняя вся была съёжившейся, на неё явно давила роскошная обстановка. Этот особняк в представлении Брюнхильды был самым настоящим дворцом. Она не сомневалась, что эти богатые люди, сидящие за столом, сей же миг её вышвырнут прочь.

Матушка Серебрякова высокомерно отвернулась, а Вадим Игоревич встал и сделал широкий жест.

– Доброго утра и прошу к столу, разделите с нами завтрак. Матушка будет очень – очень! – рада.

– Я всегда рада, – процедила сквозь зубы матушка, но не повернула головы.

– Благодарю, – сказала Диль и подтолкнула Брюнхильду к столу. – Но мы пришли по делу.

– Что опять затевает Александр Николаевич?

Брюнхильда села. Откуда-то как по волшебству появилась прислуга. Перед гостьей поставили тарелку с овсяной кашей, украшенной разрезанной пополам ягодой клубники.

– Хлеб, масло, – рассеянно махнул рукой Серебряков. – Кофе я вам налью, вот, прошу…

– Спасибо, господин, – пискнула Брюнхильда.

Кусок ей в горло лезть не хотел категорически, но оскорбить такого великого человека отказом она бы не посмела и мужественно начала есть.

– Это инициатива не хозяина, а моя личная, – заговорила Диль. – Вы, Вадим Игоревич, насколько я помню, владеете искусством гипноза, подвергали ему господина Прощелыгина.

– Умею, – кивнул Вадим Игоревич. – А чего вы хотите добиться?

– Изменить деструктивные установки, снижающие уровень жизни Брюнхильды.

Серебряков моргнул.

– Деструктивные установки?

– Да.

– Кгхм… Впервые сталкиваюсь с такой формулировкой.

Неудивительно. Вадим Игоревич ведь не читал книг из других миров.

– Впрочем, думаю, понимаю. А о каких именно установках идёт речь?

– Сексуальная распущенность, неумение сказать «нет».

– Вот! – поднялась матушка с торжествующим видом. – Вот с чем тебе придётся иметь дело, если ты женишься на этой своей Прасковье! Люди низшего сословия не знакомы с законами чести. О, я понимаю, все эти сказки о прекрасных принцессах, что получаются из бедных тружениц! Сказки и есть сказки, возлюбленный мой сын! Жизнь проще и куда более жестока. Больно в итоге будет тебе, и тогда ты вспомнишь мои слова!

– Так, это делается невыносимым. Матушка, я вынужден вас просить оставить нас наедине. Это секретный разговор государственной важности.

– Госу… Ах, вот как!

– Именно так, матушка. Вы знаете, что я связан присягой и не принадлежу себе. Сейчас я услышал пароль, означающий, что разговор касается секретных государственных дел, и посторонние не могут при нём присутствовать.

Матушка была гордой женщиной, она не стала спорить. Вздёрнула нос и величавой поступью удалилась из столовой.

Как только за ней закрылась дверь, Серебряков театральным жестом вытер несуществующий пот со лба.

– Прошу простить. У нас с матушкой непрекращающийся спор по одному вопросу. Что до этих так называемых деструктивных установок, то с вашего согласия, госпожа Брюнхильда, сделаем. Согласие должно быть письменным, я прикажу подать чернила и бумагу.

Серебряков поднял со стола серебряный колокольчик и позвонил, вызывая слугу.

Глава 5

На обратном пути в повозке Брюнхильда сидела молча, прислушиваясь к своей обновлённой сути. Она пока не могла сказать наверняка, постигли её какие-то перемены или нет. Требовались эксперименты. На эксперименты не тянуло совершенно. Наверное, это было хорошо.

– Я отправлюсь стирать, – сказала Диль. – Если не нужна ни для чего больше.

– Давай заберём Понтия. – Почему-то Брюнхильде сейчас не хотелось оставаться одной.

Приехали к сапожной мастерской. Внутри пахло кожей и перегаром. В большом помещении трудилось человек десять. На столах лежали кожи. Где-то шумела специальная швейная машинка. Дядя Гена, стоя перед верстаком, приколачивал готовый верх сапога к колодке. Понтий, сидя на стуле, перебирал слои кожи, которым предстояло стать подошвой.

– Можешь варом намазывать, – сказала дядя Гена, не замечая визитёров. – Только осторожней, горячий!

– А зачем – варом?

– Чтобы вот эти все тоненькие подошвы склеились в одну толстую.

– Но ты же шить их будешь!

– Верно, Понтий, буду. Да только совсем плотно ведь не сошьёшь. Будет между ними грязь попадать, вода. И не вымыть путём. Гнить начнут, вонять.

– Гадость…

– То-то и оно, что гадость. Потому варом проклеим, а потом прошьём. Хорошие сапоги выйдут, сносу не будет.

Брюнхильда наблюдала эту сцену с какой-то отрешённой улыбкой. С этой же улыбкой повернулась к Диль.

– Слушай, фамильяр. А ты можешь разузнать, как развестись с человеком, который в тюрьме сидит?

– Да, я поговорю с господином Жидким, думаю, он подскажет, как это всё наилучшим образом устроить, и поспособствует.

– Жидким? Это… главный прокурор?

– Да, Фадей Фадеевич Жидкий.

– Поговори, пожалуйста.

– Хорошо. Потом стирать стану.

И Диль испарилась.

* * *

Когда вечером Диль появилась в общей кухне с пакетом документов и сумкой кубиков, там происходило нечто торжественное. На столе стояли свечки, посередине кривенький, но очень аппетитный притаился торт, рядом с которым гордо высилась бутылка из тёмного стекла.

Как истинный фамильяр, знающий своё дело, Диль не обратила на это никакого внимания.

– Вот все необходимые бумаги, вам только подписать, – сказала она Брюнхильде.

– Спасибо! Ты садись.

Диль села за стол. Все были тут: Понтий, дядя Гена и даже хмурый поэт, продолжающий дуться на Диль за то, что она передала ему честную критику Прощелыгина.

– Сегодня мы прощаемся, – сказала Брюнхильда.

Дядя Гена наполнил три кружки из бутылки.

– С кем? – спросила Диль.

– С тобой.

– Эм… Ну, да…

– Хотелось это отметить.

– Мне нельзя ни пить, ни есть.

– С собой забери. Гена, а ты чего же?

– Я – чайку, – махнул рукой дядя Гена.

– Ну, в честь праздника же!

– Нет, Хильда. У меня этот праздник потом год не закончится.

Диль отметила, как в их разговорах Брюнхильда превратилась в Хильду, а дядя Гена – просто в Гену. Что-то ещё изменилось. Во взглядах, в интонациях.

– Ну, ладно. – Брюнхильда поднялась. – Спасибо тебе, Диль, за всё.

– За что? – вздохнула фамильярка. – Я ведь так ничего и не сделала.

– Скажешь тоже! А клопов кто вывел?

– Хозяин.

– От бандитов кто отбился?

– Да это же ерунда…

– Меня от… в общем, кто вылечил?

– Господин Серебряков.

– Всю работу кто за меня переделал?

– Завтра у вас всё равно будет такая же работа.

– Ну и что? А я люблю свою работу.

– Правда? – Диль сверкнула на Брюнхильду фиолетовыми глазами.

– Конечно, правда! Моя работа: делать грязное – чистым. Устаю, бывает, не без того. А кто не устаёт!

– Я…

– За тебя, Дилемма Эдуардовна!

Все встали и подняли кружки. У Понтия и дяди Гены в кружках был чай.

– Сходил я на это собрание, – буркнул невпопад поэт. – В жизни не видел более ужасающего сборища. Сплошь бездари и недоумки, мнящие себя гениями. Написал о них поэму.

– Покажите, – потребовала Диль.

* * *

В первом часу ночи господин Прощелыгин пребывал в штанах и вообще в полном облачении. Он гулял по центру города с Настей, наслаждаясь теплом, обильной алмазной иллюминацией и, собственно, Настей, подобно наивному отпрыску света, резвящемуся в иллюзорных потоках этой так называемой жизни.

– Серьёзно? – спросил он, когда Диль протянула ему тетрадный листок.

– Я оценила этот опыт гораздо выше, чем всё, что было раньше.

– Серьёзно, сейчас?..

– Посмотри, – толкнула Настя в бок Акакия. – Не будь таким букой.

– Речь не о том, бука я или нет, хотя мне, безусловно, скорее импонирует это звание, чем слава рубахи-парня. Речь о том, что сие существо всё более назойливо вторгается в мою личную жизнь! И я вынужден буду просить Александра Николаевича ограничить это безумие.

– Господин Прощелыгин, я знаю, что от меня одни неприятности, и я совершенно бесполезна. Обещаю, что больше ни разу не потревожу вас по своей инициативе. Мне впервые доверили полностью самостоятельный проект, и я его провалила абсолютно, но люди совершенно не виноваты в моей некомпетентности. Я бы хотела, чтобы они хотя бы не жалели о том, что я мелькнула в их судьбах.

– Вы невыносимы! – Акакий вырвал листок из руки фамильярки и подошёл к ближайшему фонарному столбу. – Неужели вам неизвестно, что в ответ на мои выпады следует потешаться, ну или хотя бы игнорировать их вовсе? Неужели вы хотите, чтобы я из мрачного безвредного комического персонажа превратился в тёмного властелина вселенной? Уверяю, вы этого добьётесь, ведь короля играет его свита.

– Зачем ты так с собой? – возмутилась Настя. – Вовсе ты никакой не комический персонаж!

– Знаю. Я – тёмный властелин вселенной. Но об этом должны знать лишь мы с тобой, а всем остальным вовсе не обязательно подыгрывать. Ну что ж, здесь, по крайней мере, выдержан ритм. Рифмы строгие, местами избыточно. Глагольных нет. Как будто бы прослеживается общая идея. Выпуклые образы… Да, совсем другой уровень. С этим можно работать, если вы настаиваете. Не думаю, что русская и мировая словесность многое потеряют без этого опуса, однако и ущерба им он не нанесёт.

– Вы его напечатаете?

– Я ничего не печатаю. Предложу редколлегии, намекнув, что господин Соровский хотел бы увидеть это стихотворение в журнале…

Диль обняла Прощелыгина, прижавший щекой к его груди. Сжала так, что Прощелыгин засипел. И исчезла.

* * *

– Вот и всё, хозяин, – сказала Диль, очутившись у меня в спальне. – Я закончила.

Я ничего ей не ответил. Я спал. А вот Танька, у которой нервная система уже готовилась к тому, чтобы подскакивать ночью по малейшему шороху, проснулась и села в кровати, увидев силуэт Диль на подоконнике.

– Ты почему такая? – прошептала Танька, ощутив идущие от фамильярки волны мрачного отчаяния.

– Я самый бесполезный в мире фамильяр. Ничего не смогла сделать сама. И… и меня даже ни о чём таком не просили. Я думала, что за три дня сделаю Брюнхильду счастливой, полностью изменю её жизнь! Думала, что мне и трёх часов хватит. Но получается, что я умею делать только всякую бессмысленную ерунду, а хозяин просто хвалит меня ни за что, потому что он очень добрый.

– Ты с чего это всё взяла? Так, пойдём-ка вниз.

Внизу, в столовой, корпел над своими мемуарами доктор Снуль. Увидев хозяйку в ночной рубашке и в сопровождении фамильяра, он дёрнулся было, но никто не обратил на него внимания, и доктор просто сидел, слушая разговор, с карандашом в правой руке.

– Рассказывай, – потребовала Татьяна, сев на своё обычное место.

– Да что там рассказывать… – Расстроенная Диль уселась напротив. – Всё, что она просила, в итоге сделали другие люди. Хозяин, Серебряков, Жидкий, Прощелыгин… И всё осталось как было. А они мне ещё подарили кружку с вином и кусок торта! Которых я даже не заслужила.

– Диль, ты мне всё полностью расскажи, я вообще не очень понимаю.

Выслушав историю несчастной фамильярки, Танька тихонько рассмеялась.

– Знаю, я смешная, – надулась Диль.

– Конечно, смешная. Диль, ты правда не понимаешь, что всё сделала именно ты? Представь, что Брюнхильда пришла бы к Серебрякову одна, без тебя.

– Её бы на порог не пустили. Да и не пошла бы она, даже не подумала, что так можно.

– А ты подумала. А клопы? Кто придумал Сашу привести? Снова ты!

– Ну и что? Ничего ведь не изменилось! Совсем! Когда хозяин сказал придумать магические светильники, я придумала, и изменился весь мир.

– Так может, дело не в том, кто исполняет, а в том, кто просит?

– Брюнхильда – тоже очень хорошая женщина. Не хуже хозяина. Я, конечно, не хочу сказать, что хозяин – женщина…

– Так я и не говорю, что она – хуже. У неё просто другая жизнь, другие обстоятельства. И ей в голову не придёт менять мир. Всё, чего она хотела, – это немного счастья. Теперь у неё это счастье будет. Благодаря тебе.

– Где же это счастье, Татьяна Фёдоровна?.. Она с ребёнком снимает жалкий угол, который, к тому же, делит с двумя чужими мужчинами.

– Мне кажется, что один ей уже не совсем чужой.

Диль задумалась и хмыкнула.

– Он алкоголик и старше её лет на восемь.

– Александр Николаевич трудоголик-тунеядец и старше меня лет на восемь. Я кажусь тебе несчастной?

– Это другое. У вас… дом большой. Не знаю… Глупо звучит. Мне грустно!

– Диль, мы ведь не в сказке живём. Все не могут иметь всего. И если бы можно было сделать человека счастливым, просто купив ему большой дом, жизнь была бы очень простой штукой.

– Это называется синдромом самозванца, – ввернул Снуль. – При этом синдроме человек – или фамильяр – не может адекватно оценить свои заслуги. Он полагает себя абсолютно бесполезным, а всех окружающих – заблуждающимися на его счёт. Связано с завышенными ожиданиями от себя, не имеющими никакой правдоподобной основы.

– Действительно, ты слишком многого от себя ожидала, Диль.

– Но хозяин зачем-то ведь меня послал туда! Он, верно, на что-то рассчитывал. На что-то большее, чем просто двое бедных людей, улыбнувшихся друг другу за скромной трапезой.

– Это не так уж и мало, мне кажется, – сказал я, входя в столовую с кружкой и тарелкой. – Вообще, я проводил эксперимент. Мне было интересно, чего сможет достичь человек, получив на три дня огромную магическую силу. Это из разряда «дай человеку удочку, но на три дня». Одна половина меня считала, что будет трагедия, что человек погибнет, погребённый под лавиной порока. Другая половина думала, что не изменится ровным счётом ничего. Ведь не будет взявшихся ниоткуда денег, не вырастут из-под земли дворцы. Человек попользуется силой, да и забудет.

– Так и вышло, – буркнула Диль.

– Вышло, насколько я успел вникнуть, иначе. Жизнь Брюнхильды изменилась, и ты в этом помогла. Но самое главное, что Брюнхильда сама хотела изменить свою жизнь. Только между нею и её целью был ров с водой и крокодилами. А ты, Диль, стала мостиком. Кстати говоря, почему у нас в спальне на подоконнике стояли вот эта непонятная кружка с вином и сей кусок торта?

– Это мне Брюнхильда подарила.

– Значит, женщина, которая едва сводит концы с концами, дарит тебе кружку, вино и торт, и ты считаешь, что была ей совершенно бесполезна?

– Она это наверняка из жалости…

– Ну да. Вот только ей-то и жалеть бессмертного всемогущего фамильяра, находящегося на службе аристократа…

– У!

– Это даринкина фишка, не воруй. Давай, накормлю тебя твоими подарками, и спать. Мне завтра целый день бездельничать, между прочим, а я тут с тобой часы сна теряю. Давай, глоток за государя императора, ложечку за Елизавету Касторовну…

– Хозяин! А можно я буду её иногда навещать и помогать?

– А когда было нельзя? Помогай кому хочешь, только не Зиновьеву. Не люблю я его.

Диль улыбнулась и открыла рот, принимая ложку с тортом.